Monday, June 25, 2018

И запросто, словно оладьи, Ненужные вирши пеку/ Poet Zoya Ezrohi (1946-2018)


...Я буду петь кошачьи ушки,
Дома, деревья, но не БАМ.

Из тетради 5 (1978 – 1980)

Зоя Евсеевна Эзрохи – поэтесса, член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Вот что пишет о себе автор:

Родилась 21 июля 1946 г. в Ленинграде.
Мать была моим единственным литературным руководителем и первым критиком.

Я окончила Ленинградский химико-технологический техникум им. Менделеева. Работала лаборантом, потом техником, потом инженером в ГИПХ – 20 лет в химии, на вредной ненавистной работе.

Подрабатывала на разных «непрестижных» работах: уборщицей, посудомойкой, окномойкой, почтальоном, подсобницей на Ломоносовском фарфоровом заводе и на Мебельной фабрике и т.п.

1987-1997 – пенсионер по инвалидности, сейчас – пенсионер по возрасту (льгота). В последние годы жила с семьей на свою торговлю – торговала игрушками и пр. у метро, потом на рынке. Слабый росток моего бизнеса был скошен жестоким серпом августовского кризиса 1998 года.

В 1981 году я сменила фамилию на «Буркова» (жить с такой фамилией стало легче), но продолжаю печататься под девичьей фамилией.

Сейчас проживаю с младшим сыном и восемью кошками.

С 1991 г. – член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Публиковалась в периодике: в журналах «Нева», «Юность», в альманахе «Молодой Ленинград» (1990), «День поэзии» (1990) и др. (стихи немилосердно переделывали в доперестроечных редакциях). В «Континенте» (1987 № 53).
Важнейшие публикации: сборник «Зимнее солнце» в кассете «Октава» (Сов. пис., 1990), книжечка «Кошачья переписка» (СПб, 1993), сборник «Шестой этаж» («Водолей», 1995), подборка в газете «Смена» (1993) в рубрике «Поздние петербуржцы» и в альманахе, составленном по этой рубрике.
На публикации было довольно много откликов в печати – в нашей и за границей, в основном благосклонных.
В 1999 г. вышла моя книжечка «Ослиные уши царя Мидаса». Это не стихи, но и прозой тоже затруднительно назвать – «заметочки».

Все опубликованное – малая часть написанного. Каждая публикация – горькая уступка обстоятельствам. Мои стихи – это на самом деле одно большое произведение, большой цикл стихов, которые надо издать все подряд.

источник

* * *
Радио Свобода, июль 2017:

На своей страничке Зоя Эзрохи старательно перечислила все, чем занималась в жизни ради хлеба насущного.
И все это время Зоя писала стихи – во всех этих цехах, на всех этих рынках, стихи, кого-то восхищавшие, а кого-то возмущавшие.
«...Дважды по радио незнакомые мне люди называли меня любимым поэтом... И в то же время мои стихи не раз подвергались яростному неприятию. Особенно в советское время. На публикацию стихотворения "Я – посудомойка" в журнал "Юность" пришли и добрые и возмущенные письма. Даже от вроде бы своих читателей мне приходилось вдруг слышать: "Почему у тебя так мало стихов о Родине?" или "Слишком много о кошках". Как будто объявлен лимит – столько-то можно писать о кошках, а вот о "большой любви" и прочих высоких материях можно писать нерегламентированно».

Я — посудомойка

Ныряют в теплый океан
Тарелки, ложки... Но сначала
Тарелку, ложку и стакан
Я принести должна из зала.

А в зале — скользкие полы,
Посуды звон и лиц круженье,
И люди, стулья и столы
Мне затрудняют продвиженье.

Но я петляю, как в лесу,
С небрежной грацией вакханки
И тряпку мокрую несу,
И полощу ее в лоханке.

Я вижу стол. Он говорит:
«О, горе мне! Я залит щами
И макаронами покрыт
И им подобными вещами.

Стаканов грязных миллион,
Тарелки, крошки, вилки, ложки...»
Так горько жалуется он,
Ко мне протягивая ножки.

Я подхожу. Нет, я не трус:
Я оценила обстановку
И вот уж маленький Эльбрус
Сложила весело и ловко.

Крутая хрупкая гора,
Угроза звонкого обвала
Стояла смирно — так добра! —
Покуда стол я вытирала.

Затем, как в цирке, ловкость рук
И никакого нет обмана —
Несу тарелок 20 штук,
15 ложек, три стакана...

Я ухожу. А за спиной
Сверкает стол преображенный.
И чей-то взгляд летит за мной
И чей-то шепот восхищенный.

* * *
Я — словно глупый, глупый страус:
От непонятной злой тоски
Все спрятать голову стараюсь
В стихов сыпучие пески.

Лицом в песок — смешная поза!
Спасла я очи и уста.
Но щиплет каверзная проза
Незащищенные места.
(Из тетради 2, 1972 – 1974)

У Зои выходили книги – «Зимнее солнце», «Шестой этаж» и самая главная для нее – «На всякий случай», где собрано все, что она сама хотела: и стихи, и пьесы, и немного прозы, и фрагменты переписки с друзьями, и пародии. Этой книгой она очень дорожит – потому что впервые ей удалось подержать в руках не обычный тоненький поэтический сборник, а именно то издание собственных текстов, о котором она давно мечтала.

Сейчас Зоя Эзрохи очень больна – и все же она согласилась рассказать о себе. Она говорит, что уже давно перестала думать о стихах.

– Я просто устала. Ведь кем я только ни работала – всякими уборщицами, и семь лет на рынке отстояла, ездила за товаром в Лужники ночными автобусами. Но тяжелее всего было писать стихи на заказ – поздравления, рекламу. У меня получалось хорошо, но как это тяжело! Это такая ответственность, так страшно подвести людей. У меня хорошо получалось, мои дети даже спорили, что мне скажут – «прекрасно» или «чудесно». Но я писала по ночам и от усталости теряла сознание, в общем, врачи мне это запретили. Так что я от стихов устала. И потом, мне иногда до сих пор пишут, случается, и когда хвалят – мне очень обидно, это меня не радует, а расстраивает: хорошая работа осталась неоцененной, невостребованной. Я перечитываю свои стихи – хорошие. Но если бы не хвалили, я бы так и думала – мало ли непризнанных гениев, которых никто, кроме них самих, не понимает. Но когда хвалят – очень обидно.

* * *
Видеть в мире море горя,
Часто плакать и молчать...
Мне ль, великим людям вторя,
Зло и подлость обличать?
Из тетради 3 (1974 – 1975)

– Зоя, а с чего все началось, когда вы стали писать, ходили ли какие-то ЛИТО к известным поэтам?

– Ну, года в четыре первый раз что-то сочинила – как все. А ни о каких ЛИТО я до 26 лет вообще не слышала, ни о литературных институтах – что такие бывают. Когда я впервые увидела свои стихи напечатанными – я была потрясена, бегала с этим листочком. Это я подумала – вдруг напечатают, и я деньги получу – вечно денег не хватало. Прошлась по редакциям, но нигде свою тетрадку из рук выпустить не могла, стеснялась. А в «Авроре» была такая Лидия Гладкая, она из меня буквально вынула стихи, похвалила. Но главное, кого я вспоминаю, это Нину Альтовскую, она, кажется, в Союзе писателей была приставлена к молодым поэтам, и вот, она и стихами завладела, и слова нужные сказала.

Помню, я к ней прихожу, она отодвигает кучу каких-то стихов и читает про мою собаку Альму и смеется: «Что делать, я от этого больше удовольствия получаю, чем от всех этих гениев». А я только такие, домашние стихи писала, для своего круга. Поэт Глеб Семенов, замечательный педагог, сидел в той же комнате, и она ему, наконец, сказала – есть такая Зоя Эзрохи, стихи хорошие, но она только о своей собаке пишет. Он почитал и позвал меня к себе. Ходила к нему, потом к Кушнеру меня позвали.

Но я думаю, что если есть в моих стихах что-то хорошее, то это маме надо спасибо сказать, а к ним я попала уже сложившейся. И Семенов при всей своей мудрости и педагогическом таланте тоже пытался меня причесать, сделать, что ли, более печатной.
Как меня все уговаривали поменять фамилию на русскую, но я уперлась – не из национализма какого-то, а просто из упрямства. И стихи мои потом переделывали так, что мать родная не узнает, и к фамилии как-то в журнале «Нева» приставили «-на» – «Эзрохина». Но это не спасло, все равно их печатать не стали. Там такой Игорь Михайлов поэзией заведовал, вот он выходит из кабинета главного редактора обескураженный – хотел ему показать, смотрите, как она про грибы пишет, а тот как закричит – «грибы, грибы, не там она темы ищет!» Это было тогда в порядке вещей – «паровозы» всякие в начале сборников – идейные стихи, чтобы за ними напечатать остальные. Страшно сказать, даже у Ахмадулиной они были. А у меня никогда ничего подобного не было. Я пыталась, но не сумела – у меня просто не идет такое.

* * *
Свобода

Тяжесть платья и плоти
Мне мешает в полете.
Скинуть, скинуть бы эти
Цепи, плети и клети!

В вечном лете на свете
Мчать, как в мотоциклете!
А когда надоест,
Лечь на облако томно
И бездумно, бездомно
Мягко реять окрест.
Из тетради 4 (1975 – 1978)

– Зоя, а если с [официальной] печатью ничего не выходило, почему же вас не было в андеграунде, в подпольной литературе?

– Я очень не тусовочный человек. Ссорилась, с кем не надо, очень глупо себя вела. Но вот поэт Эрль передал мне, что мои стихи очень понравились Константину Кузьминскому, это культовая фигура, создатель нескольких сборников андеграунда. Мы с ним подружились и два года запойно переписывались. Половина моего сборника должна была войти в его сборник «Зеркало», но этого не случилось – вероятно, из-за моей «нетусовочности». Не знаю, не везло мне, тут и лень моя, наверное, тоже роль сыграла. И все лучшие мои стихи ни по радио читать нельзя, ни печатать.

* * *
...Смотри — открываю тетрадь я
И вновь начинаю строку,
И запросто, словно оладьи,
Ненужные вирши пеку.

* * *
Я исписалась. В лирике моей
Две основные линии найдете.
Две темы, два несчастья, двух друзей —
Любовь к котам и нелюбовь к работе.

* * *
— Вы милы и застенчиво— робки,
И в моей деревянной коробке
Вы устроитесь, как в колыбели,
И забудете все Коктебели...

От меня, потускнев, сердолики
Отвернули сердитые лики:
«Мы лишаемся солнца и моря,
И не ведаем большего горя...»
Из тетради 5 (1978 – 1980)

– Зоя, а что это за десятка стихов, которую вы упомянули?

– Ну, на самом деле там уже стихов 30, это любимые стихи. «Если я заболею, к врачам обращаться не стану» Смелякова, например, или его же «Хорошая девочка Лида». А есть и совсем неизвестные имена – поэтов, у которых по одному прекрасному стихотворению. Например, «Гроза» Петра Семынина мое любимое, его никто не знает, а это настоящая классика. Ходасевич, Цветаева. Набоков – «Расстрел». А вот Ахматову я совсем не люблю и не понимаю, мне кажется, у нее ни одной живой строчки нет.
Сама же я в последние годы просто запретила себе писать – стихи еще просятся, но я максимум рифму запишу, и все.

...У меня всегда были очень маленькие зарплаты, позорно маленькие. Первая работа в ГИПХе после техникуме, в Институте прикладной химии: это ночные смены, это вредные вещества, амидол – мы даже без тяги работали, безо всяких средств защиты, на ежегодных экзаменах нам говорили, что токсические свойства этих веществ не изучены. Пока я работала в этом цеху, там 8 человек от рака умерло. И первая моя зарплата была 62 рубля. Потом оказалось, что я и на пенсию-то могла уходить в 45 лет из-за этого амидола, но я этого не знала.
Никогда денег не было – но я ни в коем случае не жалуюсь. Жизнь, в общем, счастливая была. И как приятно, когда что-нибудь купишь, – правда, все время прирабатывать приходилось.

Я писала стихи в самые трудные времена. Одну свою маленькую поэмку я написала под дверями кабинетов детской поликлиники, и во время всяких тяжелых работ – уборщицей, подсобницей на мебельной фабрике, в самую запарку я сочиняла, это не мешает. Наоборот, когда я смогла не работать, вот тогда меня все это и покинуло.
У меня есть два самых лестных отзыва о моих стихах – один Кузьминского, а другой – торговки яйцами из нашего двора. Я ей книжку подарила, потом смотрю – и подруга ее такую же просит. Я говорю – «Надо же, я думала, стихи уже никому не нужны», а она говорит – «Что вы, такие стихи, как ваши, всегда будут нужны».

* * *
Женишься ты на душевнобольной,
Так и запомни.
Мне тяжело даже светлой весной,
Так тяжело мне!

Сколько я видеть умею вокруг
Муки и боли!
Плохо тому, кто со мною, мой друг,
Мне же — тем боле.

Если не может ничто изменить
Эту планету,
Что же нытья бесполезная нить
Вьется по свету?

Столько повсюду улыбчивых щек,
Личиков милых!
И почему это ты, дурачок,
Не полюбил их?

Так и живу я, так и живу:
В вешнем просторе
Вижу я сквозь молодую листву
Муку и горе.

* * *
Ночью в больнице

Проснусь, лежу. Не хочется вставать
И наклоняться к тапкам и халату,
И покидать скрипящую кровать
И спящую молчащую палату.

Но я иду в далекий туалет,
Как будто на соседнюю планету,
И тихий-тихий нереальный свет
Дорогу осеняет к туалету.

Я одинока в ласковой ночи,
Как одиноко судно в океане,
И крепко спят больные и врачи,
И медсестра на кожаном диване.

Вплываю я, подобно кораблю,
В приют конечный — тесный, безоконный,
И в грязном-грязном зеркале ловлю
Знакомый облик, встрепанный и сонный.

Как романтичен мой ночной поход
Качающимся длинным коридором!
Иду обратно. Облако плывет
Перед моим не слишком трезвым взором.

Любой предмет пленяет, как сонет,
Все закоулки тайною объяты,
И тихий-тихий нереальный свет
Меня сопровождает до палаты.

* * *
Кому не надоест атака за атакой!
Да, я доведена. Да, я разорена.
С двумя детьми, тремя котами и собакой
И тридцать восемь лет, и я совсем одна.
Из тетради 6 (1980 – 1986)

– А когда началась перестройка, пришлось торговать?

– Да, у меня и стихи об том есть. [...] Два раза меня судили – мы же бегали от милиции, нас ловили. У метро на Сенной площади было мое место работы, там куча людей стояло вдоль стен, выскакивал милиционер и хватал кого попало, потом всех отводили в комнатку, отбирали товар. Первый раз в милиции как-то поняли, что я одна, больная, с детьми, советовали, чтó в суде говорить, но вот в суде-то на это вообще не посмотрели. Я четыре раза была в судах – это фикция, а не правосудие.
[...] Все я прошла – и рэкетиров, и ворье.

[...] у нас и правда не всякий день был хлеб, иногда по три дня его не было. Были дни, когда мы жили под лозунгом «Едят только кошки». Помню, как мы с детьми, двумя мальчишками, стояли за минтаем огромную очередь в известном рыбном магазине на Невском.

[...] я издавала свои книги сама, хоть денег совсем не было. Я занимала, выкручивалась, но зато делала так, как я хочу, – меня никто не издал бы так, как мне надо. И я очень довольна, что успела хоть это сделать – издать книжку свою «На всякий случай». Она и в магазине продавалась, и по рукам расходится. Были такие приятные моменты, когда я видела в «Доме книги», как люди листают и покупают мою книжку. А однажды мы разговариваем с Людмилой Левиной, легендарной продавщицей Дома книги, подходит парень, меня отпихивает и протягивает чек: «Две Зои Эзрохи». Мы с ней так переглянулись…
Я знаю, что мой читатель шире того, что я имею, и мне обидно, что я до своего читателя не дошла. Не славы ради – пусть бы даже имя мое исчезло, но стихи бы жили – и вот этого не случилось.

Отрывки; источник; стихи добавлены мной

* * *
Из тетради 7 (1986 – 1990)

Пока, уколы, тумбочки, хирурги!
Мне дайте передышку, боль и страх.
Тоскуют пальцы по кошачьей шкурке,
Язык — по разговору о стихах.

* * *
Несчастья

Меня из жизни, словно пробку из воды,
Враждебная выталкивает сила.
Все — от большой беды до горькой ерунды —
Я слишком тяжело переносила.

А чуть очухаюсь, живу смеясь, смирясь,
Прожилки радости ищу в глубоких недрах,
Толкает вновь во тьму, туда, где боль и грязь,
Меня невидимый и изощренный недруг.

Ничем, ничем он не гнушается, плетя
Жестокие и хитрые узоры.
Болезни черные ползут ко мне, пыхтя,
И кошельки мои вытаскивают воры.

Стихия бед уж стала мне родной,
Как непогода для рыбацкой лодки,
И безнаказанно глумятся надо мной
Подонки, мне не годные в подметки.

Я все геройствую. Кричу, что не отдам
И милиграмм себя — судьбы проклятым тоннам!
Но волоком меня — по мукам, по судам,
Да по столам по операционным.

...
Земную жизнь пройдя на пять четвертых
В дешевых туфлях на ногах истертых,
Так много сил в дороге потеряв...

* * *
На смерть соседок по палате

1

За ней, наверно, не было грехов,
А добрых дел, наверное, немало.
Я ей прочла десятка три стихов,
И — господи! — она их понимала!

Но накануне праздничного дня
Проклятая непойманная птица,
Что где-то здесь под сводами ютится,
Ту женщину украла у меня.

Влетев, потусторонняя сорока
Вмиг выбрала колечко поценней —
Наталью Зюкову — и улетела с ней,
Улыбку милую стерев до срока.

Сервантес, Борхес, Маркес, Кортасар!
Так плачьте же, хоть вы ее не знали —
Она читала вас в оригинале,
Она была во власти ваших чар!

Наивный и отчаянный аскет,
В литературе слывший дон Кихотом,
С мечом и на коне летит вослед
Огромным смертоносным самолетам!

2
В. Кутузовой

Лежит огурчик, огорченный
Тем, что никто его не съест.
Весь натюрмортик — обреченный
На выброс. Не хватает мест.

Но вот увозят тело Вали.
Но вот уж тумбочка пуста.
Но вот постель ее застлали.
Входите, люди, — есть места!

Ей двадцать два. Из Краснодара.
Мила. Единственная дочь.
Стонала, билась, умирала
Весь вечер и почти что ночь.

На лицах наших: «Эй, не смейте,
В осатаневших облаках!»

За несколько часов до смерти —
Расческа, зеркальце в руках...

* * *
Когда я встречусь с кем-нибудь,
С кем начинала этот путь,
Он спросит: «Что с тобою сталось?»
Отвечу я одно: «Усталость».

* * *
Эмоциональный взгляд на карту Солнечной системы

Как! Этот слабенький кружочек —
Есть наша боль и благодать?
А стран — хотя бы в виде точек —
На данной карте не видать!

И мы — с религией, культурой,
Любовью, музыкой, войной —
Ничто на карте этой хмурой,
Никто в Галактике шальной!

Не то, что мельче инфузорий —
Нас просто нет, равны нулю.
Как я живу в таком позоре?
Как я Вселенную терплю?

Ведь если так — зачем, скажите,
Мы тут страдаем и творим?
Зачем сплошная цепь событий —
Шумеры, скифы, Древний Рим?

Зачем период ледниковый
И динозавры и потоп,
И наш порядок бестолковый,
И стойкость наших Пенелоп?

Зачем в различнейших науках
Мы были так умом востры
И в родовых стонали муках,
И восходили на костры?

Зачем, зачем же рифмой славной
Мой дух обласкан и согрет
И я, казалось, самый главный
Уже нащупала секрет?...

* * *
Не раскисай!

И в раковом корпусе стены трясутся от смеха...
О. Киреенко


Стены горестной тюрьмы
Не выносят мрака.
Три холеры, две чумы
И четыре рака!

В пересказыванье бед,
Вздохах, пересудах
Вдруг гремит безбожный смех
Женщин одногрудых!

У Тамары метастаз
Бродит под халатом,
А каким Тамара нас
Потчует салатом!

У Ирины каплет гной
Сквозь бинты и ватки,
Но подкрашенные хной
Волосы — в укладке.

Нам пока еще дано
Не менять привычек
И посматривать в окно,
И кормить синичек.

На исходе февраля
(Ветки, гомон, иней)
Ярче кажется земля,
Праздничней, наивней.

И синички тут как тут
К вящему восторгу.
И покойничков везут
К солнечному моргу.

* * *
Прихоть

Рожали нас — не спрашивали нас...
Л. Агеев


За что-то нам дана такая власть:
Безжалостно сюда мы вызываем
Тех, кто не мог ни вскрикнуть, ни упасть
И для страданий был недосягаем.

Безмолвие, незыблемый покой,
Столетия порхают как стрекозки.
Но вздрагивает кто-нибудь порой,
Далекой жизни слыша отголоски.

Незнание забвения милей.
Как разминуться с хищною судьбою?
А я, в угоду прихоти своей,
Дитя игрушкой сделала живою.

Собаку с кошкой — с улицы взяла,
Своей вины не вижу перед ними.
Но как я сына не уберегла
И обрекла носить людское имя!

И как его посмела вызвать я,
Окутав мозгом, телом, сердцем, кожей,
Из безопасного небытия
На этот свет кровавый белый божий!

* * *
...Творим в трамваях, видимся нечасто,
В очередях бессмертье обретем.
В потемках жизни некогда встречаться
И негде побеседовать путем.

Из тетради 8

...«Милый, как весело будет собраться
В сороковое твое рождество!
Люди не стоят свободы и братства,
ЛЮДИ НЕ СТОЯТ КРЕСТА ТВОЕГО!»

Все как и прежде — убийства и кражи,
Воздух незримый — и тот заражен.
И продается в ларьках и в Пассаже
Дева Мария большим тиражом.

* * *
. . .
Если б мне разрешили за тот перевал
Взять вещицу, что сердцу мила,
Я бы листик березовый, светел и мал,
Унесла, унесла, унесла...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

* * *
Посуда, посуда, посуда,
Мытье и мытье, и мытье...
Откуда берется, откуда
Берется так много ее?

...
Прости мне, посуда, прости мне
Пристрастие к жанру нытья.
Воспеть бы мне в ласковом гимне
Мытье как деталь бытия!

Посуду я мою покуда —
Есть, значит, семья и еда.
А чистая в доме посуда —
Вот это и вправду беда.

Из тетради 9 - Приведу здесь подборку из «Невы» (9, 2004)

Милует судьба меня, однако.
От меня Господь отводит лихо.
Я — не та облезлая собака,
Я — не та опухшая бомжиха.

У меня подруги и квартира,
У меня мурлычущие кошки.
Я, поторговавшись, отхватила
Славные китайские сапожки.

А еще (такая извращенка)
Я люблю дождливую погоду.

* * *
Дневники

Название «Дневник» — очень условное. Тут нет ни хронологичности, ни периодичности, ни какой-либо регулярности. Это просто описание некоторых произвольно выбранных событий, происшедших со мной или очевидицей которых я была. Печальное, трагичное — оставлю за кадром.

*
Серьезное, значительное мне кажется менее важным, чем несерьезное, незначительное. То ли такое мне присуще извращение, то ли я всегда подсознательно была приверженкой учения (теории? философии? кредо?):
В одном мгновеньи видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность,
И небо — в чашечке цветка.
У. Блейк (перевод С. Маршака)
Вот такие мгновенья, зерна и чашечки я и собираю.

- См. также: Стихи и дневниковые записи Зои Эзрохи о животных

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...