Wednesday, September 26, 2018

Начинать действовать надо было вчера/ We are all climate refugees now

Трамп стал новым «полезным дураком», выполняющим запросы компаний, которые загрязняют природу. А поддерживают его республиканцы в Конгрессе, которые финансируют свои избирательные кампании за счет взносов экологических преступников, подобных Koch Industries. Трамп заполнил вакансии в правительстве США отраслевыми лоббистами, которые систематически отменяют любое экологическое регулирование, до которого только могут дотянуться. Совсем недавно Трамп номинировал бывшего юриста компании Dow Chemical, мегазагрязнителя природы, руководителем программы по ликвидации токсичных загрязнений Superfund при Агентстве по охране окружающей среды США. Такое просто невозможно выдумать.
- источник

***
Most media coverage focuses on refugees fleeing armed conflict (think Syria) or migrants seeking better economic opportunities than they have at home (think Nigeria or Pakistan). But the link between food scarcity and migration is stronger than it might seem to those who are not among the hungry. - source

Многие СМИ в основном сообщают о беженцах, которые спасаются от вооруженных конфликтов (вспомним Сирию), или же о мигрантах, которые хотят улучшить свою экономическую ситуацию по сравнению с той, что у них есть на родине (вспомним Нигерию или Пакистан). Но связь между дефицитом продовольствия и миграцией намного сильнее, чем может показаться тем, кто не входит в число голодающих.

Например, восстания Арабской весны в 2010-2011 годах, создавшие большой поток беженцев, были спровоцированы ростом цен на пшеницу. Этот рост вызвал массовые хлебные бунты, которые затем превратились в более широкие политические революции. И более того, истоки многих вооруженных конфликтов и вызванных ими случаев вынужденного массового переселения людей можно найти в проблемах с обеспечением продовольствием.

Самая большая угроза для нашей планеты – это уверенность, что кто-то другой ее спасет. Каждый из нас должен понять серьезность ситуации и потребовать реальных действий для ее изменения. - источник

See https://www.ips-journal.eu/topics/environment/;

На русском (много грамматических ошибок): https://www.ipg-journal.io/rubriki/ehkologija-i-ustoichivoe-razvitie/

Tuesday, September 25, 2018

совок-прописка/ propiska

A lot of paper is wasted about the notorious propiska (a residence permit) that we inherited from the Soviet times. Yet, Ukraine, an independent state, that does its best to blend with Europe, has managed to do nothing in order to realize its loud declaration and cancel propiska. As well as half a century ago we write a humble application to the passport department of our militia: ‘I ask you to permit me a propiska…’. - source, 2000

...
В Украине заменить паспорт не по месту прописки нельзя; придется обращаться в паспортный стол по месту своей регистрации (т.е. прописки).
Украинцы надеялись, что институт прописки будет ликвидирован окончательно, как это произошло во многих цивилизованных странах, но, увы, в апреле 2016 года ситуация усугубилась тем, что начал действовать закон № 888-XVIII, который обязывает граждан регистрироваться в органах местной власти (та же прописка).

...
По оценкам аналитиков, заложниками системы прописки стали 10 миллионов украинцев. Они по месту жительства не могут ни проголосовать, ни получить пособие по рождению ребенка, ни вклеить фото в паспорт, ни открыть бизнес. [...] Пока в Украине прописаны не там, где живут, а живут не там, где прописаны, спасение утопающих в случае любого бедствия остается делом рук самих утопающих. - статья

Wednesday, September 19, 2018

Центр киева оккупировали бомжи/ homeless people in Kiev's center

Статья 2012 года

Бездомные заселились в заброшенные дома в центре Киева и чувствуют себя полновластными хозяевами Крещатика.

Такое попустительство отцов города можно объяснить лишь желанием подарить завидные участки застройщикам. Прогулки по главной улице столицы все чаще омрачаются негативными зрелищами. Скамейки на Крещатике стали местом отдыха пьяных бродяг, а столичные мусорники превратились в общепит для бомжей.

Один из таких колоритных персонажей обосновался прямо рядом с Киевсоветом — возле здания закрытого на реконструкцию ЦУМа. Его «коллега» дремлет на лавочке недалеко от станции метро. «Людям некуда присесть, а бомжи нагло разлеглись на лавочках. Это же рассадник антисанитарии, ужас, и никто их не гоняет», — возмущается прохожая.

Буквально пару минут спустя на аллее появляется милицейский патруль — скользнув равнодушным взглядом по спящему бродяге, милиционеры чинно следуют дальше. На вопрос, почему они ничего не предпринимают, получаю ответ: «Так он же ничего не нарушает, никого не трогает». И парочка в синей форме спешно удаляется.

Между тем статья 178 Кодекса об административных нарушениях предусматривает в таких случаях либо предупреждение нарушителя, появившегося в общественном месте в пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство и общественную нравственность, либо штраф в размере от 17 до 85 грн. Получается, повод для общения с бомжами у милиции есть, а вот желания — нет. Оно и понятно, ведь денег у нищих не водится, а тратить время на разъяснительные беседы блюстители порядка не желают.

*
Донельзя зассанные, невыносимо зловонные переходы метро на площади Незалежности... Это нечто запредельное. Рядышком с валяющимися скитальцами – киоски с нарядненькими вышиваночками и прочей туристической ерундой. Пакость.
Вообще, любые общественные места по-прежнему воняют помойкой, советским вокзалом и вокзальным туалетом.

*
2016
This lack of sympathy is also the reason why it’s difficult for the homeless to find their way back to a normal life – society rejects them, often seeing their problems as being their own fault.

Hardly anyone wants to sit next to a homeless person in the park or on public transport. The homeless are often kicked out of the underpasses and subway entrances where they sleep.

And the situation is about to get even worse.

Ivan Kovalyshyn, the head of the non-government organization Narodna Dopomoga, which helps homeless people, says that starting from April 4 social centers won’t be able to register homeless people anymore because of new legislation.

Earlier, a homeless person could apply for a state registration (known informally as a “propiska”) at such centers. Once registered, homeless people could receive social payments. And registration is often required for them to apply for jobs.

But a new law, adopted last year, stipulates that social centers can apply for state registration for a person only if it provides the person with a place to live.

According to Kovalyshyn, government’s policy towards homeless is simply ineffective.

“The state does not really see them,” he says.
*
Little or no state protections stopping people from becoming homeless

There are no precise official statistics on their number: many people can’t or won’t register as homeless with the authorities.
So while 30,000 people are officially registered as homeless in Ukraine, charities and aid groups reckon the real number is closer to 200,000. “Sadly, we don’t have any special program for dealing with homeless people at the moment”.
“The homeless are people who did not have families and friends around them at the hardest times in their lives,” Tokovenko says. “They’re frustrated, with no hope left. There’s no special social program for such people in Ukraine. In a city with a population of almost four million, we have only one state shelter for the homeless, which is not free, and that you need to have documents to enter. It’s also located in a place that it’s almost impossible for homeless people to get to.”

Monday, September 17, 2018

Скитальчество как образ жизни, изгойство как позиция/ Boris Dubin about Cioran

Эмиль Мишель Чоран – Разлад (Écartèlement, Paris, 1979)// Вступительная заметка и перевод с французского Бориса Дубина:

О центральном событии всей своей жизни Эмиль Мишель Чоран, вопреки его, известного в литературном Париже злыдня и бирюка, обыкновению, высказывался охотно, щедро, с подъемом.
Это событие — трансильванское детство или, говоря словами самого Чорана, «мое царское детство». Свидетельство тому — не один из текстов, составивших его книги, поэтому не стану приводить примеры, а скажу несколько слов о самой теме.

Слишком многие и, пожалуй, слишком легко согласятся со словами Чорана как с чем-то обычным и бесспорным, забывая, что подобная фраза стала возможной лишь совсем недавно. Чорановскому «детству» как значимому факту — тому, что можно и стоит прилюдно, да еще с гордостью, вспоминать, — было в ту пору не больше столетия. Это европейские романтики, хотя, понятно, не без влияния Руссо, создали миф о золотом веке детства и, вместе с ним, утопию детства в культуре (ее оборотная сторона — антиутопия детства отнятого, поруганного, убитого); романтики, а потом их эпигоны, как раз и сделали подобные представления «естественными». И это уже имеет самое прямое отношение к Чорану. Ведь именно романтики — сначала немецкие, позже английские, а наряду с ними русские байронисты, в первую голову Лермонтов, — юного Чорана сформировали. Вместе с тем, миф и утопия (и даже не столько в далеком прошлом, занимавшем его друга Мирчу Элиаде, сколько в самом непосредственном настоящем) — постоянный предмет чорановской мысли.

В этом узле есть еще одна, может быть, не вполне очевидная для читателя нить. Миф и утопия чорановского детства в большой, если не в решающей степени сформированы или уж, по крайней мере, стимулированы историей (я бы даже написал: Историей). Био- и география переплелись тут, обожженные историей. Ко времени, когда юный Чоран научился думать, в том числе — думать о своем детстве, он жил уже в совсем другой стране (в наскоро скроенной политиками Румынии, неизвестно откуда взявшейся на исторической карте), тогда как прежняя (Австро-Венгерская империя Габсбургов, на окраине которой он начал жизнь и которую никогда потом не мог забыть) навсегда исчезла не просто с атласов, но и вообще из области настоящего.

Подобные надбиографические силы, бесповоротно отрывавшие от совсем еще недавнего, живого прошлого, настолько выходили за рамки отдельной жизни и конкретного индивида, что сопротивляться им могла только мысль, только дух*.

*«Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных
луз», — примерно тогда же, в начале 1920-х гг., писал в эссе «Конец романа» Осип Мандельштам и продолжал, уже отчасти о литературе: «…интерес к психологической мотивировке… в корне подорван и дискредитирован наступившим бессилием психологических мотивов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой час от часу становится более жестокой». (Мандельштам О. Сочинения в 2 тт. Т. 2. М., 1990. С. 204. Близкие мысли можно найти в России тех лет у Е. Замятина или Ю.Тынянова).

Так сложилась, возможно, главная тема чорановских размышлений, сочинений, разговоров с собой и другими — борьба против времени, своего времени, времени как такового, борьба против истории (Истории!). Ей целиком посвящены его книги «Грехопадение времени», «История и утопия», ей отведены десятки страниц в других его книгах, в записных книжках, письмах и беседах.

Одновременное и пронзительное осознание значимости мифа, утопии, истории — открытие, понятно, не одного Чорана. С этого осознания, хотя и окрашенного совсем иными чувствами, начинался, опять-таки, романтизм, точнее говоря — новейшее время, эпоха «современности». Убийственной нестерпимости подобное сознание достигло в «конце века», в частности у Ницше, а, видимо, последними, для кого оно еще было живым и острым, но кем воспринималось уже под знаком неотвратимой катастрофы, крушения мира (конца Запада, конца Европы), стали приверженцы «философии жизни» — от Бергсона и Зиммеля до Шпенглера и Клагеса. Это уже круг чтения Чорана-студента, сфера его, можно сказать, прямых занятий: по Бергсону он писал в Бухаресте университетский диплом, лекции Клагеса посещал как стипендиат в Германии. Глядя из будущего (для нас — нынешнего) и говоря исторически, можно сказать, что внутренняя драма Чорана представляет собой как бы индивидуальный «конец века», но топографически сдвинутый на край европейской ойкумены, а хронологически отсроченный от перелома столетий примерно на полтора поколения. Чоран — человек предела, пришелец последнего часа. В этом смысле он — вечный гость, неуместный везде и опоздавший навсегда (история однократна, и иначе в ней не бывает!). В одном из интервью Чоран в 1982 году скажет: «По сути, люди из Восточной Европы, какой бы ни была их идеологическая ориентация, всегда против Истории… Почему? Да потому что все они — ее жертвы»**.

**Cioran. Glossaire// Cioran. Oeuvres. P., 1995, р.1749 (далее это однотомное собрание сочинений Чорана цитируется как Oeuvres). Это, конечно, самочувствие не одного Чорана. Представитель того же региона Милан Кундера, для которого Чоран — образец европейца, в эти же годы пишет: «…народы Центральной Европы — не победители. Они неотделимы от европейской Истории, не могут существовать вне ее, но они — ее оборотная сторона, ее жертвы и аутсайдеры». И цитирует Витольда Гомбровича: «Только противостоя Истории, мы сможем противостоять современности».

Таким сознанием, соединяющим провинциальность и самые безудержные мечтания, чувства жертвы и культ героев, «утопию и Апокалипсис», по выражению самого Чорана, жил в тридцатые годы не он один. Этой плохо приспособленной для жизни атмосферой дышал весь бухарестский кружок его сверстников.

И тут пора упомянуть о, пожалуй, втором наиболее важном событии чорановской биографии — о нем он, в отличие от первого, высказывался позднее крайне скупо и глухо. Речь не о таком уж долгом (примерно, с 1933 по 1940 год), но в смысловом плане крайне значимом и, как всегда у Чорана, безоглядно пылком сближении его как мыслителя и писателя с нарождавшимся румынским нацизмом, о прямой поддержке пером и устным словом не только помпезных химер «национального возрождения», но и реальности штурмовых отрядов Железной Гвардии и лично вождя легионеров Корнелиу Кодряну***. Невозможное и, вместе тем, необходимое для уязвленной мысли величие «другой Румынии» видится в те годы Чорану — и это ему-то, немедленно подмечавшему все ходульное, искусственное, смешное! — как синтез «судеб Франции с населением Китая». Увы, комплекс национального унижения — чувство прежде всего унизительное; пережитое болезненно-лично, оно мельчит сколь угодно крупную фигуру.

***Корреспонденции Чорана о Гитлере (из Германии) “Накануне диктатуры” и “Отказ от свободы” появились в бухарестском “Времени” в феврале-марте 1937 г., радиопередача о Кодряну “Духовный профиль Вождя” и статья на ее основе пришли (из Франции) в конце 1940-го. 

Можно (и нужно) связать подобный шаг Чорана с аналогичными поступками, например, Элиаде, отчасти — Ионеско, пережившего вскоре перелом и отстаивавшего позже совсем иные позиции. Можно (и нужно) сопоставить их с настроениями, мыслями, действиями целого крыла тогдашних французских интеллектуалов — и не только печально известных, вроде Селина или Дриё ла Рошеля, но и молодого Мориса Бланшо, о чем у нас знают меньше. Сейчас я хотел бы подчеркнуть другое. Думаю, без этого сумрачного эпизода и постыдного последующего похмелья у Чорана не было бы ни такой, по контрасту, безоблачной картины лелеемого памятью раннего детства, ни предельно резкого — снова раз и навсегда! — разрыва со страной и языком. Ни к той, ни к другому Чоран больше никогда не возвращался — и это, вероятно, третье главное событие его жизни. После 1947 года единственной связью с Румынией и румынским словом для него осталась личная переписка.

Собственно «биографическим» выходом для Чорана, каким этот человек, мыслитель, писатель сложился к середине сороковых годов, вероятно, только и могло быть изгнание — изгойство, принятое как позиция. «На юридическом языке я апатрид, — говорил он в интервью 1984 года, — но суть куда глубже. Речь не об идеологии и не о политике, это мой метафизический статус». Скитальчество стало для Чорана образом жизни, как выход за пределы «литературы» — образом его письма.

Словесный склад Чорана неотвязно притягивает его ко все более общему, предельно размытому и, наконец, кажется, совсем улетучивающемуся образу человека — и как предмета описания, и как адресата его прозы. Финал — конец европейской философии, европейской цивилизации и т. д. — не только очевидный сквозной «сюжет», центральный мотив и стимул чорановских текстов. Таков сам ход мысли Чорана, сам его способ писать. Начать с того, что источник его письма — это всегда «минуты упадка». Кроме того, в его изложении постепенно стирается пищущее «я», но соответственно размывается и описываемый «он». Чаще всего вообще употребляются неопределенно-личные или безличные формы высказывания, бессубъектный глагольный инфинитив и т.п. К тому же, его высказывание — это никогда не «разворачивание мысли, а только ее результат… Заключительная точка малого эпилептического припадка» (Oeuvres).

Чоран — прославленный афорист, но движет им вовсе не стремление к стилистическому блеску, пресловутому «мастерству». Он и писателем себя никогда не называл и постыдился бы подобного звания («Какой я к черту писатель! Пошли вон, дураки!» — похоже огрызался Мандельштам на плодившуюся кругом «густопсовую сволочь» [Мандельштам О. Четвертая проза// Мандельштам О. Цит.изд., с. 92]). И если Чоран вообще признает над собой хоть какую-то «внешнюю» власть, то речь тут о силах совсем иного масштаба и свойства. Моралист нигилистической эпохи, фанатик сомнения, идолопоклонник скепсиса («скептик на точке кипения, скептик в состоянии экстаза», скажет он о себе на страницах «Разлада»), Чоран одержим тягой добраться до своего настоящего «я», любым способом и ценой дойти до предела. Во имя этой цели он не отводит глаз ни от каких подробностей (таков, по знаменитой формуле Пушкина, «несносный наблюдатель» Стерн — Чорану, кстати, куда как не чуждый). Чораном правит аскетическая логика самоистязания, даже самоизничтожения.

В дело при этом идет все: даже месть за утраченный рай детства, нищенскую, горькую, бесплодную жизнь поколений предков и за несостоявшиеся судьбы друзей юности, больше того — даже собственные оскудение и крах, хандра и скука, немота и боль, которыми Чоран, вслед за Паскалем, Кьеркегором, Ницше, по-своему дорожит. Мучению, как и мысли — можно сказать, мучению-мысли — предела нет. Но искатель здесь и не ждет примирения. Древние говорили о неведомом боге (Deus absconditus); я бы назвал Чорана его послушником и столпником. Отсюда его беспрерывные молитвы и отречения, «признания и проклятия».

Если определять коронный чорановский жанр, то это, по-моему, оксюморон, соединение невозможного («По сути дела, все невозможно, — оговорился он в “Записных книжках”. — Я прожил жизнь в исступлении невозможности»). Чоран, можно сказать, исторически, своим самоопределением, и логически, своей манерой мыслить, оказался вытеснен в эссеистику, из нее — во фрагмент, а оттуда — в афоризм и, далее, в форму записи как таковой — последний росчерк или черту мысли, ее уже простейший след.

Как всегда, Чоран и эту тенденцию доводит до предела. Но если говорить об общем направлении его пути, то наиболее взыскательная и беспощадная к себе словесность ХХ века идет, вообще говоря, в ту же сторону. Она ведь уходит не только от репертуара заданных «форм» (это делали еще романтики), но и вообще от императива «авторского стиля», сдвигаясь ко всякого рода промежуточным, трудно уловимым и плохо опознаваемым образованиям, словесным окраинам, жанровым пустырям. В этом смысле чорановский поиск «обескровленной прозы» по-своему близок, например, к стремлению Беккета «притупить язык» и «писать без стиля» (Эссе Чорана о Беккете).

Шире говоря, мыслительная и писательская траектория Чорана не только сжала в свои четыре десятилетия два последних века европейской культуры. С его точки на самом краю истории, уже почти из-за ее предела, стало виднее условное целое этой культуры. На сломе проступила глубинная структура. Чоран остался не просто «последним печальником по уходящей Европе, европейскому страданию, европейской интеллектуальной отваге, европейской энергии, европейской усложненности», каким его тридцать пять лет назад увидела из-за океана Сьюзен Зонтаг (Зонтаг С. Мысль как страсть. М., 1994. С.103).

Вчерашние «центры» — взять хотя бы мировые столицы — сегодня смещаются и множатся. Их переполняют жители прежних «окраин» — пятачок чорановской глухомани дал одному только Парижу (о других перекрестках мира сейчас не говорю) Бранкузи и Виктора Браунера, Ионеско, Тцара и Элиаде, Бенжамена Фондана и Пауля Целана… Эпохой великих переселений был уже весь минувший, двадцатый век — вряд ли будет оседлым и наступивший новый. Так что в Чоране сегодня чувствуешь не столько квинтэссенцию прошлого Европы, сколько первопроходца ее настоящего и будущего — провозвестника нынешнего кочевого самочувствия европейцев, из какой бы географической точки они когда-то ни происходили и где бы — по своему ли желанию, по чужой ли воле — сегодня или завтра ни оказались. Европа — не топография и не наследие, а задача и образ мысли, ее — этой мысли — постоянное усилие.

источник

см. отрывки из книги Чорана «Разлад» в моем цитатнике

Thursday, September 06, 2018

Sabrina Krief: Every day we see how the lives of chimpanzees are threatened

France24:

"Every day we see how the lives of chimpanzees are threatened."

That's the view of Sabrina Krief, who has spent 15 years following, studying and fighting for the lives of chimpanzees.
The primatologist has studied the endangered species at length, particularly in the forests of Congo and Uganda.
Amongst her latest discoveries: the animals' faces are becoming flatter; primates are being born with various deformities; lacking of limbs, etc. And pesticides (used on tea plantations) are to blame.

Watch the interview

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...