Thursday, June 28, 2018

С праздником, родные киевляне/ Dangerous air pollution in Kiev

Киев, центр, Печерский район – что за вонь горелым мусором? UPD (погуглив): А, похоже, небезопасное для здоровья зловоние в украинской столице - обычное дело...

Предыстория:

• Жителей Киева по ночам атакует вонь (2015) - статья

В пробах воздуха, отобранных в жилых квартирах на Оболони и в Святошинском районе Киева, определено превышение среднесуточной предельно концентрации ангидрида сернистого.
Специалисты добавляют, что ангидрид сернистый, которым мы дышим, сильно раздражает глаза, дыхательные пути и легкие. Может вызывать отек и приводить к спазму голосовой щели.

• Странный смог и запах гари озадачили киевлян (17 января 2017) - статья

• Вторые сутки столицу окутывает густой туман, а киевляне жалуются на запах гари, который особо ощутим на левом берегу и в центре.
За последние 10 лет случаи появления в столице смога участились в три раза. (январь 2017) - статья

• Киевляне жалуются на дым и запах гари в разных районах столицы (2017) - статья

• Киевляне жалуются на резкий запах гари (сентябрь 2017) - статья

• Правый берег Киева окутал загадочный дым (ноябрь 2017) - статья
В Киеве в Соломенском и Оболонском районах образовался дым и появился запах горелого. Также запах гари присутствует в Оболонском районе Киева.

• Киев и область. Что за вонь? чем нас опять травят? (24 марта 2018 в 23:11) - форум

• Устойчивая вонь в воздухе напугала киевлян: стали известны причины (март 2018) - статья
21 марта на территории Киевского радиозавода в Дарницком районе при вывозе с территории бочек пролилось неизвестное химическое вещество. В результате утечки отходов — в воздухе устойчивый неприятный запах.

• Запах гари в Киеве ощущается в Подольском, Святошинском и Соломенском районах столицы. Смогом и дымом затянуты жилмассивы Виноградарь, Ветряные горы, Куреневка.
Задымление на Виноградаре потому, что на территории одного из предприятий горит свалка. (май 2018) - статья

• На территории одного из агрокомбинатов на улице Маршала Гречко, 24 в Подольском районе Киева горел мусор. (май 2018) - статья

Wednesday, June 27, 2018

DW documentary: Relationships, love, and sex are becoming rare in Japan

Porno-mangas, sexless marriages, & life-sized rubber sex dolls - interesting Deutsche Welle (Eng.) documentary about love-life in modern Japan.

***
Manga heroines instead of real women: relationships, love, and sex are becoming rare in Japan. The social impact is enormous: birth rates are so low that the Japanese population could plunge by one-third by 2060.

No romantic relationships, no sex and no children: why are the Japanese increasingly turning their backs on love and sex? One reason is that life in Japan is very stressful. Long work hours, intense pressure to succeed and a high cost of living aren’t the best backdrop for love and romance. Instead, an entire industry in Japan has arisen to capitalize on loneliness - solo weddings, for example. Young women dress in white wedding dresses and pose for the camera - but without getting married. Japan is also a world leader in the production of pornographic films. Many men seem to prefer manga heroines to real women. Japanese men and women are increasingly unable to find ways to meet and get to know each other. It’s no wonder that flirting and seduction classes are booming.

source; watch video

Monday, June 25, 2018

И запросто, словно оладьи, Ненужные вирши пеку/ Poet Zoya Ezrohi (1946-2018)


...Я буду петь кошачьи ушки,
Дома, деревья, но не БАМ.

Из тетради 5 (1978 – 1980)

Зоя Евсеевна Эзрохи – поэтесса, член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Вот что пишет о себе автор:

Родилась 21 июля 1946 г. в Ленинграде.
Мать была моим единственным литературным руководителем и первым критиком.

Я окончила Ленинградский химико-технологический техникум им. Менделеева. Работала лаборантом, потом техником, потом инженером в ГИПХ – 20 лет в химии, на вредной ненавистной работе.

Подрабатывала на разных «непрестижных» работах: уборщицей, посудомойкой, окномойкой, почтальоном, подсобницей на Ломоносовском фарфоровом заводе и на Мебельной фабрике и т.п.

1987-1997 – пенсионер по инвалидности, сейчас – пенсионер по возрасту (льгота). В последние годы жила с семьей на свою торговлю – торговала игрушками и пр. у метро, потом на рынке. Слабый росток моего бизнеса был скошен жестоким серпом августовского кризиса 1998 года.

В 1981 году я сменила фамилию на «Буркова» (жить с такой фамилией стало легче), но продолжаю печататься под девичьей фамилией.

Сейчас проживаю с младшим сыном и восемью кошками.

С 1991 г. – член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Публиковалась в периодике: в журналах «Нева», «Юность», в альманахе «Молодой Ленинград» (1990), «День поэзии» (1990) и др. (стихи немилосердно переделывали в доперестроечных редакциях). В «Континенте» (1987 № 53).
Важнейшие публикации: сборник «Зимнее солнце» в кассете «Октава» (Сов. пис., 1990), книжечка «Кошачья переписка» (СПб, 1993), сборник «Шестой этаж» («Водолей», 1995), подборка в газете «Смена» (1993) в рубрике «Поздние петербуржцы» и в альманахе, составленном по этой рубрике.
На публикации было довольно много откликов в печати – в нашей и за границей, в основном благосклонных.
В 1999 г. вышла моя книжечка «Ослиные уши царя Мидаса». Это не стихи, но и прозой тоже затруднительно назвать – «заметочки».

Все опубликованное – малая часть написанного. Каждая публикация – горькая уступка обстоятельствам. Мои стихи – это на самом деле одно большое произведение, большой цикл стихов, которые надо издать все подряд.

источник

* * *
Радио Свобода, июль 2017:

На своей страничке Зоя Эзрохи старательно перечислила все, чем занималась в жизни ради хлеба насущного.
И все это время Зоя писала стихи – во всех этих цехах, на всех этих рынках, стихи, кого-то восхищавшие, а кого-то возмущавшие.
«...Дважды по радио незнакомые мне люди называли меня любимым поэтом... И в то же время мои стихи не раз подвергались яростному неприятию. Особенно в советское время. На публикацию стихотворения "Я – посудомойка" в журнал "Юность" пришли и добрые и возмущенные письма. Даже от вроде бы своих читателей мне приходилось вдруг слышать: "Почему у тебя так мало стихов о Родине?" или "Слишком много о кошках". Как будто объявлен лимит – столько-то можно писать о кошках, а вот о "большой любви" и прочих высоких материях можно писать нерегламентированно».

Я — посудомойка

Ныряют в теплый океан
Тарелки, ложки... Но сначала
Тарелку, ложку и стакан
Я принести должна из зала.

А в зале — скользкие полы,
Посуды звон и лиц круженье,
И люди, стулья и столы
Мне затрудняют продвиженье.

Но я петляю, как в лесу,
С небрежной грацией вакханки
И тряпку мокрую несу,
И полощу ее в лоханке.

Я вижу стол. Он говорит:
«О, горе мне! Я залит щами
И макаронами покрыт
И им подобными вещами.

Стаканов грязных миллион,
Тарелки, крошки, вилки, ложки...»
Так горько жалуется он,
Ко мне протягивая ножки.

Я подхожу. Нет, я не трус:
Я оценила обстановку
И вот уж маленький Эльбрус
Сложила весело и ловко.

Крутая хрупкая гора,
Угроза звонкого обвала
Стояла смирно — так добра! —
Покуда стол я вытирала.

Затем, как в цирке, ловкость рук
И никакого нет обмана —
Несу тарелок 20 штук,
15 ложек, три стакана...

Я ухожу. А за спиной
Сверкает стол преображенный.
И чей-то взгляд летит за мной
И чей-то шепот восхищенный.

* * *
Я — словно глупый, глупый страус:
От непонятной злой тоски
Все спрятать голову стараюсь
В стихов сыпучие пески.

Лицом в песок — смешная поза!
Спасла я очи и уста.
Но щиплет каверзная проза
Незащищенные места.
(Из тетради 2, 1972 – 1974)

У Зои выходили книги – «Зимнее солнце», «Шестой этаж» и самая главная для нее – «На всякий случай», где собрано все, что она сама хотела: и стихи, и пьесы, и немного прозы, и фрагменты переписки с друзьями, и пародии. Этой книгой она очень дорожит – потому что впервые ей удалось подержать в руках не обычный тоненький поэтический сборник, а именно то издание собственных текстов, о котором она давно мечтала.

Сейчас Зоя Эзрохи очень больна – и все же она согласилась рассказать о себе. Она говорит, что уже давно перестала думать о стихах.

– Я просто устала. Ведь кем я только ни работала – всякими уборщицами, и семь лет на рынке отстояла, ездила за товаром в Лужники ночными автобусами. Но тяжелее всего было писать стихи на заказ – поздравления, рекламу. У меня получалось хорошо, но как это тяжело! Это такая ответственность, так страшно подвести людей. У меня хорошо получалось, мои дети даже спорили, что мне скажут – «прекрасно» или «чудесно». Но я писала по ночам и от усталости теряла сознание, в общем, врачи мне это запретили. Так что я от стихов устала. И потом, мне иногда до сих пор пишут, случается, и когда хвалят – мне очень обидно, это меня не радует, а расстраивает: хорошая работа осталась неоцененной, невостребованной. Я перечитываю свои стихи – хорошие. Но если бы не хвалили, я бы так и думала – мало ли непризнанных гениев, которых никто, кроме них самих, не понимает. Но когда хвалят – очень обидно.

* * *
Видеть в мире море горя,
Часто плакать и молчать...
Мне ль, великим людям вторя,
Зло и подлость обличать?
Из тетради 3 (1974 – 1975)

– Зоя, а с чего все началось, когда вы стали писать, ходили ли какие-то ЛИТО к известным поэтам?

– Ну, года в четыре первый раз что-то сочинила – как все. А ни о каких ЛИТО я до 26 лет вообще не слышала, ни о литературных институтах – что такие бывают. Когда я впервые увидела свои стихи напечатанными – я была потрясена, бегала с этим листочком. Это я подумала – вдруг напечатают, и я деньги получу – вечно денег не хватало. Прошлась по редакциям, но нигде свою тетрадку из рук выпустить не могла, стеснялась. А в «Авроре» была такая Лидия Гладкая, она из меня буквально вынула стихи, похвалила. Но главное, кого я вспоминаю, это Нину Альтовскую, она, кажется, в Союзе писателей была приставлена к молодым поэтам, и вот, она и стихами завладела, и слова нужные сказала.

Помню, я к ней прихожу, она отодвигает кучу каких-то стихов и читает про мою собаку Альму и смеется: «Что делать, я от этого больше удовольствия получаю, чем от всех этих гениев». А я только такие, домашние стихи писала, для своего круга. Поэт Глеб Семенов, замечательный педагог, сидел в той же комнате, и она ему, наконец, сказала – есть такая Зоя Эзрохи, стихи хорошие, но она только о своей собаке пишет. Он почитал и позвал меня к себе. Ходила к нему, потом к Кушнеру меня позвали.

Но я думаю, что если есть в моих стихах что-то хорошее, то это маме надо спасибо сказать, а к ним я попала уже сложившейся. И Семенов при всей своей мудрости и педагогическом таланте тоже пытался меня причесать, сделать, что ли, более печатной.
Как меня все уговаривали поменять фамилию на русскую, но я уперлась – не из национализма какого-то, а просто из упрямства. И стихи мои потом переделывали так, что мать родная не узнает, и к фамилии как-то в журнале «Нева» приставили «-на» – «Эзрохина». Но это не спасло, все равно их печатать не стали. Там такой Игорь Михайлов поэзией заведовал, вот он выходит из кабинета главного редактора обескураженный – хотел ему показать, смотрите, как она про грибы пишет, а тот как закричит – «грибы, грибы, не там она темы ищет!» Это было тогда в порядке вещей – «паровозы» всякие в начале сборников – идейные стихи, чтобы за ними напечатать остальные. Страшно сказать, даже у Ахмадулиной они были. А у меня никогда ничего подобного не было. Я пыталась, но не сумела – у меня просто не идет такое.

* * *
Свобода

Тяжесть платья и плоти
Мне мешает в полете.
Скинуть, скинуть бы эти
Цепи, плети и клети!

В вечном лете на свете
Мчать, как в мотоциклете!
А когда надоест,
Лечь на облако томно
И бездумно, бездомно
Мягко реять окрест.
Из тетради 4 (1975 – 1978)

– Зоя, а если с [официальной] печатью ничего не выходило, почему же вас не было в андеграунде, в подпольной литературе?

– Я очень не тусовочный человек. Ссорилась, с кем не надо, очень глупо себя вела. Но вот поэт Эрль передал мне, что мои стихи очень понравились Константину Кузьминскому, это культовая фигура, создатель нескольких сборников андеграунда. Мы с ним подружились и два года запойно переписывались. Половина моего сборника должна была войти в его сборник «Зеркало», но этого не случилось – вероятно, из-за моей «нетусовочности». Не знаю, не везло мне, тут и лень моя, наверное, тоже роль сыграла. И все лучшие мои стихи ни по радио читать нельзя, ни печатать.

* * *
...Смотри — открываю тетрадь я
И вновь начинаю строку,
И запросто, словно оладьи,
Ненужные вирши пеку.

* * *
Я исписалась. В лирике моей
Две основные линии найдете.
Две темы, два несчастья, двух друзей —
Любовь к котам и нелюбовь к работе.

* * *
— Вы милы и застенчиво— робки,
И в моей деревянной коробке
Вы устроитесь, как в колыбели,
И забудете все Коктебели...

От меня, потускнев, сердолики
Отвернули сердитые лики:
«Мы лишаемся солнца и моря,
И не ведаем большего горя...»
Из тетради 5 (1978 – 1980)

– Зоя, а что это за десятка стихов, которую вы упомянули?

– Ну, на самом деле там уже стихов 30, это любимые стихи. «Если я заболею, к врачам обращаться не стану» Смелякова, например, или его же «Хорошая девочка Лида». А есть и совсем неизвестные имена – поэтов, у которых по одному прекрасному стихотворению. Например, «Гроза» Петра Семынина мое любимое, его никто не знает, а это настоящая классика. Ходасевич, Цветаева. Набоков – «Расстрел». А вот Ахматову я совсем не люблю и не понимаю, мне кажется, у нее ни одной живой строчки нет.
Сама же я в последние годы просто запретила себе писать – стихи еще просятся, но я максимум рифму запишу, и все.

...У меня всегда были очень маленькие зарплаты, позорно маленькие. Первая работа в ГИПХе после техникуме, в Институте прикладной химии: это ночные смены, это вредные вещества, амидол – мы даже без тяги работали, безо всяких средств защиты, на ежегодных экзаменах нам говорили, что токсические свойства этих веществ не изучены. Пока я работала в этом цеху, там 8 человек от рака умерло. И первая моя зарплата была 62 рубля. Потом оказалось, что я и на пенсию-то могла уходить в 45 лет из-за этого амидола, но я этого не знала.
Никогда денег не было – но я ни в коем случае не жалуюсь. Жизнь, в общем, счастливая была. И как приятно, когда что-нибудь купишь, – правда, все время прирабатывать приходилось.

Я писала стихи в самые трудные времена. Одну свою маленькую поэмку я написала под дверями кабинетов детской поликлиники, и во время всяких тяжелых работ – уборщицей, подсобницей на мебельной фабрике, в самую запарку я сочиняла, это не мешает. Наоборот, когда я смогла не работать, вот тогда меня все это и покинуло.
У меня есть два самых лестных отзыва о моих стихах – один Кузьминского, а другой – торговки яйцами из нашего двора. Я ей книжку подарила, потом смотрю – и подруга ее такую же просит. Я говорю – «Надо же, я думала, стихи уже никому не нужны», а она говорит – «Что вы, такие стихи, как ваши, всегда будут нужны».

* * *
Женишься ты на душевнобольной,
Так и запомни.
Мне тяжело даже светлой весной,
Так тяжело мне!

Сколько я видеть умею вокруг
Муки и боли!
Плохо тому, кто со мною, мой друг,
Мне же — тем боле.

Если не может ничто изменить
Эту планету,
Что же нытья бесполезная нить
Вьется по свету?

Столько повсюду улыбчивых щек,
Личиков милых!
И почему это ты, дурачок,
Не полюбил их?

Так и живу я, так и живу:
В вешнем просторе
Вижу я сквозь молодую листву
Муку и горе.

* * *
Ночью в больнице

Проснусь, лежу. Не хочется вставать
И наклоняться к тапкам и халату,
И покидать скрипящую кровать
И спящую молчащую палату.

Но я иду в далекий туалет,
Как будто на соседнюю планету,
И тихий-тихий нереальный свет
Дорогу осеняет к туалету.

Я одинока в ласковой ночи,
Как одиноко судно в океане,
И крепко спят больные и врачи,
И медсестра на кожаном диване.

Вплываю я, подобно кораблю,
В приют конечный — тесный, безоконный,
И в грязном-грязном зеркале ловлю
Знакомый облик, встрепанный и сонный.

Как романтичен мой ночной поход
Качающимся длинным коридором!
Иду обратно. Облако плывет
Перед моим не слишком трезвым взором.

Любой предмет пленяет, как сонет,
Все закоулки тайною объяты,
И тихий-тихий нереальный свет
Меня сопровождает до палаты.

* * *
Кому не надоест атака за атакой!
Да, я доведена. Да, я разорена.
С двумя детьми, тремя котами и собакой
И тридцать восемь лет, и я совсем одна.
Из тетради 6 (1980 – 1986)

– А когда началась перестройка, пришлось торговать?

– Да, у меня и стихи об том есть. [...] Два раза меня судили – мы же бегали от милиции, нас ловили. У метро на Сенной площади было мое место работы, там куча людей стояло вдоль стен, выскакивал милиционер и хватал кого попало, потом всех отводили в комнатку, отбирали товар. Первый раз в милиции как-то поняли, что я одна, больная, с детьми, советовали, чтó в суде говорить, но вот в суде-то на это вообще не посмотрели. Я четыре раза была в судах – это фикция, а не правосудие.
[...] Все я прошла – и рэкетиров, и ворье.

[...] у нас и правда не всякий день был хлеб, иногда по три дня его не было. Были дни, когда мы жили под лозунгом «Едят только кошки». Помню, как мы с детьми, двумя мальчишками, стояли за минтаем огромную очередь в известном рыбном магазине на Невском.

[...] я издавала свои книги сама, хоть денег совсем не было. Я занимала, выкручивалась, но зато делала так, как я хочу, – меня никто не издал бы так, как мне надо. И я очень довольна, что успела хоть это сделать – издать книжку свою «На всякий случай». Она и в магазине продавалась, и по рукам расходится. Были такие приятные моменты, когда я видела в «Доме книги», как люди листают и покупают мою книжку. А однажды мы разговариваем с Людмилой Левиной, легендарной продавщицей Дома книги, подходит парень, меня отпихивает и протягивает чек: «Две Зои Эзрохи». Мы с ней так переглянулись…
Я знаю, что мой читатель шире того, что я имею, и мне обидно, что я до своего читателя не дошла. Не славы ради – пусть бы даже имя мое исчезло, но стихи бы жили – и вот этого не случилось.

Отрывки; источник; стихи добавлены мной

* * *
Из тетради 7 (1986 – 1990)

Пока, уколы, тумбочки, хирурги!
Мне дайте передышку, боль и страх.
Тоскуют пальцы по кошачьей шкурке,
Язык — по разговору о стихах.

* * *
Несчастья

Меня из жизни, словно пробку из воды,
Враждебная выталкивает сила.
Все — от большой беды до горькой ерунды —
Я слишком тяжело переносила.

А чуть очухаюсь, живу смеясь, смирясь,
Прожилки радости ищу в глубоких недрах,
Толкает вновь во тьму, туда, где боль и грязь,
Меня невидимый и изощренный недруг.

Ничем, ничем он не гнушается, плетя
Жестокие и хитрые узоры.
Болезни черные ползут ко мне, пыхтя,
И кошельки мои вытаскивают воры.

Стихия бед уж стала мне родной,
Как непогода для рыбацкой лодки,
И безнаказанно глумятся надо мной
Подонки, мне не годные в подметки.

Я все геройствую. Кричу, что не отдам
И милиграмм себя — судьбы проклятым тоннам!
Но волоком меня — по мукам, по судам,
Да по столам по операционным.

...
Земную жизнь пройдя на пять четвертых
В дешевых туфлях на ногах истертых,
Так много сил в дороге потеряв...

* * *
На смерть соседок по палате

1

За ней, наверно, не было грехов,
А добрых дел, наверное, немало.
Я ей прочла десятка три стихов,
И — господи! — она их понимала!

Но накануне праздничного дня
Проклятая непойманная птица,
Что где-то здесь под сводами ютится,
Ту женщину украла у меня.

Влетев, потусторонняя сорока
Вмиг выбрала колечко поценней —
Наталью Зюкову — и улетела с ней,
Улыбку милую стерев до срока.

Сервантес, Борхес, Маркес, Кортасар!
Так плачьте же, хоть вы ее не знали —
Она читала вас в оригинале,
Она была во власти ваших чар!

Наивный и отчаянный аскет,
В литературе слывший дон Кихотом,
С мечом и на коне летит вослед
Огромным смертоносным самолетам!

2
В. Кутузовой

Лежит огурчик, огорченный
Тем, что никто его не съест.
Весь натюрмортик — обреченный
На выброс. Не хватает мест.

Но вот увозят тело Вали.
Но вот уж тумбочка пуста.
Но вот постель ее застлали.
Входите, люди, — есть места!

Ей двадцать два. Из Краснодара.
Мила. Единственная дочь.
Стонала, билась, умирала
Весь вечер и почти что ночь.

На лицах наших: «Эй, не смейте,
В осатаневших облаках!»

За несколько часов до смерти —
Расческа, зеркальце в руках...

* * *
Когда я встречусь с кем-нибудь,
С кем начинала этот путь,
Он спросит: «Что с тобою сталось?»
Отвечу я одно: «Усталость».

* * *
Эмоциональный взгляд на карту Солнечной системы

Как! Этот слабенький кружочек —
Есть наша боль и благодать?
А стран — хотя бы в виде точек —
На данной карте не видать!

И мы — с религией, культурой,
Любовью, музыкой, войной —
Ничто на карте этой хмурой,
Никто в Галактике шальной!

Не то, что мельче инфузорий —
Нас просто нет, равны нулю.
Как я живу в таком позоре?
Как я Вселенную терплю?

Ведь если так — зачем, скажите,
Мы тут страдаем и творим?
Зачем сплошная цепь событий —
Шумеры, скифы, Древний Рим?

Зачем период ледниковый
И динозавры и потоп,
И наш порядок бестолковый,
И стойкость наших Пенелоп?

Зачем в различнейших науках
Мы были так умом востры
И в родовых стонали муках,
И восходили на костры?

Зачем, зачем же рифмой славной
Мой дух обласкан и согрет
И я, казалось, самый главный
Уже нащупала секрет?...

* * *
Не раскисай!

И в раковом корпусе стены трясутся от смеха...
О. Киреенко


Стены горестной тюрьмы
Не выносят мрака.
Три холеры, две чумы
И четыре рака!

В пересказыванье бед,
Вздохах, пересудах
Вдруг гремит безбожный смех
Женщин одногрудых!

У Тамары метастаз
Бродит под халатом,
А каким Тамара нас
Потчует салатом!

У Ирины каплет гной
Сквозь бинты и ватки,
Но подкрашенные хной
Волосы — в укладке.

Нам пока еще дано
Не менять привычек
И посматривать в окно,
И кормить синичек.

На исходе февраля
(Ветки, гомон, иней)
Ярче кажется земля,
Праздничней, наивней.

И синички тут как тут
К вящему восторгу.
И покойничков везут
К солнечному моргу.

* * *
Прихоть

Рожали нас — не спрашивали нас...
Л. Агеев


За что-то нам дана такая власть:
Безжалостно сюда мы вызываем
Тех, кто не мог ни вскрикнуть, ни упасть
И для страданий был недосягаем.

Безмолвие, незыблемый покой,
Столетия порхают как стрекозки.
Но вздрагивает кто-нибудь порой,
Далекой жизни слыша отголоски.

Незнание забвения милей.
Как разминуться с хищною судьбою?
А я, в угоду прихоти своей,
Дитя игрушкой сделала живою.

Собаку с кошкой — с улицы взяла,
Своей вины не вижу перед ними.
Но как я сына не уберегла
И обрекла носить людское имя!

И как его посмела вызвать я,
Окутав мозгом, телом, сердцем, кожей,
Из безопасного небытия
На этот свет кровавый белый божий!

* * *
...Творим в трамваях, видимся нечасто,
В очередях бессмертье обретем.
В потемках жизни некогда встречаться
И негде побеседовать путем.

Из тетради 8

...«Милый, как весело будет собраться
В сороковое твое рождество!
Люди не стоят свободы и братства,
ЛЮДИ НЕ СТОЯТ КРЕСТА ТВОЕГО!»

Все как и прежде — убийства и кражи,
Воздух незримый — и тот заражен.
И продается в ларьках и в Пассаже
Дева Мария большим тиражом.

* * *
. . .
Если б мне разрешили за тот перевал
Взять вещицу, что сердцу мила,
Я бы листик березовый, светел и мал,
Унесла, унесла, унесла...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

* * *
Посуда, посуда, посуда,
Мытье и мытье, и мытье...
Откуда берется, откуда
Берется так много ее?

...
Прости мне, посуда, прости мне
Пристрастие к жанру нытья.
Воспеть бы мне в ласковом гимне
Мытье как деталь бытия!

Посуду я мою покуда —
Есть, значит, семья и еда.
А чистая в доме посуда —
Вот это и вправду беда.

Из тетради 9 - Приведу здесь подборку из «Невы» (9, 2004)

Милует судьба меня, однако.
От меня Господь отводит лихо.
Я — не та облезлая собака,
Я — не та опухшая бомжиха.

У меня подруги и квартира,
У меня мурлычущие кошки.
Я, поторговавшись, отхватила
Славные китайские сапожки.

А еще (такая извращенка)
Я люблю дождливую погоду.

* * *
Дневники

Название «Дневник» — очень условное. Тут нет ни хронологичности, ни периодичности, ни какой-либо регулярности. Это просто описание некоторых произвольно выбранных событий, происшедших со мной или очевидицей которых я была. Печальное, трагичное — оставлю за кадром.

*
Серьезное, значительное мне кажется менее важным, чем несерьезное, незначительное. То ли такое мне присуще извращение, то ли я всегда подсознательно была приверженкой учения (теории? философии? кредо?):
В одном мгновеньи видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность,
И небо — в чашечке цветка.
У. Блейк (перевод С. Маршака)
Вот такие мгновенья, зерна и чашечки я и собираю.

- См. также: Стихи и дневниковые записи Зои Эзрохи о животных

Saturday, June 23, 2018

Україна лідирує серед країн Європи по забрудненню повітря/ Ukraine has excessively high number of premature deaths attributable to air pollution

Україна лідирує серед країн Європи по забрудненню повітря. Від цього кожного року передчасно помирає один із 1000 українців* (джерело дивись тут). Про це свідчать дані Інституту параметрів здоров’я і оцінки (Institute for Health Metrics and Evaluation) за 2017 рік. Система моніторингу чистоти атмосферного повітря дісталась Україні у спадок від Радянського Союзу. Крім застарілої технічної бази це означає і моральне відставання від світових тенденцій. Прогресивні країни зрозуміли, що найбільшу небезпеку для здоров’я становить так званий “аерозоль”, зважені тверді часточки в повітря розміром 2,5 і 10 мкм. Їх небезпека в тому, що часто вони містять важкі метали, а через свій малий розмір вони не затримуються в бронхах і альвеолах, а напряму всмоктуються в кров. В Україні моніторинг і контроль за кількістю таких часточок не проводиться. Таке поняття навіть відсутнє в нормативній базі.

Уряд України має прийняти необхідні закони та імплементувати Директиву 2008/50/ЄС про якість атмосферного повітря та чистіше повітря для Європи. Вона описує алгоритми, за якими має здійснюватись моніторинг. Так ми не лише будемо знати, наскільки наше повітря є брудним і небезпечним, але й що з цим робити.

Вчора в Запоріжжі Екодія провела семінар на тему промислового забруднення повітря. Його ціль – об’єднати місцевих активістів, щоб надати доступ до експертних знань та випрацювати спільні дії для боротьби за чисте повітря в Україні.

*
Схід України суттєво потерпає від забруднення повітря. У Запоріжжі, Кривому Розі, Дніпрі, Харкові та Маріуполі виникають громадські рухи, ціль яких – змусити промислові підприємства зменшити шкідливі викиди в атмосферу та відкрити доступ до реальної інформації про викиди на підставі незалежного та якісного моніторингу атмосферного повітря.

Джерело

Коментар на ФБ: Victor Gorban -
Олігархам не вигідний такий контроль, адже треба буде вкладати величезні гроші в сучасні системи очищення промислових викидів. Тому спостерігаємо, хто і як голосує в Раді за ці закони. До речі: закони приймає не уряд а Верховна Рада.

https://twitter.com/ecodiya;

https://www.facebook.com/ecodiya/

Див. також:
Ірина Головко: Не допустити повторення Чорнобильської трагедії

Tuesday, June 19, 2018

Всё «устаканилось» — вот хорошее слово, которое многое говорит о постсоветских людях./Sergey Bratkov: absurd collage of everyday post-Soviet life

Сергей Братков родился в 1960 г. в Харькове (Украина). В 1978 г. окончил Харьковскую художественную школу им. И. Е. Репина, в 1983 г. - Харьковский политехнический институт. С 1970-х увлёкся фотографией, в 1980-х начал экспериментировать со съёмкой, делал коллажи и объекты. С 1988 по 1993 гг. состоял в группе художников «Литера А»: создавал полуфигуративную живопись, участвовал в групповых выставках в Украине, Германии. С 1994 по 1997 гг. входил в состав Fast Reaction Group («Группа быстрого реагирования») совместно с фотографами Борисом Михайловым, Викторией Михайловой и Сергеем Солонским. В 1993 г. в своей харьковской студии Братков основал галерею «Апдаун», она просуществовала до 1997 г.

С 2000 г. живёт и работает в Москве. Создаёт фотосерии (репортажные, постановочные), видео, инсталляции, перформансы. В своих работах отражает социальную действительность России и Украины, фокусируется на жизни бездомных, малоимущих, людей среднего класса. Он затрагивает проблемы общества, а также фиксирует «народный китч - нелепый коллаж повседневности, характерный для всего постсоветского пространства» (С. Братков).
Его авторский почерк отличает брутальная откровенность и ирония: «Чтобы достучаться до зрителя, нужна провокация», - говорит художник. - источник

* * *

Художник Сергей Братков, последние годы живущий и работающий в Москве, — признанный в России и за рубежом портретист постсоветской реальности, остроумный и беспощадный. Он суммировал свой творческий опыт и назвал некоторые приметы постсоветского человека:

Я ходил в школу в Харькове. В обычную советскую школу — стандартное здание, тополя, вытоптанное футбольное поле и турники. Кстати, лет пять назад я приехал в Харьков на нее посмотреть. Ничего не изменилось: все та же школа, все те же тополя, все те же турники — время словно законсервировалось. Когда-то на уроке физкультуры в одном из начальных классов мы сдавали нормы ГТО, и я не смог подтянуться 12 раз. Я висел на этом турнике как дохлый, а передо мной стояла шеренга моих школьных товарищей и физрук, который на меня кричал, чтобы я продолжал подтягиваться. Физрук все больше заводился, уже кричал что-то вроде «Ты позоришь класс! Ты позоришь школу!», а я висел на этом турнике и не мог пошевелиться. Один из моих школьных товарищей по фамилии Сокол вышел из шеренги, подошел ко мне и плюнул в лицо. Тут, естественно, руки у меня разжались, я упал на землю и от горькой обиды заревел. Я помню, как я шел в дурацком спортивном костюме мимо гаражей — шел и плакал. В какой-то момент я вытер плевки со своего лица и посмотрел на руку, удачно попавшую против солнца, и вот эти зависшие на пальцах слюни, которые неожиданно смотрелись в контрастном солнце, меня отвлекли. Я пришел домой и сказал: «Мама, я не хочу больше учиться в этой школе!» Мама, молодец, сказала: «Хорошо, ты пойдешь в художественную школу».
Вот это чисто советская история — о коллективизме, который до сих пор непобедим в постсоветском человеке. Когда живешь с ощущением как в советской песне «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Я и сам остаюсь по-прежнему коллективным человеком и работаю сейчас в школе Родченко, потому что там у нас коллектив.

Мой отец, художник-реалист, никогда в меня не верил. Он смотрел на мои работы как на мазню. Но в 1989-м я отправился на выставку живописи в Нюрнберг — на свою первую международную выставку. Там прямо на открытии у меня купили пять работ, и я привез обратно пачку денег. Это был грандиозный успех — в меня поверили мама и папа. Меня зауважал брат — денег было достаточно, чтобы купить брату квартиру. Время тогда было тяжелое — начались 1990-е, и материальный успех был невероятно важен.

В 1990-х у меня было ощущение, что у меня что-то даже не украли, а просто забрали. Я помню — это было в Иркутске — я сидел ночью в аэропорту, ждал самолета и читал журнал «Огонек». Я и не заметил, как ко мне подошел какой-то лысый наколотый персонаж и взял у меня из рук журнал — просто вытащил и, не закрывая его, прошагал через зал к другому лысому наколотому персонажу, но более полному. Тот уже держал руки растопыренными, первый лысый вложил этот журнал ему в руки, и он стал читать. Вот такое у меня было ощущение от 1990-х.

В то время в Москве современное искусство цвело, а в двухмиллионном Харькове оно очень тяжело приживалось. Нас в городе было три-четыре человека — тех, кто им занимался. Мы пытались дерзить и хулиганить, и в нашу сторону бесконечно летели шишки. Когда я сейчас приезжаю в Харьков, я вижу, что люди поменялись: прошло время, и ко многим вещам они стали терпимыми, а тогда они были агрессивными. Сильное неприятие у публики вызывало столкновение современного и традиционного искусства. А, наверное, наибольшей провокацией тогда было изображать из себя гомосексуала — это и сейчас людей страшно провоцирует, а тогда еще уголовная статья работала.

Самой провокационной работой «Группы быстрого реагирования» была фотосерия «Если бы я был немцем». Нас тогда волновала национальная идентичность. Живя в Харькове и объявившей независимость Украине, мы задавали себе вопрос: «Кто мы такие в этом городе и в этой стране?»
Украинцы по своему темпераменту похожи на немцев — особенно на баварских немцев — своей веселостью и беззаботностью. Поэтому, когда немецкие оккупанты входили в Харьков, они смогли наладить там какую-то жизнь, при том что было и подполье. Национальные корни нашего арт-коллектива были запутанными: у меня бабушка была немка, у второго нашего участника, Солонского, дедушка был немец, у Михайлова папа был еврей. К тому же Боря наполовину украинец, а я чисто русский. Такая гремучая смесь: немцы, евреи, русские и украинцы.
Мой галерист недавно выкупил «Если бы я был немцем» у немецких коллекционеров, а показать ее сейчас в Москве невозможно. Она на пять статей тянет.

В двухтысячные актуальность провокаций уже упала. Все «устаканилось» — вот хорошее слово, которое много говорит о постсоветских людях. Еще одно выражение, которое характеризует эпоху и которое я до сих пор часто слышу, особенно в Москве, где его произносят с особой интонацией, — «Не парься!» «Не парься, Серега, не парься!» — ох, как я его не люблю.

В начале 2000-х я просидел большое количество времени в своей студии, занимаясь живописью, а потом я вдруг увидел, что мир полон эмоциями и людьми. Мне стали особенно интересны люди. Я понимал, что в 1990-е годы, несмотря на весь драйв в современном искусстве, художнику не оставалось места, поэтому мне были близки люди, которые не изменили себе и своим принципам, остались в строю и занимались своим делом. Например, уже перебравшись в Россию, я снимал металлургов.

Потом герои закончились, и мне стала интересна толпа. Я много снимал панорамной камерой толпы людей — от крестного хода до рок-фестивалей. Ярче всего о постсоветском человеке говорит парковка возле магазина «Ашан»: сотни автомобилей и толпа, которая с определенным достоинством и даже показухой загружает купленное в машины. Они кичатся материальным — и это типично постсоветская картина. Советские люди тоже были материалистами, но в основном их заботило только то, чтобы государство равномерно распределяло материальные блага. Постсоветские люди не полагаются на государство, они понимают, что надо надеяться только на себя. Одна из сегодняшних больших проблем — коррупция — происходит из-за того, что люди надеются только на себя. Они максимально устраивают свою жизнь с решимостью идти даже на преступления. В 1990-е они могли пойти на захват собственности — схватить какое-то производство или осуществить еще какой рейдерский акт. Сегодня, когда бесхозной собственности стало мало, можно захватить место чиновника, сделать липовую диссертацию и так далее.

Постсоветские люди привыкли жить с чувством подмены: подмены товаров и подмены понятий, над которыми производятся манипуляции. Сюрреализм этой двойной логики ни у кого не вызывает раздражения, да и вообще никакой реакции — его просто не замечают. В нашей стране сочетается несочетаемое — одновременно уживаются роскошь и нищета, опасность и защищенность, пафос и несуразность. Особенно ярко это видно в Москве.

Как-то я снимал толпу на грязевом курорте на Кубани. Раньше это было жерло потухшего вулкана, заполненное грязью, — дыра дырой. Потом какие-то предприимчивые люди сообразили, что на этом можно заработать деньги. Обнесли территорию колючей проволокой, добавили из шланга воды, развезли побольше грязи и установили вокруг помосты. Вроде бы не Баден-Баден, но туда повалили люди. Сработали свойства постсоветского человека, о которых мы говорим: одновременно стремление к стадности и индивидуализм, выраженный в культе оздоровления, слепота и глухота к подмене понятий. А что? Мы отдохнули, и неплохо, оздоровились, а главное — получили фотографии. Ну и пусть курорт огорожен колючей проволокой — мы на ее фоне не снимаемся. Постсоветский человек — это человек с фотоаппаратом как с ружьем.

Моя последняя выставка «Заговор», снятая в глухой деревне Цинеево, затрагивает еще одну примету постсоветских людей — это духовность. Слово «духовность» появилось еще в советское время. Причем представление о «духовном» в то время было достаточно нелепым и опять же сюрреалистическим. Оно одновременно включало в себя все что можно: православие, оккультизм, шаманизм, гипнотизм, сеансы Кашпировского и увлечение восточными философиями. А в постсоветском человеке это стремление к духовности еще больше усугубилось: люди, освободившиеся от уравнительной советской идеологии, захотели ощутить в себе инаковость: «Вот мы какие особенные!» Посмотрите, сколько в киосках продается журналов о магии, гороскопах, сколько объявлений о гадании и колдовстве — это целая индустрия, которой все охвачены. Такого нет, наверное, ни в какой другой стране, потому что представление о духе и о смерти у нас осталось с советских времен. Языческий «Заговор» — провокативная выставка, которая раздражает «духовность» и оседлавший ее сейчас патриотизм.
В этой деревне, где я снимал «Заговор», живет персонаж, которого можно назвать образцом постсоветского человека. Там глубинка — дикая природа, она меня просто парализует. Попав туда, ощущаешь какую-то свою полную никчемность и понимаешь, что тут ты должен ухаживать за животными: корове подносить, гуся чухать, бобру поклоняться. Понимаешь, что человек перед этой природой — песчинка.
В этой деревне живут всего три мужика — как говорится, бобыли — без баб. Одного из них зовут Балалай — может быть, он тарахтел, как балалайка, в молодости, когда за девками бегал, а сейчас это испитой мужик с хриплым голосом. Когда я приехал в эту деревню, чтобы побыть в одиночестве и поснимать, я первым делом подумал: «Может быть, обратиться к нему, поговорить с ним, чтобы он что-то повспоминал, рассказал». Рано утром на Пасху я спрашиваю: а где Балалай? «Да он уже об бутылку споткнулся», — пояснили мне мужики. На следующий день я постучал к Балалаю в хату и увидел такую картину: в доме все по-черному — хуже, чем в общежитии у металлургов в день получки. Сидит мрачный Балалай перед телевизором. Я говорю: «А я бы хотел вас пофотографировать» А он: «Нет, новости дослушаю, вот тогда и поговорим! Не мешай мне просвещаться!»

Отрывки; источник (2014)

* * *
Мы встречаемся с Братковым в пространстве бывшей фабрики, превратившейся несколько месяцев назад в модный ресторан и концерт-холл Fabrika. Место находится в старом районе города, где каждое второе здание либо разрушено временем, либо уничтожено пожаром. В окнах без стёкол зияет пустота. Атмосфера здесь — питательная почва для размышлений о бренности жизни и постсоветской бытовой реальности.
— Однажды мама попала в больницу, — говорит Братков, когда мы проходим мимо зоомагазина, — и когда я пришёл её проведать, она рассказала, что этажом выше лечится одна героиня, которую укусил бегемот, и теперь на неё все ходят смотреть. Я тоже пошёл с видеокамерой брать у неё интервью. Она мне в гипсе его давала. Рассказывает: пошла с другом в зоопарк, они пили пиво, потом друг кинул бегемоту булку, она полетела не туда, женщина полезла в пасть к бегемоту, чтобы положить булку, тот схватил её руку, бойфренд начал колотить пустой бутылкой бегемоту по голове, и тот руку женщине сломал. И вот, представляешь, — смеётся Братков, — они сделали вывод, что это нормально — бегемота кормить булкой, а укусил он её просто потому, что у неё в тот день были месячные. Так я снял про это фильм.

— Детство моё было ужасным, — говорит Братков. — Мы с родителями и братом жили в коммунальной квартире, и мама постоянно отдавала меня бабушке и дедушке, которые жили в далёком от центра частном секторе. Дедушка со стороны папы постоянно рассказывал мне небылицы про послевоенный город, населённый пиратами и бандитами, о своём брате, которого задушил кот, и о втором брате, который поехал отдыхать в Гагру, захотел искупаться, пока ждал автобус, прыгнул с пирса в Чёрное море и утонул. Меня всё время окружали кошмары. Поэтому я, наверное, немножко мрачный. А ещё в моем детстве, в 60-е, появилось много фильмов про Франкенштейна. Это было странное время. Вокруг было много мистики.

— Это место [поселок Южный под Харьковом] — а я там проводил много времени в детстве — тоже отчасти меня сформировало, — говорит художник. — Помню, когда начиналась гроза, бабушка пугалась и пряталась под кровать. По вечерам мы запирали все окна, а бабушка с дедушкой постоянно говорили про убийства на улице. Мы жили в не очень обеспеченной семье, и вот такие люди окружают ребёнка какими-то своими страхами. А опыт, как магнитная лента, накапливает подобные истории.

Индустриальное пространство Харькова, говорит художник, подсказывает сюжеты и характер рождающегося здесь искусства. Отсутствие водоёмов и густой природы, с одной стороны, и обилие сталинской архитектуры и штампованной рабочей застройки, с другой, считает он, наложило отпечаток на стилистику местных художников.

Поиск идентичности — по сути, одна из его главных, сквозных тем. Сам Братков считает себя русским (только одна из бабушек была немкой), но смущается, когда ему задают вопрос, чей он художник — российский или украинский:
— Хотим мы этого или нет, а художник определяется по месту рождения. Вот Борис Михайлов — гражданин Германии, но по месту рождения он украинский художник. А я… Когда я прихожу в Третьяковскую галерею, то могу в ней представить своё место, в череде каких-то российских художников. Если ставить такую задачу перед собой, то, наверное, я российский. Но как можно представить украинское искусство без Шагала или Малевича? Всё-таки мы, родившиеся в то время, — заложники.

— Почему у нас всё такое уродливое? — зачем-то спрашиваю я его напоследок.
— Какой народ, такой и маркет, — весело и одновременно мрачно отвечает Братков.

Отрывки, источник (2016)

Thursday, June 14, 2018

фейсбучное, разное (часть 2)/ FB, misc

Начало фейсбучных выписок

С тех пор, как долбаный добестный ФБ что-то сломал и стало невозможно видеть, чтО лайкают твои френды - интересных находок стало гораздо меньше...

***

***

***
***
***
Yuriy Karakur
February 22 ·
Свадьба брата, 90-какой-то, всеобщеживой год. Расписались они днём, в обеденный перерыв, лёгенько так, а вечером - тяжелое, маойнезное торжество. Пришли обе бабушки, одна - в крахмально-белой, конкурентной блузе и синей юбке, другая - в нежном, зелёном, с легким позолочением (или уже от давности сияет) и бесконечно длинном костюме, все мягкое, плиссированное, с бантом. Сидят обе грустные. Старший внук, первым его рожали и вот - женился. Зачем? Неужели так плохо было на руках у них? Неужели черёмуха из компота не нравится?

И вот сидят, красные глаза, иногда для фотографии, как приговорили их, улыбаются, выпивают (стеклянная водка, огурец и звонкое хрустальное шампанское, виноград). Наступает время тостов. Бабушка в нежно-зелёном говорит такой:

- Мимо тёщиного дома я спокойно не хожу, то ей хрен в окошко суну, то ей жопу покажу.

Одни подавились (а что, так можно?), другие возмутились (хрен, жопа!), а бабушка в белом, конкурентном смеялась до покраснения лица и приговаривала: «Молодец Александра Николаевна!». Бабушка в белом любила чтобы жопа, мандавошка и козел. Я тоже это все любил и был страшно доволен.

Мне бы теперь такую же бабушкину присказку для Ситибанка (хрен, жопа, окно), потому что я только что своими этими руками закрыл их ебучую кредитку и планирую всякий раз торжествовать, проходя мимо!

***
Высшая степень свободы

Yuriy Karakur
April 3 at 2:25pm ·
Понимаете, я дурно одеваюсь. И это не вопрос вкуса, об этом даже неловко как-то, я просто долго ношу старьё. Обычно на мне не больше одной заношенной вещи, а тут совпало: старые джинсы, старая флисовая куртка в волосах собаки, старая стрижка, старый нос. Всё такое, чтобы выйти на даче на крыльцо и посмотреть вдаль, где дорога и грустная белая «Нива» буксует в грязи. Ну наплевать. Но вчера ещё лопнули сосуды под глазом, а лопнув, оставили синяк. Красивый фиолетовый заметный. Входил в магазин и поймал на себе недобрый взгляд охранника. А потом кассирши. А потом женщины в кремовом пальто. Удивился сперва, но быстро всё понял и вышел на улицу алкашом, который любит подраться. И так приятно чувствовать себя на дне. И никому не должен ничего.

***
***
Июнь 2018
Ivan Tolstoy 13-06-2018
Посмотрел «Довлатова». Из принципа не выключил, помня завет: никто никогда не хотел сделать плохо.
Это адская, клиническая скука.
Это мир, не ведающий юмора.
Это герои, не ходящие в кино, даже не читающие книг. Они якобы пишут их. Все персонажи - дистиллированные. Вместо богемы - статисты после санобработки.
Показать творчество режиссер не умеет. Кроме нескольких удачных типажей и весьма достоверной фактуры, не получилось ничего. Это павильон для съемки фильма о Довлатове, но не сам фильм. Кина нету.
Виктор Шкловский говорил: «Живу тускло, как в презервативе». Это - кино в презервативе.
Чтобы показать скуку, не нужно снимать скучно. Ночь, как известно, делается горлышком от бутылки за старой мельницей. Но художественные приемы режиссеру неведомы, прием у него один, и тот неумело взят им у знаменитого отца — речевой хаос. Но отец создавал им напряжение и ужас эпохи, а сын снял со стены и применяет попусту.
Веселый, театрализованный довлатовский мир (преобразивший никчемные жизненные реалии даром рассказчика) Герман решает развоплотить назад - показывая биографический сор. Режиссер Николай Акимов уже называл это попыткой обратного превращения ухи в аквариум.
Хорошо, отложу свою вкусовщину в сторону. Я — плохой зритель. Но лгать-то зачем? Довлатов в Ленинграде писал и печатал не только журналистику, но и фальшивую советскую прозу — за что ненавидел и презирал себя. Но германовский фильм догадаться об этом не позволяет. Довлатов у него — чистоплюй. Господин режиссер соврамши.
Нужен антидот: залить увиденное дивной довлатовской прозой, стереть зрительные впечатления как оскорбление палочек и колбочек.

***
Yuriy Karakur
19-06-2018 ·
Зашёл в учреждение - неловкое, тесное слово, которое нужно, чтобы подготовить всякого: будет очередь. И правда - очередь, мигают номерки, так часто, что укачивает. Я стою и смотрю на людей, потому что ещё долго. Входит дама, хочется сказать "вдруг", но она не вдруг, она по делам, давно запланировала, выстроила день и вот - пришла, а в руках у неё - пакет "Арбат-Престиж". Защемило тут же сердце. Я присматриваюсь к женщине: полная, рыжие волосы подняты и взбиты, седина, лицо белое, губы розовые, деловая, попа аккуратно обтянута блузкой во что-то мелкое, тщательное. Она цвела в 97-ом поздним цветом, а сейчас - пенсионерка в форме и на диете, чтобы мало холестерина. Она нашла место и села, я всё косился на неё, а потом уже не косился, а просто: какой-то далёкий июнь, нужно обязательно зайти в "Арбат-Престиж" и найти там духи, чтобы отвезти во Владимир. Дешёвые, но всё равно дорого. Флакончик в виде фрукта, розовый, золотая крышечка - всё обещает нестерпимую сладость, и она наступает, и это именно то, что нужно. Я купил после работы, метро "Сокол", Алабяно-Балтийский смертоносный туннель еще не строится, и зелёные скверы, скверы, и все живы, а если кто и умер, то только что, буквально вот-вот, и мы ещё не наплакались по ним, не забыли их лица и голоса. Особенно - голоса.

***

***

***
Иван Давыдов// 20-08-2018
На прошлой неделе, кажется, мелькнула новость: "Француз выкопал яму на пляже, залез в нее и утонул". Думаю, это исчерпывающее описание человеческой жизни как таковой. С суетой, попытками обустроиться, любовью и поисками смысла.

***
22-12-2018

Saturday, June 09, 2018

“What do you do after your dreams come true?“/ suicide without a cause

“Sometimes I wonder how all those who do not write, compose or paint can manage to escape the madness, the melancholia, the panic fear which is inherent in the human condition,”
wrote Graham Greene in his second autobiography, Ways of Escape, a book which the chef, author and travel show host Anthony Bourdain, who died on June 8 2018 at 61, kept on his nightstand.

Bourdain’s suicide, which followed shortly after that of fashion designer Kate Spade’s, was a one-two punch to our belief that there are some people who are living the perfect life. That each of them chose to end an existence that, to outsiders, seemed so idyllic and enviable is a mystery to people.

photo from PostSecret FB page

Kate Spade created what many women would consider the ideal way of living. Her world was filled with creativity, beauty, family and meaningful work. Having brought into being a fashion line alongside her husband, she sold it and was able to take years off to raise her daughter. She had a successful, creative, family-centric business that gave her time to be a parent. After she died, so many women spoke of how she made them feel seen; how her fun, quirky feminine handbags and style made them realize they were not alone.

Anthony Bourdain managed to be masculine without being swaggeringly macho. He was rugged and adventurous and knew how to use big knives, but he had his own literary imprint, Ecco books. Tall and handsome, he got to travel to exotic locales constantly and won awards, fame and wealth. And he ate so well. He was also seen as a rare male hero in the #MeToo movement, for championing Asia Argento’s claims against Harvey Weinstein and for siding with women over fellow chefs. What more could a person want?

And yet these two could not bear to live their lives any longer.

Many lives are not as they appear. Happiness is not the end result of a sum of accomplishments. The person whose wealth/wardrobe/job/talent you wish you had has his or her own struggles, and they could at least equal our own. Bourdain seemed to hint at his, when during an episode shot in Sardinia, he asked in a voiceover, “What do you do after your dreams come true?“

extracts; source

* * *
The pattern of highly accomplished and successful people committing suicide is transfixing. It assures the rest of us that a life of accolades is not all that it’s cracked up to be and that achieving more will not make us happier. At the same time, it reveals the fact that no one is safe from suicide, that whatever defenses we think we have are likely to be inadequate.
Who knows if Bourdain had read of Kate Spade’s suicide as he prepared to do the same thing? We are all statistically more likely to kill ourselves than we were ten years ago. That increased vulnerability is itself depressing, and that depressing information interacts with our own unguarded selves. If life wasn’t worth living for people such as Bourdain and Spade, how can our more ordinary lives hold up?

There has long been an assertion popular in mental-health circles that suicide is a symptom of depression and that, if we would only treat depression adequately, suicide would be a thing largely of the past.
It is true that, in someone with a significant tendency to suicide, external factors may trigger the act itself, but difficult circumstances do not usually fully explain someone’s choice to terminate his or her own life. People must have an intrinsic vulnerability; for every person who kills himself when he is left by his wife, there are hundreds who don’t kill themselves under like circumstances.
For someone without a mental disorder or illness, would suicide seem like the permanent answer to temporary woes? Suicide is a result of despair, hopelessness, the feeling of being a burden on others. It can be fed by mental illness or by life circumstances, but is almost always the result of both.

Modernity is alienating, and it has been alienating for a great while; look at an Edward Hopper painting if you think this post-industrial misery has come about only since the Internet was invented. Isolation is another significant suicide risk. People who believe that no one will miss them have little to stand between them and the final act.

Hatred is depressing—it is of course depressing to be hated, but it is also depressing to hate. The erosion of the social safety net means that more and more people are at a sudden breaking point, and there are few messages of authentic comfort to offer them in these pitiless times. One is done in by disease, by isolation and despair, and by life crisis. At the moment, many people’s vulnerability is exacerbated by the unkindness manifest in each day’s headlines. We feel both our own anguish and the world’s. There is a dearth of empathy, even of kindness, in the national conversation, and those deficits turn ordinary neurosis into actionable despair.

extracts; source

Paintings by Edward Hopper (1882-1967), source


* * *
UPD Dec. 2018

In retrospect, you can see the pain written all over his face. It never occurred to me that somebody like him could be unhappy. But I’ve been thinking about being someone like that, who travels so much… I know how difficult it is, and how lonely it can be.

- source: Anthony Bourdain remembered by Mark Lanegan

Thursday, June 07, 2018

Самые раздражающие и распространенные формулы вежливости/ linguistic etiquette

Приятного!

Выражение приятного аппетита относи­тельно нейтрально и используется как в ситуации обслуживания, так и при уча­с­тии в трапезе (в моменты присоединения или покидания) или даже при об­щении с ее участниками. По-видимому, редко используется очень близ­кими людьми, в нем нет фамильяр­ности, но есть уважительность и церемон­ность. Сокращенное выражение приятного воспринимается как испорченная полная формула, ленивая и потому недостаточно уважительная.

Кого раздражает
Всех, за исключением тех, кто ее произносит.

* * *
Пока-пока!

Появилось в 90-е годы под влиянием английского bye-bye и может считаться его калькой. Не надо путать это выражение с обычным медленным повтором пока, который, конечно же, встречался и ранее:

«Пока, пока, уж ночь недалека». (Леонид Утесов)

Его ввел в оборот киножурналист Сергей Шолохов, ведущий телепередачи «Тихий дом».

Кого раздражает
Тонко чувствующих языковых консерваторов, которых остались единицы.

* * *
Давай!

С этим прощанием связаны, пожалуй, две проблемы. Первая: почему оно вызывает у многих гораздо более сильное отторжение, чем, например, схожие с ним бывай и будь? Возможно, это связано с тем, что последние все-таки относятся к просторечию и существуют как бы в иной среде. Давай! же в боль­шей степени характеризует не говорящего, а стиль общения.
Вторая: откуда оно все-таки взялось? Очевидно, что это некое сокращение, как и пока, и будь, и бывай, но совершенно непонятно, чего именно.

Интересно, что в XIX веке эта формула использовалась совершенно не обяза­тельно как прощание, а просто как пожелание. Так, например, сегодня жела­ют: Дай Бог! Лишь постепенно функция прощания становилась основной, и так же постепенно формула сокращалась. Было отброшено местоимение ты, потом утратилось существительное Бог, а оставшаяся глагольная форма была переосмыслена как побуждение собеседника.

Кого раздражает
Филологов и других образованных людей, которые считают эту формулу слишком пустой, упрощенной и потому невежливой, забывая о том, что чем популярнее в устной речи формула, тем скорее мы пытаемся ее сократить.

* * *
Бывай!

Кого раздражает
Образованных носителей языка, но в отли­чие от Давай! не сильно, поскольку используется в основном в иной социальной среде.

* * *
Выражение Берегите себя! можно считать калькой английской формулы вежливости Take care.

Главным препятствием для распространения этой формулы стало ощущение подразумеваемой опасности, которое стерлось в английском аналоге. Пожелание беречь себя существовало в русском языке и ранее, однако совершенно не обязательно использовалось в конце беседы. Вот пример из текста 2002 года:
«Остается попробовать облучение. Берегите себя. Осторожно стирайте носовые платки». (Наталья Шмелькова. «Последние дни Венедикта Ерофеева»)

Кого раздражает
Старая формула не то чтобы раздражает, но как-то неприятна людям несентиментальным, а особенно циничным.

* * *
Доброго времени суток! появилось в 1990-х.

Кого раздражает
Первоначально воспринималось как шутка или по крайней мере шутливое, а потому бодрое приветствие. По мере употребления шутливость стерлась, переродившись в некоторую фамильярность, раздражающую многих. В любой аудитории, независимо от возраста, находятся люди, использующие эту фор­мулу, и те, кого она «реально бесит». Возможно, раздражающим фактором становится некий условный образ, стоящий за ней: бодрый, фамильярный и неухоженный сисадмин из эпохи девяностых.

* * *
Хорошего дня!

Формула прощания. Стандартное пожелание в родительном падеже без соот­ветствующего глагола: (Желаю) хорошего дня!
Используется в основном в об­щении служащих с клиентами и в корпоративной коммуникации, но имеет тенденцию распространяться все шире и шире.

Кого раздражает
Всех, кто не любит «иностранной» вежливости, считая ее не­естественной и лицемерной.

Have a nice day is a commonly spoken expression used to conclude a conversation (whether brief or extensive), or end a message by hoping the person to whom it is addressed experiences a pleasant day.
Since it is often uttered by service employees to customers at the end of a transaction, its repetitious and dutiful usage has resulted in the phrase developing a cultural connotation of impersonality, lack of interest, passive–aggressive behavior, or sarcasm.
The phrase is generally not used in Europe, as some find it artificial or even offensive. Critics of the phrase characterize it as an imperative, obliging the person to have a nice day. (It’s none of your business what kind of day I do have!)

* * *
Мамочка

Любопытно, что в тех немногих литературных примерах, где мамочкой мужчи­ну называет женщина, речь идет о супружеских парах:

«И сразу завопила: ― Я тебя задушу! Как я сейчас тебя задушу! Мамочка! (Так она звала мужа.) Держи мои руки!
Дочь слушала равнодушно». (Эдвард Радзинский. «Наш Декамерон»)

Обращение мамочка уничтожает дистанцию между собеседниками, делая их как бы родственниками, при этом в разговоре взрослых людей говорящий занимает по отношению к адресату покровительственную позицию.

Кого раздражает
Сила этого обращения оборачивается его слабостью. Стремительное сближе­ние собеседников приятно не для всех, оно и пугает, и раздражает — прежде всего людей деликатных, дорожащих своим частным пространством.

* * *
Ваш звонок очень важен для нас

Фраза попала в знаменитый англоязычный «Городской словарь», где самым популяр­ным толкованием считается такое:
«Запись на автоответчике, которая фрустрирует звонящего, вынуждая его сдаться, поскольку поговорить с живым человеком практически невозможно, разве что позвонив ему после двух часов ночи».

Используется в нескольких песнях на английском и русском языках для созда­ния образа долгого или бесплодного ожидания. В песне группы Sparks «Your Call Is Very Important to Us. Please Hold» обыгрывается противоречивость этих слов: если очень важен, то почему же нет ответа и надо оставаться на линии.

Кого раздражает
Эта фраза раздражает всех, кто слышит ее по телефону, причем тем больше, чем дольше ее слышишь. Утверждение важности звонка вступает в противо­речие с отсутствием ответа, что приводит к ощущению обмана и даже издева­тельства. В результате вежливое выражение стало образцовым примером кор­поративной лжи. Эффект только усиливается, когда оно дополняется другими видами корпоративного лицемерия, например: Для улучшения качества обслу­живания разговор записывается.

* * *
Могу ли я вам чем-то помочь?

По английскому образцу эта фраза стала использоваться в сфере услуг и шире и довольно быстро приобрела ту же «репутацию». Английское Can I help you? толкуется в знаменитом «Городском словаре» следующим образом: «Очень веж­ливый способ сказать Убирайтесь отсюда».
В действительности сфера исполь­зования русского выражения — а по-видимому, и английского — шире. По суще­ству, это попытка побуждения человека к активным действиям, и уход прочь — лишь один из вариантов. Другим, например, в магазине станет реальная покупка. В том же случае, если это маловероятно (дорогой бутик, потрепанный вид у клиента и проч.), эта формулировка обидна, а порой и оскорбительна для клиента. Зато, если клиент чувствует определенное превосходство, он может дать грубый или «остроумный» ответ:

«— Могу ли я вам чем-то помочь?
— …Не мешать.
— …Материально (вариант: деньгами)».

Чрезмерная вежливость в сочетании противоречащими ей действия­ми или праг­матическими целями раздражает всех, но в зависимости от ситуа­­ции может еще и унижать. По степени неприятности эта фраза напоминает формально сходный с ней вопрос: Могу ли я отнять у вас несколько минут? Здесь раздражает та же чрезмерная вежливость, якобы скрывающая неприят­ные для собеседника намерения, в данном случае — отнять много времени.

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...