Monday, March 19, 2018

У нас человек — или с ружьем, или с крестом/ from Chernobyl Prayer - part 10

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 9

Муравьи... Маленькие муравьи ползут по стволу... Вокруг гремит военная техника. Солдаты. Крики, ругань. Мат. Трещат вертолеты. А они ползут... Я возвращался из зоны, и от всего увиденного за день ясной в памяти оставалась одна эта картина... Этот момент.
Мы остановились в лесу, я стал покурить возле березы. Стал близко, оперся. Прямо перед моим лицом муравьи ползли по стволу, не слыша нас, не обращая никакого внимания... Упорно преследуя свой маршрут...
Мы исчезнем, а они и не заметят.
Что-то такое промелькнуло в мыслях. В обрывках мыслей. Столько было впечатлений, что думать я не мог. Я смотрел на них... Я... Я никогда раньше их так рядом не замечал... На близком расстоянии...

После Чернобыля осталась мифология о Чернобыле. Газеты и журналы соревнуются, кто напишет страшнее, особенно любит страхи человек, который там не был. Все читали о грибах с человеческую голову, но никто их не находил. О птицах с двумя клювами...
Поэтому надо не писать, а записывать. Документировать.
Дайте мне фантастический роман о Чернобыле... Нет его! И не будет! Я вас уверяю! Не будет...

У меня отдельный блокнот... Вел с первых дней... Записывал разговоры, слухи, анекдоты. Это самое интересное и достоверное. Точный отпечаток. Что осталось от Древней Греции? Мифы Древней Греции...
Я отдам вам этот блокнот... У меня он заваляется среди бумаг, ну, может быть, детям, когда они вырастут, покажу. А все-таки это история...

Из разговоров: «По радио уже третий месяц: обстановка стабилизируется... Обстановка стабилизируется... Обстановка стаб...»
*
Мгновенно воскресла забытая сталинская лексика: «агенты западных спецслужб», «заклятые враги социализма», «шпионские вылазки», «диверсионная акция», «удар в спину», «подрыв нерушимого союза советских народов».
Все вокруг твердят о засланных шпионах и диверсантах, а не о йодной профилактике.
*
Любая неофициальная информация воспринимается, как чужая идеология.
Вчера из моего репортажа редактор вычеркнул рассказ матери одного из пожарников, тушивших в ту ночь... ядерный пожар. Он умер от острой лучевой болезни. Похоронив сына в Москве, родители вернулись в свою деревню, которую вскоре отселили. Но осенью они тайно, через лес пробрались к себе на усадьбу и собрали мешок помидор и огурцов. Мать довольная: «Закрутили двадцать банок».
Доверие земле. Вечному крестьянскому опыту... Даже смерть сына не перевернула привычный мир...
*
«Радио "Свобода" слушаешь?» — вызвал редактор. Я промолчал.
— «Мне в газете не нужны паникеры. Ты о героях напиши... Солдаты на крышу реактора полезли...»
Герой. Герои... Кто они сегодня? Для меня это врач, который, несмотря на приказы сверху, говорит людям правду. И журналист, и ученый.
Но, как сказал на планерке редактор: «Запомните! У нас нет ни врачей, ни учителей, ни ученых, ни журналистов, у нас у всех сейчас одна профессия — советский человек».
Верил ли он сам в свои слова? Неужели ему не страшно? Моя вера подтачивается каждый день.
*
Приехали инструкторы из цека. Их маршрут: на машине из гостиницы — в обком партии, назад — тоже на машине. Обстановку изучают по подшивкам местных газет. Полные саквояжи минских бутербродов. Чай заваривают на минеральной воде. Тоже привезенной.
Рассказывала об этом дежурная гостиницы, где они жили.
Люди не верят газетам, телевидению и радио, ищут информацию в поведении начальства. Она наиболее достоверная.

*
«Съездил в свою родную деревню через год. Собаки одичали. Нашел нашего Рекса, зову — не подходит. Не узнал? Или не хочет узнавать? Обиделся».

*
«У лесных зверей — лучевая болезнь. Они бродят грустные, у них грустные глаза. Охотникам страшно и жалко в них стрелять. И звери перестают бояться человека. Лисы и волки заходят в деревни и ластятся к детям».

Анатолий Шиманский, журналист

* * *
Рассказывают, что председатель Правительственной комиссии Щербина, прибывший на станцию, в первые дни после взрыва, потребовал сразу же отвезти его к месту происшествия. Ему объясняют: графитные завалы, бешеные радиационные поля, высокая температура — туда нельзя. «Какая еще физика? Я должен увидеть все собственными глазами, — кричал он на подчиненных. — Мне вечером докладывать на Политбюро».
Военный стереотип поведения. Другого не знали...

Апрельский теплый дождь... Семь лет я помню этот дождь... Дождинки скатывались, как ртуть. Говорят, что радиация бесцветная? Но лужи стояли зеленые или ярко-желтые.
Соседка шепотом сообщила, что по радио «Свобода» передали об аварии на чернобыльской атомной станции. Я не придала этому никакого значения. Абсолютная уверенность, что если бы что-то серьезное, нас бы оповестили. Есть специальная техника, специальная сигнализация, бомбоубежища. Нас предупредят. Мы были в этом уверены!

Все учились на курсах гражданской обороны. Я сама там проводила занятия. Принимала экзамены... Но вечером того же дня соседка принесла какие-то порошочки. Дал их ее родственник, объяснил, как принимать (он работал в Институте ядерной физики), но взял слово, что она будет молчать. Как рыба! Как камень! Особенно он боялся разговоров и вопросов по телефону...
У меня в это время жил маленький внук... А я? Я все равно не поверила. По-моему, никто из нас эти порошочки не пил. Мы были очень доверчивы... Не только старшее поколение, но и молодые.

Я ездила в зону с первых дней... Помню, остановились в какой-то деревне, что меня поразило — тишина! Ни птиц, ничего... Идешь по улице... Тишина. Ну, ладно, хаты вымерли, людей нет, уехали, но все вокруг смолкло, ни одной птицы.
Я впервые увидела землю без птиц... Без комаров... Ничего не летало...
Приехали мы в деревню Чудяны — сто пятьдесят кюри. В деревне Малиновка — пятьдесят девять кюри... Население получало дозы в сотни раз больше тех, что получают солдаты, охраняющие районы испытаний ядерных бомб. Ядерные полигоны. В сотни раз!

Во всех деревнях мы встречали много пьяных людей. Ходили под хмельком даже женщины, особенно доярки, телятницы. Пели песенку... Модная песенка в то время: «А нам все равно, а нам все равно...» Одним словом, всё трын-трава. Из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Из зараженных районов телят по дешевке продавали в другие места. В чистые. Водители, которые возили таких телят, рассказывали, что телята были смешные — шерсть до самой земли, и такие голодные, что ели все — и тряпки, и бумагу. Их кормить было легко! Продавали в колхозы, но если кто хотел — мог взять себе. В свое хозяйство. Уголовные дела! Уголовные!!

А вот... Мелькнуло в памяти... Деревенское кладбище. У ворот знак: «Высокая радиация. Въезд и вход запрещен». Даже на тот свет, как говорится, не попадешь. (Неожиданно засмеялась. Впервые за весь долгий разговор)

Ирина Киселева, журналистка

* * *
Через сорок лет о войне заговорили все, пришло осмысление. А до этого выживали, восстанавливали, рожали детей.
Так и с Чернобылем... Еще вернемся к нему, он откроется нам глубже. Станет святыней. Стеной плача.

А пока формулы нет. Нет формулы! Идей нет. Кюри, бэры, зиверты — это не осмысление. Это — не философия. Не мировоззрение.
У нас человек — или с ружьем, или с крестом. Через всю историю. А другого человека не было. Пока нет...
Моя мама работала в штабе гражданской обороны города, она одна из первых узнала. Сработали все приборы. По инструкции, которая висела у них в каждом кабинете, требовалось сразу оповестить население, выдать респираторы, противогазы и прочее. Открыли они свои секретные склады, опечатанные, засургученные, но все там оказалось в ужасном состоянии, негодное, применить нельзя.
В школах противогазы были довоенных образцов и даже размеры детям не подходили.
Приборы зашкаливало, но никто ничего не мог понять, такого никогда не было. Приборы просто выключили.
Мама оправдывалась: «Вот если бы грянула война, мы знали бы, что делать. Есть инструкция. А тут?»
Кто у нас возглавлял гражданскую оборону? Отставные генералы, полковники, для которых война начинается так: по радио передают правительственные заявления, воздушная тревога, фугасы, зажигалки. До них не доходило, что сменился век.
Нужен был психологический перелом. И он произошел... Теперь мы знаем: будем сидеть, пить чай за праздничным столом... Будем разговаривать, смеяться, а война уже будет идти... Мы даже не заметим, как исчезнем.

Да, я не член партии, но все равно советский человек. Появился страх: «Что-то у редиски листья в этом году, как у свеклы?», но тут же вечером включишь телевизор: «Не поддавайтесь на провокации». И все сомнения рассеиваются...
А первомайская демонстрация? Нас никто не заставлял на нее идти, меня, например, никто не обязывал. У нас был выбор. Но мы его не сделали. Я не помню такой многолюдной, такой радостной первомайской демонстрации, как в тот год. Было тревожно, хотелось, конечно, в стадо. Чувствовать локоть. Чтобы вместе со всеми. Хотелось кого-то ругать. Начальство, правительство, коммунистов...
Теперь я думаю... Ищу-ищу обрыв... Где оборвалось? А обрыв – в самом начале. Наша несвобода. Верх вольнодумства: «Можно есть редиску или нет?»
Несвобода внутри нас...

Работала я инженером на заводе «Химволокно», и у нас там была группа немецких специалистов. Налаживали новое оборудование. Я увидела, как ведут себя другие люди, другой народ. Из другого мира...
Когда они узнали об аварии, тут же потребовали, чтобы были врачи, выдали дозиметры, контролировалась еда. Они слушали свое радио, они знали, как надо поступать. Им, конечно, ничего не дали. Тогда они уложили чемоданы и собрались уезжать. «Покупайте нам билеты! Отправляйте домой! Мы уезжаем, раз вы не способны обеспечить нашу безопасность».
Бастовали, слали телеграммы своему правительству, президенту... Они дрались за своих жен, детей (они жили у нас с семьями). За свою жизнь!
А мы?! Как вели себя мы? Ах, вот какие эти немцы, — истерики! Трусы! Меряют радиацию в борще, в котлетах. На улицу лишний раз не выйдут... Потеха! Вот наши мужчины — это мужчины! Русские мужики! Отчаянные! Сражаются с реактором! Не дрожат за свою шкуру! Поднимаются на расплавленную крышу с голыми руками, в брезентовых рукавицах (мы это уже наблюдали по телевизору)! А наши дети с флажками идут на демонстрацию! И ветераны войны... Старая гвардия! (Обдумывает)
Но это тоже вид варварства — отсутствие страха за себя... Мы всегда говорим «мы», а не «я»: «мы продемонстрируем советский героизм», «мы покажем советский характер». Всему миру!
Но это — я! Я не хочу умирать. Я боюсь...

Возвращаемся. Я показываю: «Какая красивая земля!» Солнце опустилось низко-низко. Осветило лес, поле. Нам на прощание.
«Да, — отвечает кто-то из немецкой группы, говорящий по-русски, — красивая, но отравленная».
У него в руках — дозиметр.
И я понимаю, что этот закат дорог только мне. Это — моя земля.

Наталья Арсеньевна Рослова, председатель Могилевского женского комитета «Дети Чернобыля»

См. продолжение отрывков - часть 11

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...