Thursday, December 20, 2018

Советский социализм — смесь тюрьмы и детского сада /from Chernobyl Prayer, part 11

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 10

...в истории они останутся вместе — крушение социализма и чернобыльская катастрофа. Они совпали.

Четвертого мая... На девятый день после аварии выступил Горбачев, это, конечно, была трусость. Растерянность. Как в первые дни войны... В сорок первом...
В газетах писали о вражеских происках и западной истерии. Об антисоветском ажиотаже и провокационных слухах, которые к нам засылают наши враги. Из-за бугра.
Вспоминаю себя в те дни... Страха долго не было, почти месяц все находились в состоянии ожидания, вот-вот нам объявят: под руководством коммунистической партии наши ученые... наши героические пожарники и солдаты...

Страх появился не сразу, его долгое время мы в себя не впускали. Абсолютно точно. Да... Да! Как я сейчас понимаю... Он никак не мог соединиться в нашем сознании с мирным атомом. Со школьных учебников, из прочитанных книг...
В наших представлениях картина мира выглядела следующим образом: военный атом — зловещий гриб до неба, как в Хиросиме и Нагасаки, люди, в одну секунду ставшие пеплом, а мирный атом — безобидная электрическая лампочка. У нас была детская картина мира. Жили по букварю. Не одни мы, а все человечество стало умнее после Чернобыля... Повзрослело. Вступило в другой возраст.

Моя первая поездка в зону... Я ехал и думал, что все там покрыто серым пеплом. Черной сажей. Картина Брюллова «Последний день Помпеи».
А там... Приезжаешь, а там — красота. Красотища! Цветущие луга, мягкая весенняя зелень лесов. Я как раз люблю эту пору. Все оживает, растет и поет... Больше всего это меня поразило — сочетание красоты и страха. Страх перестал отделяться от красоты, а красота от страха. Все наоборот... Как я сейчас понимаю... Наоборот... Незнакомое чувство смерти...

Мы приехали группой... Никто нас не посылал. Группа беларуских депутатов от оппозиции. Времена! Времена-то какие! Коммунистическая власть отступала. Становилась слабой, неуверенной. Все шаталось.
Но местное начальство встречало недружелюбно: «У вас есть разрешение? Имеете ли право будоражить людей? Задавать вопросы? Кто вам дал поручение?»
Ссылались на инструкцию, полученную сверху: «Не поддаваться панике. Ждать указаний». Мол, вы сейчас настроите, запугаете народ, а нам планы надо выполнять. По зерну и по мясу. Боялись не за здоровье людей, а за планы. Республиканские, союзные...
Боялись высшего начальства. А те боялись тех, кто повыше, и так по цепочке до генсека. Один человек все решал, где-то там в поднебесной выси. Так была выстроена пирамида власти. Во главе — царь. На тот момент коммунистический царь.
— Всё тут зараженное — объясняем мы. — Все, что вы производите, нельзя будет употреблять в пищу.
— Вы — провокаторы. Прекратите вражескую агитацию. Мы будем звонить... Докладывать!..
И звонили. Куда надо докладывали.

Деревня Малиновка... Пятьдесят девять кюри на квадратный метр...
Зашли в школу: — Ну, как живете?
Все напуганы, конечно. Но нас успокоили: надо только крыши помыть, закрыть колодцы пленкой, дорожки заасфальтировать. И можно жить! Правда, вот почему-то кошки все время чешутся и у коней сопли до земли.

Я много раз читал в газетах, как работали вертолетчики над реактором. Сначала сбрасывали свинцовые плиты, но они бесследно исчезали в дыре, тогда кто-то вспомнил, что свинец при температуре семьсот градусов превращается в пар, а там было две тысячи градусов. После этого полетели вниз мешки с доломитом и песком. На высоте была ночь от поднятой пыли. Темнота. Столбы пыли. Чтобы точно «отбомбиться», они открывали окна кабин и прицеливались глазом, какой крен дать: влево-вправо, вверх-вниз. Дозы сумасшедшие!
Помню названия статей: «Герои в небе», «Чернобыльские соколы».

Вот эта женщина... Она призналась мне в своих сомнениях: «Сейчас пишут, что мой муж — герой. Да, он — герой. Но что такое герой? Я знаю, что мой муж был честный и исполнительный офицер. Дисциплинированный. Вернулся из Чернобыля и через несколько месяцев заболел. В Кремле ему вручили награду, там он увидел своих товарищей, они тоже все были больны. Но радовались, что встретились. Приехал домой счастливый... С орденом... Я его тогда спросила: "А мог бы ты не так сильно пострадать? Сохранить здоровье?" — "Наверное, мог бы, если бы больше думал, — ответил он. — Нужен был хороший защитный костюм, специальные очки, маска. У нас ни первого, ни второго, ни третьего. Сами мы тоже не соблюдали правила личной безопасности. Мы не думали... "
Мы все тогда мало думали... Как жаль, что мы раньше мало думали...»
Я с ней согласен...
С точки зрения нашей культуры думать о себе — эгоизм. Слабость духа. Всегда находится что-то большее, чем ты. Твоя жизнь.

В Академии наук... Кажется, там, мне показали снимок легких человека, прожженных «горячими частицами». Легкие были похожи на звездное небо.
«Горячие частицы» — это мельчайшие микроскопические частицы, которые получились, когда горящий реактор засыпали свинцом и песком. Атомы свинца, песка и графита слеплялись и от ударов поднимались высоко в воздух. Разлетались на большие расстояния... На сотни километров... Через дыхательные пути они теперь попадают в организм человека.
Чаще других погибают трактористы и шофера, — те, кто пашет, ездит по проселочным дорогам. Любой орган, в котором поселяются эти частицы, на снимках «светится». Сотни дырочек, как в мелком решете. Человек умирает... Сгорает... И если человек смертен, то «горячие частицы» бессмертны. Человек умрет и за тысячу лет превратится в землю, в пыль, а «горячие частицы» будут жить. И эта пыль способна будет снова убивать... (Молчит)

Продолжение разговора о нашей ментальности... Советской ментальности. Пал, развалился Советский Союз... А все еще долго ждали помощи от большой и могучей страны, которой уже не было.
Мой диагноз... Хотите? Смесь тюрьмы и детского сада — вот что такое социализм. Советский социализм. Человек отдавал государству душу, совесть, сердце, а взамен получал паек. Тут уже кому как повезет — у кого большой паек, а у кого маленький. Одно одинаково — выдают его взамен души.

Геннадий Грушевой, депутат беларуского Парламента, председатель фонда «Детям Чернобыля»

* * *
Уже к концу мая, где-то через месяц после аварии, к нам начали поступать на проверку продукты из 30-километровой зоны. Институт работал круглосуточно. Как военный. В республике только у нас на тот момент имелись профессионалы и специальная аппаратура. Привозили внутренности домашних и диких животных. Проверяли молоко.
После первых проб стало ясно, что к нам поступает не мясо, а радиоактивные отходы.

Вахтовым методом в зоне пасли стада. Пастухи приезжали и уезжали, доярок привозили только на дойку. Выполняли планы молокозаводы.
Проверили.
Не молоко, а радиоактивные отходы. Сухой молочный порошок и банки сгущенного и концентрированного молока Рогачевского молокозавода мы долго использовали на лекциях, как эталонный источник.
А в это время их продавали в магазинах... Во всех продуктовых ларьках...
Когда люди читали на этикетках, что молоко из Рогачева и не брали его, оно затоваривалось, вдруг появились банки без этикеток.
Думаю, причина не в том, что не хватало бумаги — людей обманывали. Обманывало государство. Вся информация становилась тайной за семью печатями, чтобы «не вызвать паники». И это в первые недели... Именно в то время, когда коротко живущие элементы давали жесткое излучение, и все «светилось».

Мы постоянно писали служебные записки. Постоянно... Но сказать открыто о результатах... Лишиться научной степени, а то и партбилета. (Начинает нервничать). Но не в страхе... Не в страхе причина, хотя и в нем, конечно... А мы были люди своего времени, своей советской страны. Верили в нее, все дело — в вере. В нашей вере... (От волнения закуривает)

Сидит молодая женщина на скамейке у дома, кормит ребенка грудью... Проверили грудное молоко — радиоактивное. Чернобыльская мадонна...
Мы спрашивали — как быть, что делать? Нам отвечали: «Проводите замеры. Смотрите телевизор».
По телевизору Горбачев успокаивал: «Приняты неотложные меры»... Я верил... Инженер с двадцатилетним стажем, хорошо знакомый с законами физики. Знал же я, что из этих мест надо уйти всему живому. Хотя бы на время. Но мы добросовестно проводили замеры и смотрели телевизор. Мы привыкли верить.

Крушение этой веры потом для многих кончалось инфарктом или самоубийством. Пулей в сердце, как у академика Легасова... Потому что, когда теряешь веру, остаешься без веры, ты уже не участник, а соучастник, у тебя нет оправдания. Я так его понимаю. Некий знак...

На каждой атомной станции в бывшем Союзе в сейфе лежал план ликвидации аварии. Типовой план. Секретный. Без такого плана нельзя было получить разрешение на пуск станции. За много лет до аварии его разработали именно на примере чернобыльской станции: что делать и как? Кто за что отвечает? Где находится? До мельчайших подробностей... И вдруг там, на этой станции происходит катастрофа... Что это — совпадение? Мистика?
Если бы я был верующим... Когда хочешь найти смысл, чувствуешь себя религиозным человеком. А я — инженер. Я — человек другой веры. У меня другие символы... Что теперь мне делать со своей верой? Что теперь...

Марат Филиппович Коханов, бывший главный инженер Института ядерной энергетики Академии наук Беларуси

* * *
В тот день... Я, заведующий лабораторией Института ядерной энергетики Академии наук Беларуси, приехал на работу, институт наш за городом, в лесу. Чудесная погода! Весна. Открыл окно. Воздух чист, свеж.
Удивился: почему-то сегодня не залетают синички, которых я прикормил за зиму, вывешивая за окном кусочки колбасы. Нашли поживу повкуснее?

А в это время на нашем институтском реакторе паника: дозиметрические приборы показывали рост активности, на воздухоочистительных фильтрах она поднялась в двести раз. Мощность дозы возле проходной — около трех миллирентген в час. Это очень серьезно. Такая мощность допускается как предельная в радиационно опасных помещениях при работе не более шести часов. Первое предположение — в активной зоне разгерметизировалась оболочка...

Звоним на Игналинскую атомную, она рядом. У них приборы тоже орут. Тоже паника. Звоним на Чернобыль... На станции не отвечает ни один телефон... К обеду выясняется. Над всем Минском радиоактивное облако. Мы определили — активность йодная. Авария на каком-то реакторе...

Все равно не выдерживаю, поднимаю трубку [звоню жене]:
— Слушай меня внимательно. Тише. Закрой форточки, все продукты — в полиэтиленовые пакеты. Надень резиновые перчатки и протри мокрой тряпкой все, что можно. Тряпку — тоже в пакет и спрячь подальше. Сохнущее на балконе белье — опять в стирку. Хлеб не покупай. И ни в коем случае никаких пирожных на улице...
— Что у вас произошло?
— Тише. Разведи две капли йода в стакане воды. Вымой голову...
— Что...
Но я не даю жене договорить, кладу трубку. Она должна понять, сама работник нашего института. А если гэбист слушал, то, наверное, записывал на бумажку для себя и своей семьи спасительные рекомендации. В пятнадцать часов тридцать минут выяснили — авария на чернобыльском реакторе...

Мы Чернобыль не забыли, мы его не поняли. Что дикари могли понять в молнии?
В книге эссе Алеся Адамовича... Его разговор с Андреем Сахаровым об атомной бомбе. «А вы знаете, как хорошо пахнет озоном после ядерного взрыва?» — убеждал академик, «отец» водородной бомбы. В этих словах романтика. Моя... Моего поколения...

Культ физики! Время физики! Даже когда уже в Чернобыле рвануло, как медленно мы расставались с этим культом!.. Вызвали ученых... Они прилетели на реактор спецрейсом, но многие даже не взяли с собой бритвенные приборы, думали, что летят на несколько часов. Всего на несколько часов. Хотя им сообщили, что на атомной станции взрыв. Но они верили в свою физику, они все были из поколения этой веры.

Время физики в Чернобыле кончилось... Вы уже иначе смотрите на мир... У моего любимого философа Константина Леонтьева недавно вычитал мысль о том, что результаты физико-химического разврата заставят когда-нибудь космический разум вмешаться в наши земные дела. А мы, воспитанные в сталинские времена, мы не могли в своих мыслях допустить существования каких-то сверхъестественных сил.

...Перед операцией... Я уже знал, что у меня рак... Я думал, что мне осталось жить дни, считанные дни, и страшно не хотелось умирать. Вдруг я увидел каждый листок, яркие цветы, яркое небо, ярчайше-серый асфальт, трещины на нем, а в них муравьи снуют. Нет, думаю, их надо обходить. Жалко их. Зачем, чтобы они умирали? От запаха леса у меня кружилась голова... Запах воспринимался сильнее цвета. Легкие березы... Тяжелые ели...
И все это я не увижу? На секунду, на минуту больше прожить! Зачем я столько времени, часов, дней просидел у телевизора, среди вороха газет? Главное — жизнь и смерть. Ничего другого не существует. Не бросишь на чашу весов... Я понял, что смысл имеет только живое время... Наше живое время...

Валентин Алексеевич Борисевич, бывший заведующий лабораторией Института ядерной энергетики академии наук Беларуси

* * *
Сейчас умирает полковник Ярошук... Химик-дозиметрист. Здоровенный был мужик, лежит парализованный. Жена ворочает его, как подушку. Кормит из ложечки... У него и камни в почках, надо раздробить камни, а у нас нет денег, чтобы оплатить операцию.

Мы — нищие, существуем на то, что кто подаст. А государство ведет себя как мошенник, оно бросило этих людей. Умрет — назовут его именем улицу, школу или воинскую часть, но это, когда он умрет...
Полковник Ярошук... Ходил пешком по зоне и определял границы максимальных точек заражения, то есть человека в полном смысле использовали, как биоробота. И он это понимал, но он шел, начиная от самой атомной станции и по расходящемуся радиусу, по секторам. Пешком. С дозиметрическими приборами в руках. Нащупал «пятно» и движется вдоль границы этого «пятна», чтобы точно нанести на карту...

А солдаты, которые работали на самой крыше реактора? Всего на ликвидацию последствий аварии было брошено двести десять воинских частей, около трехсот сорока тысяч военнослужащих.
Самое пекло досталось тем, кто чистил крышу... Им выдавали свинцовые фартуки, но фон шел снизу, а там человек был неприкрыт. Они — в обыкновенных кирзовых сапогах. В день по полторы-две минуты на крыше... А потом их увольняли из армии, давали грамоту и премию — сто рублей.
И они исчезали на бескрайних просторах нашей родины.
На крыше гребли топливо и реакторный графит, осколки бетона и арматуры... Двадцать-тридцать секунд, чтобы нагрузить носилки, и столько же, чтобы сбросить «мусор» с крыши. Одни эти специальные носилки весили сорок килограммов. Так что представьте себе: свинцовый фартук, маски, эти носилки и бешеную скорость... Представляете?

Самыми надежными «роботами» были солдаты. Их окрестили «зелеными роботами» (по цвету военной формы). Через крышу разрушенного реактора прошло три тысячи шестьсот солдат.

Спали на земле, они все рассказывают, как первое время в палатках бросали на землю солому. Брали ее тут же, со скирд возле реактора. Молодые ребята... Они сейчас тоже умирают, но они понимают, что если бы не они... Это еще и люди особой культуры. Культуры подвига. Жертвы.

Чтобы честно рассказать о Чернобыле, нужно было мужество, оно и сейчас требуется. Поверьте мне! Но вы должны увидеть... Эти кадры... Черные, как графит, лица первых пожарников. А их глаза? Это уже глаза людей, которые знают, что уходят от нас.

На одном фрагменте — ноги женщины, которая утром после катастрофы шла обрабатывать огородик возле атомной станции. Шла по траве, на которой лежала роса... Ноги напоминают решето, все в дырочках до самых колен... Это надо увидеть, раз вы пишете такую книгу...

А четыреста шахтеров, которые день и ночь долбили тоннель под реактором? Нужно было прорыть тоннель, чтобы залить туда жидкий азот и заморозить земельную подушку, так это обозначается на инженерном языке. Иначе бы реактор ушел в грунтовые воды... Шахтеры Москвы, Киева, Днепропетровска... Я нигде о них не читал. А они голые, при температуре за пятьдесят градусов катили перед собой вагонетки на четвереньках. Там... Все те же сотни рентген... Сейчас они умирают... Но если бы они не сделали этого? Я считаю, что они — герои, а не жертвы войны, которой вроде бы и не было. Называют ее аварией, катастрофой. А была война.

Я однажды сопровождал английского журналиста, он подготовил очень интересные вопросы.
Поехали мы с ним в зону. Известна статистика: вокруг Чернобыля — восемьсот могильников. Он ждал каких-то фантастических инженерных сооружений, а это — обычные ямы. Лежит в них «рыжий лес», вырубленный вокруг реактора на сто пятидесяти гектарах (в первые два дня после аварии сосны и елки стали красными, а затем рыжими). Лежат тысячи тонн металла и стали, мелкие трубы, спецодежда, бетонные конструкции... Он показал мне снимок из английского журнала. Панорамный. Сверху... Тысячи единиц автотракторной и авиационной техники...
Пожарные машины и машины «Скорой помощи»... Самый крупный могильник возле реактора. Он хотел его снять — уже сейчас — спустя десять лет. Ему обещали за этот снимок большие деньги. И вот мы кружим с ним, кружим, и один начальник нас отсылает к другому — то карты нет, то разрешения.
Мотались, пока до меня не дошло: нет этого могильника, он уже не существует в реальности, а только в отчетах, давно растащили по рынкам, на запчасти по колхозам и своим дворам. Разворовали, вывезли. Англичанин это понять не мог. Не поверил! Когда я сказал ему всю правду, он не поверил! И я теперь, читая даже самую смелую статью, не верю, всегда в подсознании крутится мысль: «А вдруг это тоже ложь? Или какие-то побасенки».

Сергей Васильевич Соболев, заместитель председателя правления Республиканской ассоциации «Щит Чернобылю»

См. продолжение отрывков - часть 12

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...