Thursday, January 31, 2019

Не делай лишних движений, не останется энергии на нужные/ Mary McAuley, British sociologist

Мэри Маколи — британский социолог, профессор различных университетов в Англии, США и Шотландии, автор книг по советской истории, а теперь еще и интереснейших мемуаров о жизни в Советском Союзе. Впервые Маколи (Mary McAuley) приехала в Ленинград в 1959 году аспиранткой по обмену, чтобы изучать трудовые споры в СССР, и с тех пор ее жизнь неразрывно связана с этим городом. Пятьдесят лет растет у автора и ее подруг герань — своего рода символ дружбы, длящейся с момента знакомства в университетском общежитии.
Они назвали цветок геранью Живкова. Его подарила им девушка Дина из Софии, которая жила с ними, а раньше работала в аппарате Тодора Живкова, первого секретаря ЦК Болгарской коммунистической партии: «Долгожитель Живков верил, что герань, с ее сильным камфорным запахом, полезна для сердца. Его кабинет был полон горшков с геранью, и Дина украдкой отрезала от цветов черенки».

Советские граждане считали всех англичанок чопорными, говорили об этом Маколи, которая была совершенно иной, и не раз вспоминали рассказ Чехова «Дочь Альбиона». Однако она признается, что прочитала его совсем недавно: «Вот и к лучшему, — решила я. — Мысль об Уильке Чарльзовне Тфайс заставила бы меня десять раз подумать, прежде чем поехать с русскими друзьями на рыбалку».

В предисловии автор пишет, что «призма, через которую я смотрю на моих друзей, знакомых и коллег, да и на саму Россию, находится в руках английского наблюдателя. <…> Это моя Россия, а не их». Хотя она и посвятила воспоминания русским друзьям, но написаны они были прежде всего для западных читателей, «собирающихся впервые приехать в Санкт-Петербург, — они могут узнать о прошлом города, чтобы полнее прочувствовать настоящее».

Мемуары Маколи четко структурированы. Первая глава, «Дети Сталина: ленинградцы», открывается исторической справкой об основании Петербурга, но автор обращается и к более близкому историческому контексту — к блокаде. Маколи пишет: «Дети-блокадники [ровесники автора] прекрасно понимают друг друга — у них общее прошлое. Студенты, приехавшие в пятидесятых в Ленинград со всей России, могли испытать не меньше горя, чем их ленинградские однокашники, но их опыт был другим».

Как социолог, Маколи очень много внимания уделяет повседневности и тому, как менялись привычки петербуржцев в результате политических перемен, и указывает в предисловии, что это «срез социальной истории или мемуары». Например, примечательны ее заметки о гигиене в начале 1960-х: «Горячую воду включали по вторникам и четвергам с 14:00 до 16:00. Обычно мы, как и большинство населения Ленинграда, мылись в общественных банях <…>. Все свято верили, что если намылиться с ног до головы 5 раз, то ты будешь чище, чем если сделаешь это только дважды, и что отмыться меньше чем за 45 минут невозможно. (Гардеробщица могла выругать тебя за нечистоплотность <…>)».

Рассказывает историю своей подруги Любы, сотрудницы лаборатории, воспитывающей сына:
«В лаборатории на нее — мать маленького ребенка — смотрели покровительственно. Однажды ей предложили более высокую должность в другой лаборатории, и она пошла посоветоваться с заведующим лаборатории. „Люба! — сказал Серафим Николаевич. — Мне будет очень жалко, если вы уйдете из лаборатории, но вы понимаете, что это для вас редкий шанс получить должность старшего научного сотрудника. <…> ведь беспартийная женщина — это даже хуже, чем еврей”».
Особое отношение к национальности поразило Маколи; в первые приезды ее ошарашивало, что о ком-то могут сказать «он еврей», а не «он русский»:
«В Англии ты был прежде всего англичанином, американцем или французом, а уж потом евреем — как католиком или протестантом».
Еще она отмечает такое явление, как «двойная нагрузка», когда женщине приходится работать на полную ставку, занимаясь при этом детьми и домом (речь идет о ее подругах Любе и Люсе): «Если с семьей не жила бабушка и не было бабушки и дедушки в деревне, куда можно было отправить ребенка на лето, то угнаться за коллегами-мужчинами не было никакой возможности».

«Отпечаток войны лежит на детских годах всего моего поколения, родившегося в 1930-х в Ленинграде и других городах России».
Через личные истории друзей Маколи показывает, как менялся советский человек и советское общество, пусть даже ей приходилось общаться не с самыми типичными его представителями. Например, социолог Андрей Алексеев, придумал собственный интеллектуальный и моральный кодекс:

— Относись к другим с тем же уважением, что и к самому себе.
— На бесчестный удар отвечай ударом честным.
— Не стой в очереди больше 15 минут за тем, без чего можешь обойтись.
— Не делай лишних движений, не останется энергии на нужные.
— Если кто-то украл твои идеи, это значит, что они достойны быть украденными, — успокаивай себя этим.

Источник

Wednesday, January 09, 2019

«Загоним железной рукой человечество в счастье!»/ from Chernobyl Prayer, part 12

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 11

Чернобыль... Кто виноват — реактор или человек?
Без обсуждений — человек, он его плохо обслуживал, были допущены чудовищные ошибки. Сумма ошибок. Не станет углубляться в техническую сторону... Но это уже факт...
Работали сотни комиссий и экспертов. Самая большая техногенная катастрофа в истории человечества, наши убытки фантастические, материальные еще как-то можно подсчитать. А не материальные? Чернобыль ударил по нашему воображению. По нашему будущему... Мы испугались будущего...

Я против того, чтобы люди, которые не знают или уже забыли таблицу Менделеева, учили, как жить. Запугивали нас. Наш народ и так всегда жил в страхе — революция, война. Этот кровавый упырь, дьявол — Сталин... Теперь — Чернобыль... А потом удивляемся, почему у нас люди такие? Почему они не свободные, боятся свободы? Им же привычнее жить под царем. Под царем-батюшкой. Он может называться генсеком или президентом, какая разница. Никакой.

Но я — не политик, я — ученый. Я всю жизнь думаю о земле, изучаю землю. Земля такая же загадочная материя, как и кровь. Вроде бы все о ней знаем, а какая-то тайна остается. Мы разделились - не на тех, кто за то, чтобы здесь жить, и тех, кто против, а на ученых и неученых.
Если у вас случится приступ аппендицита и надо оперировать, к кому вы обратитесь? Конечно, к хирургу, а не к общественным энтузиастам. Вы будете слушать специалиста. Я - не политик. Я думаю...
А что еще есть в Беларуси, кроме земли, воды, леса? Нефти много? Или алмазов? Ничего нет. Поэтому надо беречь то, что имеем. Восстанавливать. Да... Конечно... Нам сочувствуют, много людей в мире желает помочь, но не будем же мы без конца жить западными подачками. Рассчитывать на чужой кошелек.

Все, кто хотел, уже уехали, остались лишь те, кто хочет жить, а не умирать после Чернобыля. Тут их родина.

Человек лечится. И грязная земля тоже лечится... Надо работать. Думать. Пусть маленькими шажками, но куда-то карабкаться. Идти вперед.
А мы... Как у нас? При нашей чудовищной славянской лени мы скорее поверим в чудо, чем в возможность что-то сотворить своими руками. Посмотрите на природу... У нее надо учиться... Природа работает, она самоочищается, помогает нам. Ведет себя разумнее, чем человек. Она стремится к первобытному равновесию. К вечности.

Вот разработанные нашим институтом программы. Отпечатанные памятки для колхозов и для населения. Могу дать с собой... Пропагандируйте...

Памятка для колхозов... (Читает) Что мы предлагаем? Научиться управлять радиацией, как электричеством, направляя ее по цепочкам в обход человека. Для этого необходима перестройка нашего типа хозяйствования... Коррекции... Вместо молока и мяса наладить производство технических культур, которые не попадают в пищу. Тот же рапс. Из него можно жать масло, в том числе и моторное. Использовать, как топливо в двигателе.
Можно выращивать семена и саженцы. Семена специально подвергают радиации в лабораторных условиях для сохранения чистоты сорта. Для них она безопасна. Это один путь.

Есть второй... Если мы все-таки производим мясо... У нас нет способов очистить готовое зерно, находим выход - скармливаем скоту, пропускаем его через животных. Так называемая зоодезактивация. Перед убоем бычков на два-три месяца переводим на стойловое содержание, привозим им «чистые» корма. Они очищаются...

Думаю, достаточно... Не читать же мне вам лекцию? Мы говорим о научных идеях... Я бы даже назвала это философией выживания... Памятка для частника...

...молоко пить нельзя. Покупай сепаратор и жми из него творог, взбивай масло. Сыворотку выливать, сыворотку в землю.
Хотят сушить грибы... Сначала вымочи их — насыпь на ночь в корыто, залей водой, а потом суши. А лучше, вообще, не есть. Вся Франция в шампиньонах, они же их не на улице выращивают. В теплицах. Где наши теплицы?
Дома в Беларуси деревянные, испокон веков живут беларусы среди лесов, так вот дома лучше обложить кирпичом. Кирпич хорошо экранирует, то есть рассеивает ионизирующее излучение (в двадцать раз интенсивнее, чем дерево). Раз в пять лет требуется приусадебный участок известковать. Стронций и цезий лукавы. Ждут своего часа. Нельзя удобрять навозом из-под своей коровки, лучше купить минеральные удобрения...

...настоящий ученый хочет доказать: грамотный человек может здесь жить. Грамотный и дисциплинированный, как раз те два качества, которые ценятся у нас меньше всего.

Нам бы голой грудью на пулемет лечь. С факелом промчаться... А тут... Вымачивать грибы, сливать первую воду, когда картошка закипит...
Пить регулярно витамины... Носить в лабораторию на проверку ягоды. Закапывать в землю золу...
Я была в Германии и видела, как там каждый немец внимательно сортирует на улице мусор — в этот контейнер белое стекло от бутылок, сюда красное... Крышку из-под пакета от молока отдельно - туда, где пластмасса, сам пакет туда, где бумага. Батарейки от фотоаппарата еще куда-то. Отдельно биоотходы... Человек работает... Не представляю нашего человека за такой работой: белое стекло, красное — для него это было бы скукой и унижением. Мать-перемать. Ему бы сибирские реки повернуть в обратном направлении... Что-нибудь такое. «Размахнись плечо, разойдись рука...» А чтобы выжить, нам надо измениться.
Но это уже не мои вопросы... Ваши... Это вопросы культуры. Ментальности. Всей нашей жизни. Тут молчат... Молчат мои оппоненты. (Задумалась)
Хочется помечтать... О том, что в скором времени чернобыльскую станцию закроют. Снесут. А площадку под ней превратят в зеленую лужайку...

Слава Константиновна Фирсакова, доктор сельскохозяйственных наук

* * *
Чернобыль... Он в моем доме. В самом дорогом для меня существе, в моем сыне, который родился весной 1986-го... Он болен.
Животные, даже тараканы, они знают, сколько и когда рожать. Люди так не могут, творец не дал им дара предчувствия. Недавно в газетах опубликовали, что в 1993 году только у нас, в Беларуси, женщины сделали двести тысяч абортов. Основная причина — Чернобыль.

Чернобыль — это катастрофа русской ментальности. Вы об этом не задумывались? Конечно, я согласен, когда пишут, что это не реактор взорвался, а вся прежняя система ценностей. Но в этом объяснении мне чего-то не хватает...

Я бы говорил о том, о чем первым сказал Чаадаев — о нашей враждебности прогрессу. О нашей антитехнологичности, о нашей антиинструментальности.

Вглядитесь в Европу. Начиная с эпохи Возрождения, она живет под знаком инструментального отношения к миру. Разумного, рационального. Это уважение к мастеровому человеку, к инструменту в его руках. Есть замечательный рассказ у Лескова — «Железный характер». Что это такое? Русский характер — авось да небось. Лейтмотив русской темы. Немецкий характер — ставка на инструмент, на машину. У нас...
У нас? С одной стороны — попытка преодолеть, обуздать хаос, с другой — наша родная стихийность. Поезжайте куда угодно, ну, например, в Кижи, и что вы услышите, о чем с гордостью воскликнет любой экскурсовод? Что «этот храм построен топором да еще без единого гвоздя»! Вместо того, чтобы построить хорошую дорогу, подкуем блоху. Колеса телеги утопают в грязи, зато держим жар-птицу в руках.

Второе, я думаю... Да! Это расплата за быструю индустриализацию после революции. После Октября... За скачок. Опять же на Западе — прядильный, мануфактурный век. Машина и человек двигались, менялись вместе. Формировалось технологическое сознание, мышление.
А у нас? Что у нашего мужика в его собственном дворе, кроме рук? До сих пор! Топор, коса, нож — и все. На этом весь его мир держится. Ну, еще лопата. Как русский человек разговаривает с машиной? Только матом. Или кувалдой, пинком. Он ее не любит, машину, ненавидит, презирает на самом деле, он до конца не понимает, что в его руках, какая это сила.

Я где-то читал, что рабочий персонал атомных станций часто называл реактор — кастрюлей, самоваром, керогазом. Конфоркой. Здесь уже есть гордыня: на солнце пожарим яичницу!
Среди тех, кто работал на Чернобыльской станции много деревенских людей. Днем они на реакторе, а вечером — на своих огородах или у родителей в соседней деревне, где картошку еще сажают лопатой, навоз разбрасывают вилами. Выкапывают урожай тоже вручную. Их сознание существовало в этих двух перепадах, в двух временах — каменном и атомном. В двух эпохах. Человек постоянно как маятник качался.

Представьте себе железную дорогу, проложенную блистательными инженерами-путейцами, мчится поезд, но на месте машинистов — вчерашние извозчики. Кучера.
Это судьба России: путешествовать в двух культурах. Между атомом и лопатой.

А технологическая дисциплина? Для нашего народа она — часть насилия, колодки, цепи. Народ стихийный, вольный. Всегда мечтал не о свободе — о вольнице. Для нас дисциплина — это репрессивный инструмент. Что-то есть особенное в нашем невежестве, что-то близкое к невежеству восточному.

Я — историк. Раньше много занимался лингвистикой, философией языка. Не только мы думаем языком, но и язык думает нами.
В восемнадцать лет, а может, и чуть раньше, когда стал читать самиздат и открыл для себя Шаламова, Солженицына, я вдруг понял, что все мое детство, детство моей улицы, а рос я в интеллигентной семье (прадед священник, отец профессор петербургского университета), пронизано лагерным сознанием. И весь словарь моего детства — язык зэков. Для нас, подростков, это было вполне естественно: отца называли пахан, мать — махана. «На хитрую жопу есть х... с винтом» — это я в девять лет усвоил. Да! Ни одного цивильного слова. Даже игры, поговорки, загадки были зэчные. Потому что зэки — это не отдельный мир, который существовал где-то в тюрьмах, далеко. Это все было рядом. Как писала Ахматова «полстраны сажало, полстраны сидело». Думаю, что вот это наше лагерное сознание неминуемо должно было столкнуться с культурой. С цивилизацией, с синхрофазотроном...

Мечта о мировой революции  это мечта о том, чтобы человека переделать и весь мир вокруг. Всё переделать. Да! Знаменитый большевистский лозунг: «Загоним железной рукой человечество в счастье!» Психология насильника. Пещерный материализм. Вызов истории и вызов природе. И это не кончается.

Сейчас все вдруг заговорили о Боге. О Боге и рынке одновременно. Почему его не искали в ГУЛАГЕ, в камерах 1937-го, на партсобраниях 1948-го, когда громили космополитизм, при Хрущеве, когда рушили храмы? Современный подтекст русского богоискательства лукав и лжив. Бомбят мирные дома в Чечне, уничтожают маленький и гордый народ, а в церкви стоят со свечками...
Мы умеем только с мечом. Автомат Калашникова у нас вместо слова. Обгоревших русских танкистов сгребают в Грозном лопатами и вилами... То, что от них осталось... И тут же президент и его генералы молятся. Страна смотрит на это по телевизору...

Мы в очередной раз выживаем, вся энергия уходит на это. А душа брошена... Человек опять одинок. Тогда зачем это все? Ваша книга? Мои бессонные ночи? Если жизнь наша, как чирк спичкой?
Здесь может быть несколько ответов. Примитивный фатализм. И могут быть великие ответы. Русский человек всегда хочет во что-нибудь верить: в железную дорогу, в лягушку (как тургеневский Базаров), в византийство, в атом... А теперь вот — в рынок...

А, может быть, все очень просто: войти в мир на цыпочках и остановиться у порога?! Удивиться этому божественному миру... И так жить...

Александр Ревальский, историк

См. продолжение отрывков - часть 13

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...