Thursday, March 29, 2018

Esther Ekhart - silent retreat

Esther Ekhart has been teaching yoga internationally for over 20 years - see here

16-02-2018 - via FB page:



UPD 29-03-2018
Esther Ekhart:
I recently came back from a month-long silent retreat and I’ve been asked a few times about what it was like and what I learned. It’s almost impossible to put it into words. I’m not fully sure yet - things haven’t fully settled in yet and I’m happy to take the time to let that happen.

But right now what I feel is most special to me is that I have rediscovered a deep feeling of devotion to, and awareness of, something so precious, so beautiful, beyond the arising and passing of all things, including this body.

This is a precious stillness but at the same time full of vibrant life and potential. Our true nature resting effortlessly in a state of stillness and peace that has never been disturbed, and which also has never been in conflict.

I deeply realised that this human life is all about returning home to the basic ground of our being and ending our sense of separation from all that is around us. To make peace with ourselves on the deepest level possible.

My wish is for everyone to get in touch with that precious source of energy that is always there waiting for us, to find our way back to that.

To begin that process though, we have to start being with things in life just as they are, truly see how things are and the process by which they come to be that way. So pay attention, to every moment, accepting every moment fully, as if it is your last.

**
UPD May 2019
6 lessons learned from a week of silence (by EkhartYoga member, Laurel):

1. The importance of listening
Even a quiet person like me is guilty of mindless chatter. Not that I’m saying there’s anything wrong with small talk, but am I present for it? Can I listen without interrupting? Can I listen without drafting a premature response?

2. I never missed my phone
Electronics are useful so long as they don’t rule our lives.

3. If at first you don’t succeed, try, try again

4. I am the tree. The tree is me
Esther gave us an assignment to meditate for 20 minutes while in the presence of, or in my case, physically touching a plant or tree.

...Still I fought; Remembering what the tree taught
“I am just living, and so should you”...

5. Self-care is not laziness, and equanimity does not mean apathy
The idea of equanimity is that all things are truly equal. It is an acceptance of the self and the world, as they are, without feeling the need to change them. It also comes from within and is not dependent on external circumstances.

6. Meditation is for anyone, but it might not be for everyone
My yoga and meditation are not meant to change others, they are to help me see the world in more colours, to co-exist, to create my own meaning in life.

- extracts; source

Tuesday, March 27, 2018

пластикові квіти

via Olesya Kulyk
Бачу, що вже продають пластикові квіти для гробків.
Звертаюсь до кожного з вас: подумайте 100 раз перш, ніж придбати, і розкажіть своїм близьким та знайомим.
Ви це робите, бо так прийнято вшановувати пам'ять померлих?
Але вони вже відійшли і їм нічого матеріального не треба. Краще помоліться, запаліть свічку, дайте милостиню, принесіть живі квіти, врешті решт.
Ви думаєте про дань традиції і померлих, а чи думаєте про живих? Про ваших дітей, онуків, правнуків. Що ви їм залишаєте? Яку природу та екологію?
Пластик розкладається щонайменше 100 років! А скільки тонн цього яду щороку несуть на могили?
А скільки шкідливих, смертельних речовин ми отримуємо при спаленні цих "красивих" квітів.
_____
Альтернативи:
• Паперові квіти
• Свічки
• Хвойні живі вінки
• Живі квіти,
• Молитва
• Пакунки роздати
• Садити квіти на могилу
• Трава газонна
• Сухоцвіт
• Вінки з живих квітів

Tuesday, March 20, 2018

Happy Spring Equinox!

Згідно з прикметами, яка погода на рівнодення - така і всі наступні сорок днів буде.

Стародавні вірили, що день весняного рівнодення - це день, коли нечиста сила має велику владу і силу. У цей день не можна думати про погане, всі негативні думки дуже швидко можуть стати реальністю.

Cумувати в день весняного рівнодення не можна в жодному разі, інакше так і проведеш цей рік в зневірі і нещасно. Вважалося, чим радісніше і веселіше пройде цей день, тим краще пройде і весь рік.

Monday, March 19, 2018

У нас человек — или с ружьем, или с крестом/ from Chernobyl Prayer - part 10

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 9

Муравьи... Маленькие муравьи ползут по стволу... Вокруг гремит военная техника. Солдаты. Крики, ругань. Мат. Трещат вертолеты. А они ползут... Я возвращался из зоны, и от всего увиденного за день ясной в памяти оставалась одна эта картина... Этот момент.
Мы остановились в лесу, я стал покурить возле березы. Стал близко, оперся. Прямо перед моим лицом муравьи ползли по стволу, не слыша нас, не обращая никакого внимания... Упорно преследуя свой маршрут...
Мы исчезнем, а они и не заметят.
Что-то такое промелькнуло в мыслях. В обрывках мыслей. Столько было впечатлений, что думать я не мог. Я смотрел на них... Я... Я никогда раньше их так рядом не замечал... На близком расстоянии...

После Чернобыля осталась мифология о Чернобыле. Газеты и журналы соревнуются, кто напишет страшнее, особенно любит страхи человек, который там не был. Все читали о грибах с человеческую голову, но никто их не находил. О птицах с двумя клювами...
Поэтому надо не писать, а записывать. Документировать.
Дайте мне фантастический роман о Чернобыле... Нет его! И не будет! Я вас уверяю! Не будет...

У меня отдельный блокнот... Вел с первых дней... Записывал разговоры, слухи, анекдоты. Это самое интересное и достоверное. Точный отпечаток. Что осталось от Древней Греции? Мифы Древней Греции...
Я отдам вам этот блокнот... У меня он заваляется среди бумаг, ну, может быть, детям, когда они вырастут, покажу. А все-таки это история...

Из разговоров: «По радио уже третий месяц: обстановка стабилизируется... Обстановка стабилизируется... Обстановка стаб...»
*
Мгновенно воскресла забытая сталинская лексика: «агенты западных спецслужб», «заклятые враги социализма», «шпионские вылазки», «диверсионная акция», «удар в спину», «подрыв нерушимого союза советских народов».
Все вокруг твердят о засланных шпионах и диверсантах, а не о йодной профилактике.
*
Любая неофициальная информация воспринимается, как чужая идеология.
Вчера из моего репортажа редактор вычеркнул рассказ матери одного из пожарников, тушивших в ту ночь... ядерный пожар. Он умер от острой лучевой болезни. Похоронив сына в Москве, родители вернулись в свою деревню, которую вскоре отселили. Но осенью они тайно, через лес пробрались к себе на усадьбу и собрали мешок помидор и огурцов. Мать довольная: «Закрутили двадцать банок».
Доверие земле. Вечному крестьянскому опыту... Даже смерть сына не перевернула привычный мир...
*
«Радио "Свобода" слушаешь?» — вызвал редактор. Я промолчал.
— «Мне в газете не нужны паникеры. Ты о героях напиши... Солдаты на крышу реактора полезли...»
Герой. Герои... Кто они сегодня? Для меня это врач, который, несмотря на приказы сверху, говорит людям правду. И журналист, и ученый.
Но, как сказал на планерке редактор: «Запомните! У нас нет ни врачей, ни учителей, ни ученых, ни журналистов, у нас у всех сейчас одна профессия — советский человек».
Верил ли он сам в свои слова? Неужели ему не страшно? Моя вера подтачивается каждый день.
*
Приехали инструкторы из цека. Их маршрут: на машине из гостиницы — в обком партии, назад — тоже на машине. Обстановку изучают по подшивкам местных газет. Полные саквояжи минских бутербродов. Чай заваривают на минеральной воде. Тоже привезенной.
Рассказывала об этом дежурная гостиницы, где они жили.
Люди не верят газетам, телевидению и радио, ищут информацию в поведении начальства. Она наиболее достоверная.

*
«Съездил в свою родную деревню через год. Собаки одичали. Нашел нашего Рекса, зову — не подходит. Не узнал? Или не хочет узнавать? Обиделся».

*
«У лесных зверей — лучевая болезнь. Они бродят грустные, у них грустные глаза. Охотникам страшно и жалко в них стрелять. И звери перестают бояться человека. Лисы и волки заходят в деревни и ластятся к детям».

Анатолий Шиманский, журналист

* * *
Рассказывают, что председатель Правительственной комиссии Щербина, прибывший на станцию, в первые дни после взрыва, потребовал сразу же отвезти его к месту происшествия. Ему объясняют: графитные завалы, бешеные радиационные поля, высокая температура — туда нельзя. «Какая еще физика? Я должен увидеть все собственными глазами, — кричал он на подчиненных. — Мне вечером докладывать на Политбюро».
Военный стереотип поведения. Другого не знали...

Апрельский теплый дождь... Семь лет я помню этот дождь... Дождинки скатывались, как ртуть. Говорят, что радиация бесцветная? Но лужи стояли зеленые или ярко-желтые.
Соседка шепотом сообщила, что по радио «Свобода» передали об аварии на чернобыльской атомной станции. Я не придала этому никакого значения. Абсолютная уверенность, что если бы что-то серьезное, нас бы оповестили. Есть специальная техника, специальная сигнализация, бомбоубежища. Нас предупредят. Мы были в этом уверены!

Все учились на курсах гражданской обороны. Я сама там проводила занятия. Принимала экзамены... Но вечером того же дня соседка принесла какие-то порошочки. Дал их ее родственник, объяснил, как принимать (он работал в Институте ядерной физики), но взял слово, что она будет молчать. Как рыба! Как камень! Особенно он боялся разговоров и вопросов по телефону...
У меня в это время жил маленький внук... А я? Я все равно не поверила. По-моему, никто из нас эти порошочки не пил. Мы были очень доверчивы... Не только старшее поколение, но и молодые.

Я ездила в зону с первых дней... Помню, остановились в какой-то деревне, что меня поразило — тишина! Ни птиц, ничего... Идешь по улице... Тишина. Ну, ладно, хаты вымерли, людей нет, уехали, но все вокруг смолкло, ни одной птицы.
Я впервые увидела землю без птиц... Без комаров... Ничего не летало...
Приехали мы в деревню Чудяны — сто пятьдесят кюри. В деревне Малиновка — пятьдесят девять кюри... Население получало дозы в сотни раз больше тех, что получают солдаты, охраняющие районы испытаний ядерных бомб. Ядерные полигоны. В сотни раз!

Во всех деревнях мы встречали много пьяных людей. Ходили под хмельком даже женщины, особенно доярки, телятницы. Пели песенку... Модная песенка в то время: «А нам все равно, а нам все равно...» Одним словом, всё трын-трава. Из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Из зараженных районов телят по дешевке продавали в другие места. В чистые. Водители, которые возили таких телят, рассказывали, что телята были смешные — шерсть до самой земли, и такие голодные, что ели все — и тряпки, и бумагу. Их кормить было легко! Продавали в колхозы, но если кто хотел — мог взять себе. В свое хозяйство. Уголовные дела! Уголовные!!

А вот... Мелькнуло в памяти... Деревенское кладбище. У ворот знак: «Высокая радиация. Въезд и вход запрещен». Даже на тот свет, как говорится, не попадешь. (Неожиданно засмеялась. Впервые за весь долгий разговор)

Ирина Киселева, журналистка

* * *
Через сорок лет о войне заговорили все, пришло осмысление. А до этого выживали, восстанавливали, рожали детей.
Так и с Чернобылем... Еще вернемся к нему, он откроется нам глубже. Станет святыней. Стеной плача.

А пока формулы нет. Нет формулы! Идей нет. Кюри, бэры, зиверты — это не осмысление. Это — не философия. Не мировоззрение.
У нас человек — или с ружьем, или с крестом. Через всю историю. А другого человека не было. Пока нет...
Моя мама работала в штабе гражданской обороны города, она одна из первых узнала. Сработали все приборы. По инструкции, которая висела у них в каждом кабинете, требовалось сразу оповестить население, выдать респираторы, противогазы и прочее. Открыли они свои секретные склады, опечатанные, засургученные, но все там оказалось в ужасном состоянии, негодное, применить нельзя.
В школах противогазы были довоенных образцов и даже размеры детям не подходили.
Приборы зашкаливало, но никто ничего не мог понять, такого никогда не было. Приборы просто выключили.
Мама оправдывалась: «Вот если бы грянула война, мы знали бы, что делать. Есть инструкция. А тут?»
Кто у нас возглавлял гражданскую оборону? Отставные генералы, полковники, для которых война начинается так: по радио передают правительственные заявления, воздушная тревога, фугасы, зажигалки. До них не доходило, что сменился век.
Нужен был психологический перелом. И он произошел... Теперь мы знаем: будем сидеть, пить чай за праздничным столом... Будем разговаривать, смеяться, а война уже будет идти... Мы даже не заметим, как исчезнем.

Да, я не член партии, но все равно советский человек. Появился страх: «Что-то у редиски листья в этом году, как у свеклы?», но тут же вечером включишь телевизор: «Не поддавайтесь на провокации». И все сомнения рассеиваются...
А первомайская демонстрация? Нас никто не заставлял на нее идти, меня, например, никто не обязывал. У нас был выбор. Но мы его не сделали. Я не помню такой многолюдной, такой радостной первомайской демонстрации, как в тот год. Было тревожно, хотелось, конечно, в стадо. Чувствовать локоть. Чтобы вместе со всеми. Хотелось кого-то ругать. Начальство, правительство, коммунистов...
Теперь я думаю... Ищу-ищу обрыв... Где оборвалось? А обрыв – в самом начале. Наша несвобода. Верх вольнодумства: «Можно есть редиску или нет?»
Несвобода внутри нас...

Работала я инженером на заводе «Химволокно», и у нас там была группа немецких специалистов. Налаживали новое оборудование. Я увидела, как ведут себя другие люди, другой народ. Из другого мира...
Когда они узнали об аварии, тут же потребовали, чтобы были врачи, выдали дозиметры, контролировалась еда. Они слушали свое радио, они знали, как надо поступать. Им, конечно, ничего не дали. Тогда они уложили чемоданы и собрались уезжать. «Покупайте нам билеты! Отправляйте домой! Мы уезжаем, раз вы не способны обеспечить нашу безопасность».
Бастовали, слали телеграммы своему правительству, президенту... Они дрались за своих жен, детей (они жили у нас с семьями). За свою жизнь!
А мы?! Как вели себя мы? Ах, вот какие эти немцы, — истерики! Трусы! Меряют радиацию в борще, в котлетах. На улицу лишний раз не выйдут... Потеха! Вот наши мужчины — это мужчины! Русские мужики! Отчаянные! Сражаются с реактором! Не дрожат за свою шкуру! Поднимаются на расплавленную крышу с голыми руками, в брезентовых рукавицах (мы это уже наблюдали по телевизору)! А наши дети с флажками идут на демонстрацию! И ветераны войны... Старая гвардия! (Обдумывает)
Но это тоже вид варварства — отсутствие страха за себя... Мы всегда говорим «мы», а не «я»: «мы продемонстрируем советский героизм», «мы покажем советский характер». Всему миру!
Но это — я! Я не хочу умирать. Я боюсь...

Возвращаемся. Я показываю: «Какая красивая земля!» Солнце опустилось низко-низко. Осветило лес, поле. Нам на прощание.
«Да, — отвечает кто-то из немецкой группы, говорящий по-русски, — красивая, но отравленная».
У него в руках — дозиметр.
И я понимаю, что этот закат дорог только мне. Это — моя земля.

Наталья Арсеньевна Рослова, председатель Могилевского женского комитета «Дети Чернобыля»

См. продолжение отрывков - часть 11

Friday, March 16, 2018

Хочу снять фильм «Заложники»... О животных/ from Chernobyl Prayer - part 9

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 8

Это — моя тайна. Об этом никто больше не знает. Я говорил об этом только со своим другом... Я — кинооператор. Ехал туда, помня, что нас учили: настоящим писателем становятся на войне и все такое прочее.

Куда ни приедешь: «А, киношники. Сейчас найдем вам героев».
Герои — старик с внуком, два дня гнали из-под самого Чернобыля колхозных коров. После съемки зоотехник завел меня к гигантской траншее, там бульдозером этих коров закапывали. Но в голову не пришло это снять. Я стал спиной к траншее и снял эпизод в лучших традициях отечественной кинодокументалистики: бульдозеристы читают газету «Правда», заголовок — аршинными буквами: «Страна в беде не бросит». Да еще повезло: гляжу — аист на поле садится. Символ! Какая бы беда не пришла, — мы победим! Жизнь продолжается...

Через неделю воспалились лимфоузлы. Но пленку экономили, как патроны, потому что должен был сюда приехать первый секретарь ЦК Слюньков. В каком именно месте он появится, никто заранее не объявлял, но мы сами догадались.

Если попробовать быть искренним до конца... Ты — уже здесь. И ты уже понимаешь — Чернобыль... Но стелется дорога... Бежит ручей, просто бежит ручей. А это случилось...
Бабочки летают... Красивая женщина стоит у реки... А это случилось... Я что-то подобное чувствовал, когда умер близкий мне человек. Солнце... У кого-то за стеной музыка... Ласточки бьются под крышей... А он умер... Пошел дождь... А он умер... Понимаете? Я хочу поймать словом свои чувства, передать, как это все во мне было в то время. Попасть в другое измерение... Увидел и начал снимать цветущую яблоню... гудят шмели, белый, свадебный цвет... Опять же — люди работают, сады цветут...
Держу в руках камеру, но не могу понять... Что-то не так! Экспозиция нормальная, картинка красивая, а что-то не то. И вдруг пронзает: не слышу запаха. Сад цветет, а нет запаха! Это только потом я узнал, что существует такая реакция организма при высокой радиации, блокируются некоторые органы. Маме моей семьдесят четыре года, и она, вспоминаю я, жалуется, что не слышит запахов. Ну, думаю, теперь это со мной случилось. Спрашиваю у своих в группе, а нас было трое: «Как пахнет яблоня?» — «Да никак не пахнет». Что-то с нами происходило... Сирень не пахла... Сирень! И у меня появилось чувство: все, что вокруг, неправда. Я — среди декораций... И что мое сознание это не в состоянии освоить, ему не на что опереться. Схемы нет!

Например, Курская битва. Тысячи погибших... Это понятно. А тут — в первые дни вроде бы всего семь пожарников... Потом — еще несколько человек... А дальше слишком абстрактные определения для нашего сознания: «через несколько поколений», «вечность», «ничто».

Как-то снимал людей, которые были в концлагере. Обычно они избегают встречаться. Что-то есть противоестественное в том, чтобы собираться и вспоминать войну. Вспоминать, как их убивали и как они убивали. Люди, познавшие или пережившие вместе унижения... Эти люди бегут друг от друга. От себя бегут. Бегут от того, что они там узнали о человеке... Что там из него вынырнуло. Из-под кожи. Вот... Вот почему... Что-то там... В Чернобыле... Я тоже узнал, почувствовал, о чем не хочется говорить.

Механизм зла будет работать и при апокалипсисе. Я это понял. Также будут сплетничать, заискивать перед начальством, спасать свой телевизор и каракулевую шубу. И перед концом света человек останется тот же, какой он сейчас. Всегда.

Мне как-то неловко, что я не пробил своей киногруппе никаких льгот. Одному нашему парню нужна была квартира, иду в профком: «Помогите, мы полгода просидели в зоне. Положены льготы». — «Хорошо, — сказали, — несите справочки. Справочки нужны с печатями». А мы там приезжали в райком, а по коридорам ходит одна тетка Настя со шваброй. Все разбежались.
Есть у нас режиссер, у него стопка справок: где был, что снимал. Герой!
У меня в памяти большой, длинный фильм, который я не снял. Много серий... (Молчит.) Все мы — продавцы апокалипсиса... Заходим с солдатами в хату. Живет одна бабка.
— Ну, бабка, поедем.
— Поедем, детки.
— Тогда собирайся, бабка.
Ждем на улице. Курим. И вот эта бабка выходит: у нее на руках — икона, котик и узелок. Это все, что она берет с собой.
— Бабка, кота нельзя. Не положено. У него шерстка радиоактивная.
— Нет, детки, без котика не поеду. Как я его оставлю? Одного оставлю. Это — моя семья.

Вот с этой бабки... И с той цветущей яблони... С них все началось... Я снимаю теперь только зверей... Я вам говорил: смысл моей жизни открыт...

Однажды показал свои чернобыльские сюжеты детям. Меня упрекали: зачем? Нельзя. Не надо. И так они живут в этом страхе, среди этих разговоров, у них изменения в крови, нарушена иммунная система.
Надеялся, что придет пять-десять человек.
Набился полный зал. Вопросы задавали самые разные, но один прямо врезался мне в память. Мальчик, запинаясь и краснея, видно, из тихих, неразговорчивых, спросил: «А почему было нельзя помочь животным, которые там остались?» Ну, почему? У меня у самого такой вопрос не появлялся. И я не смог ему ответить...

(На фото: Останки убитой радиацией собаки)

Искусство наше только о страдании и любви человека, а не всего живого. Только человека! Мы не спускаемся к ним: животным, растениям... В другой мир... А ведь человек может всё уничтожить. Всех убить. Теперь это уже не фантазия...

Мне рассказали, что в первые месяцы после аварии, когда обсуждалась идея переселения людей, появился проект вместе с людьми переселить и животных. Но как? Как переселить всех? Может быть, как-то еще можно перегнать тех, кто на земле, а тех, кто в земле — жучков, червячков? А тех, кто наверху? В небе? Как эвакуировать воробья или голубя? Как поступить с ними? У нас нет средств передать им нужную информацию.

Хочу снять фильм... Будет называться «Заложники»... О животных... Помните, песню «Плыл по океану рыжий остров». Тонет корабль, люди сели в шлюпки. А лошади не знали, что в шлюпках нет места для лошадей...

Современная притча... Действие происходит на далекой планете. Космонавт в скафандре. Слышит через наушники шум. Видит, что на него надвигается что-то огромное. Необъятное. Динозавр?! Еще не понимая, кто это, он стреляет. Через мгновение — снова что-то к нему приближается. Он и его уничтожает. Еще через миг — стадо. И он устраивает бойню. А, оказывается, начался пожар, и животные спасались, бежали по тропе, на которой стоял космонавт. Человек!

А со мной... Я вам скажу... Со мной там произошла необычная вещь. Я другими глазами начал смотреть на животных... На деревья... На птиц...
Езжу в зону... Все эти годы... Из брошенного, разоренного человеческого дома выскакивает дикий кабан... Выходит лосиха... Вот это я снял. Это — ищу...
Я хочу сделать новый фильм. И увидеть все глазами зверя...

«О чем ты снимаешь? — говорят мне. — Посмотри вокруг... В Чечне — война».
А Святой Франциск проповедовал птицам. С птицами говорил, как с равными. А что если это птицы говорили с ним на птичьем языке, а не он снизошел до них. Ему был понятен их тайный язык.
Помните... У Достоевского... Как человек хлестал лошадь по кротким глазам. Безумный человек! Не по крупу, а по кротким глазам...

Сергей Гурин, кинооператор

* * *
...земля, на которой нельзя сеять... Корова тычется в калитку, а она закрыта и на доме замок. Молоко капает на землю... Это такое чувство!
Хотелось оставить в памяти всё: раздавленный трактором глобус в школьном дворе, почерневшее выстиранное белье, которое висит уже несколько лет на балконе, постаревшие от дождя куклы...
Заброшенные братские могилы... Трава на них в рост с гипсовыми солдатами, а на гипсовых автоматах — птичьи гнезда.
Двери дома выбиты, уже его обшарили мародеры, а занавески на окнах задернуты. Люди ушли, остались жить их фотографии в хатах. Как их души. Не было ничего неважного, мелкого.

Я хотел все это запомнить. Я стал фотографировать... Это — моя история... Недавно похоронил знакомого, с которым был там. Он умер от рака крови.

Почему я стал фотографировать — потому что мне не хватало слов...

Виктор Латун, фотограф

* * *
Помните, был фильм о войне «Иди и смотри»? Я не смогла его досмотреть, я потеряла сознание. Там убивали корову. У нее зрачок на весь экран... Один зрачок... Как убивали людей, я уже не видела... Нет!!

...Вижу: бредет на заброшенной деревенской улице сумасшедшая лиса. Тихая, добрая. Как ребенок... Ластится к одичавшим котам, курам...
Тишина... Там такая тишина! Совсем другая, чем здесь... И вдруг среди этой тишины странная человеческая речь: «Гоша хороший. Гоша хороший». Качается на старой яблоне поржавевшая клетка с открытой дверцей. Домашний попугай сам с собой разговаривает.

Зачем я это собираю, коплю? Я никогда не поставлю спектакль о Чернобыле, как не поставила ни одного спектакля о войне. У меня никогда не будет на сцене мертвого человека. Даже мертвого зверя или птицы.
В лесу подошла к сосне, что-то белое... Думала: грибы, а это мертвые воробьи грудками вверх. Там, в зоне...
Я не понимаю — смерть. Я перед ней останавливаюсь, чтобы не сойти с ума. Не перейти... На другую сторону жизни...

В чернобыльскую зону мы повезли веселый спектакль «Дай воды, колодец». Сказку. Приехали в райцентр Хотимск. Там есть сиротский дом, для детей-сирот. Их никуда не вывезли.
Антракт. Они не хлопают. Не встают. Молчат. Второе отделение. Кончился спектакль. Опять не хлопают. Не встают. Молчат.
Мои студенты в слезы. Собрались за кулисами: что с ними? Потом мы поняли: они верили во все, что происходило на сцене. Там весь спектакль ждут чуда. Обычные дети, домашние дети, понимали, что это — театр. А эти — ждали чуда...

...наши боги не смеются. Наши боги — мученики. Это у древних греков были смеющиеся боги, веселые.
Из зоны мне привезли один сюжет. Современную сказку. Остались в деревне — старик со старухой. Зимой старик умер. Старуха одна его хоронила. Неделю долбила ямочку на могилках. Укутала в теплый кожух, чтобы не мерз, положила на детские саночки и повезла. Всю дорогу она с ним жизнь свою вспоминала... Зажарила последнюю курицу для поминок. По следу запаха приполз к старухе голодный щенок. И было ей с кем поговорить и поплакать...

Лилия Михайловна Кузменкова, преподаватель Могилевского культпросветучилища, режиссер

См. продолжение отрывков - часть 10

Thursday, March 15, 2018

"Time is not money and spending it isn’t a sin"/ Inge Löök’s Merry Aunties

Inge Löök (real name Ingeborg Lievonen) is a Finnish artist born in Helsinki in 1951.

She was once a professional gardener, but today she is most famous for her Granny postcards which so many postcrossers love and collect.

When she was a child, Inge lived with her family in a 7-storey building in Helsinki. In the same building lived two older women, Alli and Fifi, who later became the inspiration for the characters in her postcards.
She says the women look nearly the same as their real-life models… but they have a lot more fun!

Inge’s look on life is one of optimism and happiness, and it shows on the pictures she draws.
The grannies are always happy and having fun, and their motto is “Time is not money and spending it isn’t a sin”.

source

* * *
It was in the mid-1970s that Inge Löök started working both as a graphic artist and as a gardener.
At the same time, she started illustrating books and other printed material as a freelancer for various employers.

Today, she feels that her drawing requires the gardening tasks to balance her every day life. When it rains and it’s dark outside it feels fine to stay inside, but not when the sun shines and it’s warm. Everything in life is about balance.
It’s a great joy and fortune to do what one really enjoys.

Nature is of immense importance to Inge Löök. During long periods of time she sits and watches, with her binoculars, how a spider systematically knits its web.

Inge Löök drew the first four images of the Merry Aunties in 2003.
These illustrations were intended as Valentine’s Day cards, but unexpectedly, the season became quite long.
“I couldn’t understand why the cards became so popular and I still have a hard time understanding why two toothless and not so attractive old aunties have become this cherished.
With my illustrations, I prefer to explore the inner world of the aunties, as opposed to their outer shell. I prefer to stay with the aunties in the small moments, which they share so well”, Inge Löök explains.
Most of the adventures of the aunties that Inge Löök has drawn show what she has experienced with her neighbour in real life.

source

Photoalbum

Monday, March 12, 2018

«Как там моя собака?» Собаку пристрелили, дом разграбили/ from Chernobyl Prayer - part 8

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 7

Председатель Хойникского добровольного общества охотников и рыболовов Виктор Иосифович Вержиковский и два охотника — Андрей и Владимир, не захотевших назвать фамилии:

— Первый раз я убил лису... В детстве... Второй раз лосиху... Лосих, поклялся, никогда не убивать. У них такие выразительные глаза...

— Это мы, люди, что-то понимаем, а животные просто живут. И птицы.

— Осенью косуля очень чуткая. Если еще ветер дует от человека, то уже все — не подпустит. А лиса хитрая.

— Тут бродит один... Выпьет, лекции всем читает. Учился на философском факультете, потом в тюрьме сидел. В зоне встретишь человека, он никогда правду о себе не расскажет. Редко. А этот разумный мужик... «Чернобыль, — говорит, — для того, чтобы дать философов». Животных называл «прах ходящий», а человека — «землей говорящей». А «земля говорящая» потому, что мы кушаем землю, то есть из земли строимся...

— Зона тянет... Как магнит, скажу я вам. Эх, барыня-сударыня! Кто там побывал... Тот душой будет тянуться...

— Я книжку читал... Были святые, которые разговаривали с птицами и зверями. А мы думаем, что они человека не понимают.

— Ну, хлопцы, надо по порядку...
— Давай-давай председатель. А мы покурим.

— Значит, такое дело... Вызывают меня в райисполком: «Слушай, главный охотник: в зоне осталось много домашних животных — кошки, собаки, во избежание эпидемии их требуется отстрелять. Действуй!»
На следующий день я всех созвал, всех охотников. Объявляю, что так и так... Никто не хочет ехать, потому что не выдали никаких защитных средств. Я обратился в гражданскую оборону — у них ничего нет. Ни одного респиратора. Пришлось ехать на цементный завод и брать там маски. Такая тоненькая пленочка... От цементной пыли... А респираторов не дали.

— Там солдат встречали. В масках, в перчатках, на бронетранспортерах, а мы в рубашках, повязочка на носу. В этих рубашках и сапогах домой возвращались. В семью.

Сколотил две бригады... И добровольцы нашлись. Две бригады... По двадцать человек. К каждой прикрепили ветврача и человека с санэпидстанции. Был еще трактор с ковшом и самосвал. Обидно, что не дали защитных средств, о людях не подумали...

— Зато премии давали — по тридцать рублей. А бутылка водки в те времена стоила три рубля. Дезактивировались... Откуда-то рецепты появились: ложку гусиного помета на бутылку водки. Два дня настоять и пить. Чтобы это дело... Ну, мужское наше... Не пострадало...

Ездили мы по зоне два месяца, в нашем районе половину деревень эвакуировали. Десятки деревень: Бабчин, Тульговичи... Первый раз приехали — собаки бегают возле своих домов. Сторожат. Людей ждут. Обрадовались нам, бегут на человеческий голос... Встречают... Стреляли в доме, в сарае, на огороде. Вытаскивали на улицу и грузили в самосвалы. Оно, конечно, неприятно. Они не могли понять: почему мы их убиваем? Убивать было легко. Домашние животные... У них нет страха оружия, страха человека... Бегут на человеческий голос...

— Ползла черепаха... Господи! Мимо пустого дома. Аквариумы в квартирах стояли... С рыбками...
— Черепах не убивали. Передним колесом «уазика» наезжаешь на черепаху, панцирь выдерживает. Не лопается. По пьянке, конечно, передним колесом. Во дворах клетки настежь... Кролики бегают... Нутрии были закрыты, их мы выпускали, если рядом какая вода: озеро, речка, — они уплывали. Все кинуто наспех. На время. Ведь как было? Приказ об эвакуации: «На три дня». Женщины голосят, дети плачут, скотина кричит. Маленьких детей обманывали: «Едем в цирк».
Люди думали возвращаться... Такого слова не было «навсегда». Эх, барыня-сударыня! Скажу я вам, военная обстановка. Кошки заглядывали в глаза, собаки выли, прорывались в автобусы. Дворняжки, овчарки... Солдаты их выталкивали. Пинали.
Они долго бежали за машинами... Эвакуация... Не дай Бог!

— Значит, такое дело... Вон у японцев была Хиросима, так они сейчас впереди всех. На первом месте в мире. Значит...
— Есть возможность пострелять, да еще в бегущее, живое. Охотничий азарт. Выпили — и поехали. На работе мне засчитывался рабочий день.
Сначала дома стояли опечатанные, с пломбами. Пломбы мы не срывали. Сидит за окном кошка, как ты ее достанешь? Не трогали. Пока мародеры не полезли — двери повыбивали, окна разбили, форточки. Разграбили. Первым делом исчезли магнитофоны, телевизоры... Меховые изделия... А потом увезли все вчистую. Валяются на полу одни алюминиевые ложки... И уцелевшие собаки переселились в дом... Заходишь — он на тебя бросается... Они уже перестали людям верить... Я зашел — сука посреди комнаты лежит и щенята вокруг. Жалко? Оно, конечно, неприятно... Я сравнивал... По сути дела мы действовали, как каратели. Как в войну. По той же схеме... Военная операция...


Мы тоже приезжаем, берем в кольцо деревню, и собаки, как услышат первый выстрел, уже бегут. В лес бегут. Кошки хитрее, и им легче спрятаться. Котенок в глиняный горшок залез... Я его вытряхивал... Из-под печки вытаскивали... Неприятное чувство... Ты в дом, а кошка мимо сапог пулей, бегаешь за ней с ружьем. Худые они, грязные. Шерсть клочьями. На первых порах было много яиц, куры пооставались. Собаки и кошки ели яйца, закончились яйца, съели кур. И лисы кур ели, лисы уже жили в деревне вместе с собаками. Значит, кур не стало, собаки поели кошек. Бывали случаи, что мы свиней в сараях находили... Выпускали... В погребах закаток всяких: огурцы, помидоры... Мы пооткрываем и в корыто им бросаем. Свиней не убивали...

— Старуху встретили... Закрылась в хате: пять котов у нее и три собаки... «Не бей собаку, и она была человеком», — не давала... Проклинала нас. Мы силой забрали, но одного кота и одну собаку оставили. Обзывала: «Бандиты! Тюремщики!»

— А стрелять приходилось в упор... Значит, сука лежит посреди комнаты и щенята кругом... Набросилась на меня — пулю сразу... Щенята лижут руки, ластятся. Дурачатся. Стрелять приходилось в упор...
Эх, барыня-сударыня! Одну собачку... Пуделек черненький... Мне его до сих пор жалко. Нагрузили их полный самосвал, с верхом. Везем к «могильнику»... По правде сказать, обыкновенная глубокая яма, хотя положено копать так, чтобы не доставать грунтовые воды и застилать дно целлофаном. Найти высокое место... Но это дело, сами понимаете, повсеместно нарушалось: целлофана не было, место долго не искали. Они, если недобитые, а только раненые, пищат... Плачут... Высыпали их из самосвала в яму, а этот пуделек карабкается. Вылазит. Ни у кого патрона не осталось. Нечем добить... Ни одного патрона... Его назад в яму спихнули и так землей завалили. До сих пор жалко.
А кошек было намного меньше, чем собак. Может, они за людьми ушли? Или попрятались? Пуделек домашний... Балованный...
— Убивать лучше издалека, чтобы не встретиться глазами.
— Ты учись метко стрелять, чтобы не добивать.
— Это мы, люди, что-то понимаем, а они просто живут. «Прах ходящий»...

— Лошади... Их вели на убой... Они плакали...
— И я добавлю... Душа есть у всякой живой твари. С детства отец к охоте приучил. Косуля раненая... Лежит... Она хочет, чтобы ее пожалели, а ты добиваешь. В последнюю минуту у нее вполне осознанный, почти человеческий взгляд. Она тебя ненавидит. Или мольба: я тоже хочу жить! Хочу жить!
— Учись! Скажу я вам, добивать неприятнее, чем убивать. Охота — это спорт, вид спорта. Почему-то никто не ругает рыбаков, а охотников все ругают. Несправедливо!
— Охота и война — главные занятия для мужчины. Испокон веков.
Я не мог признаться сыну... Ребенок. Где я был? Что делал? Он до сих пор думает, что папа там кого-то защищал. Стоял на боевом посту!

— С нами поехал оператор с телевидения... Помните? С камерой. Плакал. Мужик... А плакал... Все хотел увидеть трехголового кабана...
Человек, скажу я вам, умирает, как животное. Я видел... Много раз... В Афганистане... Меня ранило в живот, лежу на солнце. Жара невыносимая. Пить!! «Ну, — думаю, — сдохну, как скотина». Скажу я вам, и кровь одинаково течет. Как и у них. И болит.

Милиционер, что с нами был, того... Умом тронулся. В больнице лежал... Все сиамских кошек жалел, дорогие, мол, они на базаре. Красивые. Того парень...

— Идет корова с теленком. Не стреляли. И лошадей не стреляли. Они боялись волков, человека не боялись. Но лошадь лучше может себя защитить. Первыми погибли от волков коровы. По закону джунглей.
— Из Беларуси скот везли и продавали в Россию. А телки лейкозные. Но зато сбывали их подешевке.

— Больше всего жалко стариков... Они подходят к нашим машинам: «Погляди ты там, хлопчик, на мою хату». Ключ в руки суют: «Забери костюм. Шапку». Гроши дают...
«Как там моя собака?» Собаку пристрелили, дом разграбили. А они никогда туда не вернутся. Как это сказать?

— А у меня там ничего ни в душе, ни в голове не происходило... Мурки и Шарики.. Эх. барыня-сударыня! Стрелял. Работа.

— Застряло в памяти... Такое дело... Жалко, что ни у кого не осталось тогда ни одного патрона, нечем было пристрелить. Того пуделька... Двадцать человек... Ни одного патрона к концу дня...

См. продолжение отрывков - часть 9

Friday, March 09, 2018

фантастический мир, где соединились конец света и каменный век/ from Chernobyl Prayer - part 7

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 6

Тогда я думал о другом... Вам покажется странным... Как раз в это время я разводился с женой... Вдруг приходят, вручают повестку и говорят, что внизу уже ждет машина. Такой «воронок» специальный. Как в тридцать седьмом году... Брали по ночам. С постели, тепленьких.
Потом эта схема перестала работать: жены не открывали двери или врали, что мужья в командировке, на курорте, в деревне у родителей. Им пытались вручить повестки, они не брали. Начали хватать людей на работе, на улице, во время обеденного перерыва в заводских столовых. Как в тридцать седьмом...

А я был тогда почти сумасшедший... Мне изменила жена, все остальное казалось ерундой. Сел в этот «воронок»... Вели меня двое в штатском, но с военной выправкой, шли по бокам, видно, боялись, чтобы не сбежал.
Когда сел в машину, почему-то вспомнил американских космонавтов, которые летали на Луну, и один из них впоследствии стал священником, а второй вроде бы сошел с ума? Читал, что им показалось... Будто там они увидели остатки городов, какие-то человеческие следы.

Мелькнули в памяти обрывки из газет: наши атомные станции абсолютно безопасны, можно строить на Красной площади. Возле Кремля. Безопаснее самовара. Что они подобны звездам, и мы «засеем» ими всю землю.

Но от меня ушла жена... Я способен был думать только об этом... Несколько раз пытался покончить с собой, глотал таблетки и мечтал не проснуться. Мы ходили в один детский сад, учились в одной школе... В одном институте... (Закуривает сигарету и молчит.)

...не видел я там героев. Сумасшедших видел, которым наплевать на собственную жизнь, и лихачества хватало, но нужды в нем не было. У меня тоже есть грамоты и благодарности... Но это потому, что мне не страшно было умирать. Наплевать! Это был даже выход. Похоронили бы с почестями... И за казенный счет...

...Там ты сразу попадал в фантастический мир, где соединились конец света и каменный век. А во мне все еще обострено... Обнажено...

Жили в лесу. В палатках. В двадцати километрах от реактора. «Партизанили».
«Партизаны» — это те, кого берут на учебные военные сборы. Возраст — от двадцати пяти до сорока лет, многие — с высшим образованием, среднетехническим, я, к слову, учитель истории.
Вместо автоматов выдали нам лопаты. Перекапывали мусорные свалки, огороды. Женщины в деревнях смотрели и крестились. Мы в перчатках, респираторах, маскхалатах...
Жарит солнце... Появляемся на их огородах, как черти. Инопланетяне какие-то. Они не понимали, почему мы перекапываем их грядки, вырываем их чеснок, капусту, когда чеснок, как чеснок, капуста, как капуста.
Бабки крестятся и голосят: «Солдатики, это что — конец света?»
В хате печка топится, сало жарится. Дозиметр приставишь: не печка, а маленький реактор. «Садитесь, хлопчики, к столу», — зовут. Привечают. Отказываемся. Просят: «Сто грамм найдем. Садитесь. Расскажите».
А что рассказывать? На самом реакторе пожарники топтали мягкое топливо, оно светилось, а они не знали, что это такое. Где уж нам знать?

Идем отделением. На всех — один дозиметр. А в разных местах — разный уровень: один из нас работает, где два рентгена, а второй там, где десять рентген. С одной стороны, бесправие, как у зэков, с другой — страх. И загадка.

Мы — хоронили землю... Срезали, скатывали ее большими пластами... Я вас предупреждал... Ничего героического...
Хоронили лес... Деревья пилили по полтора метра, упаковывали в целлофан и заваливали в могильник.
Ночью не мог заснуть. Закрою глаза: что-то черное шевелится, переворачивается... Как живое... Живые пласты земли... С жуками, пауками, червяками... Я никого из них не знал, не знал, как их зовут... Просто жуки, пауки. Муравьи. А они маленькие и большие, желтые и черные. Такие разноцветные.
У кого-то из поэтов читал, что животные — это отдельный народ. Я убивал их десятками, сотнями, тысячами, не зная даже, как их зовут. Рушил их дома. Их тайны. Хоронил... Хоронил...

У Леонида Андреева, которого я очень люблю, есть притча о Лазаре, который заглянул за черту запретного. Он уже чужой, он уже никогда не будет своим среди людей, хотя его Христос и воскресил...
Может, хватит? Вам, понимаю, любопытно, тем, кто там не побывал, всегда любопытно. Один Чернобыль — в Минске, другой — в самой зоне. Где-то в Европе — третий.

В самой зоне поражало равнодушие, с которым говорили о нем.
В мертвой деревне встретили старика. Живет один. Спрашиваем у него: «А не страшно?» А он у нас: «Чего страшно?»
Нельзя все время жить в страхе, человек не может, проходит немного времени, и начинается обыкновенная человеческая жизнь. Обыкновенная... Нормальная...
Мужчины пили водку. Играли в карты. Ухаживали за женщинами.
Много говорили о деньгах.
Но не за деньги там работали, мало кто только за деньги. Работали потому, что надо работать. Сказали — работать. И не задавали вопросов. Мечтали о повышении по службе. Хитрили, воровали. Надеялись на обещанные льготы: получить квартиру вне очереди и выехать из барака, устроить ребенка в детский сад, купить машину.

Один у нас струсил, боялся вылезать из палатки, в резиновом самодельном костюме спал. Трус! Его исключили из партии. Он кричал: «Я хочу жить!»
Всё вперемешку...
Встречал там женщин, которые добровольно приехали. Рвались. Им отказывали, объясняли, что нужны шоферы, слесари, пожарники, но они приехали.
Всё вперемешку...
Тысячи добровольцев... Добровольные студенческие отряды и специальный «воронок», по ночам карауливший запасников...
...Сбор вещей... Денежные переводы в фонд пострадавших, сотни людей, безвозмездно предлагающих кровь и костный мозг... И в тот же момент все можно было купить за бутылку водки. Почетную грамоту, отпуск домой...
Один председатель колхоза привезет в отряд дозиметристов ящик водки, чтобы его деревню не записали в список на эвакуацию, другой отдаст тот же ящик водки, чтобы его колхоз выселили. Ему уже трехкомнатную квартиру в Минске пообещали. Радиозамеры никто не проверял.
Нормальный русский хаос. Мы так живем...

А места такие красивые! Такое великолепие! Ужас был еще ужаснее, потому что красиво. И человеку надо отсюда уходить. Бежать, как злодею. Как преступнику.
Каждый день привозили газеты. Я читал только заголовки: «Чернобыль — место подвига», «Реактор побежден», «А жизнь продолжается». Были у нас замполиты, проводились политбеседы. Нам говорили, что мы должны победить.
Кого? Атом? Физику? Космос? Победа у нас не событие, а процесс. Жизнь — борьба. Отсюда такая любовь к наводнениям, пожарам... Землетрясениям... Нужно место действия, чтобы «проявить мужество и героизм». И водрузить знамя.
Замполит читал заметки в газетах о «высокой сознательности и четкой организованности», о том, что через несколько дней после катастрофы над четвертым реактором уже развевался красный флаг. Полыхал. Через несколько месяцев его сожрала высокая радиация. Флаг снова подняли. Потом новый... А старый рвали себе на память, запихивали куски под бушлат возле сердца. Потом везли домой... Показывали с гордостью детям... Хранили...
Героическое безумие!

Но я тоже такой... Ничуть не лучше Я мысленно пытался представить, как солдаты поднимаются на крышу... Смертники. Но они полны чувств... Первое — чувство долга, второе — чувство родины. Скажете: советское язычество? Но дело в том, что дали бы мне тогда в руки знамя, я тоже бы туда полез. Почему? Не отвечу. Ну, и, конечно, не последнее дело, что тогда мне не страшно было умереть... Жена даже письма не прислала. За полгода ни одного письма... (Останавливается.)

Хотите анекдот? Бежал из тюрьмы заключенный. Спрятался в тридцатикилометровой зоне. Словили. Отвели к дозиметристам. Так «светится», что его ни в тюрьму, ни в больницу, ни к людям. (Смеется.) Анекдоты мы там любили. Черный юмор.

Прибыл я туда, когда птицы сидели в гнездах, уезжал — яблоки лежали на снегу. Не все мы успели захоронить... Хоронили землю в земле... С жуками, пауками, личинками... С этим отдельным народом. Миром. Самое сильное мое впечатление оттуда... О них...

Ничего я вам не рассказал... Обрывки... У того же Леонида Андреева есть рассказ: один житель Иерусалима, мимо дома которого вели Христа, всё видел и все слышал, но у него в это время болел зуб. На его глазах Христос упал, когда нес крест, упал и начал кричать, он все это видел, но у него болел зуб, и он не выбежал на улицу. Через два дня, когда зуб перестал болеть, ему рассказали, как Христос воскрес, тогда он подумал: «Ведь я мог быть этому свидетелем, но у меня болел зуб».

Неужели так все время? Никогда человек не равен великому событию. Всегда оно ему не по плечу. Мой отец защищал Москву в сорок втором. То, что участвовал в истории, он понял через десятки лет. Из книг, из фильмов. А сам вспоминал: «Сидел в окопе. Стрелял. Взрывом засыпало. Полумертвого санитары выволокли». И всё. А меня тогда бросила жена...

Аркадий Филин, ликвидатор

* * *
Военком листает мое «дело»: «Ты, — говорит, — ни разу у нас на сборах не был. А тут химики нужны. Не хочешь в лагерь под Минск на двадцать пять дней?»
Я подумал: «Почему бы мне не отдохнуть от семьи, от работы? Помарширую по свежему воздуху».
22 июня 1986 года с вещами, котелком и зубной щеткой в одиннадцать часов я прибыл на сборный пункт. Удивило, что нас слишком много для мирного времени.

Утром нашли в лесу свою часть. Снова построили и вызывают по алфавиту. Получение спецодежды. Дали один комплект, второй, третий, ну, думаю, серьезные дела. Еще выдают шинель, шапку, матрац, подушку, — все зимнее. А на улице — лето и обещали, что отпустят через двадцать пять дней. «Да вы что, ребята, — смеется капитан, который нас вез. — Двадцать пять дней?! На полгода в Чернобыль загремите».
Недоумение. Агрессия.
Тут нас давай уговаривать: кто за двадцать километров попадет — двойной оклад, кто за десять — тройной, кто к самому реактору — множь на шесть. Один начинает считать, что он за шесть месяцев на своей машине домой приедет, другой хотел бы убежать, но военная дисциплина.

Что такое радиация? Никто не слышал. А я как раз перед этим прошел курсы по гражданской обороне, нам выдавали информацию тридцатилетней давности: пятьдесят рентген — смертельная доза. Учили, как падать, чтобы ударная волна над тобой прошла, не задела. Облучение, тепловой нагрев...
А о том, что радиоактивное заражение местности — самый поражающий фактор, — ни слова. И те кадровые офицеры, которые везли нас в Чернобыль, не больно соображали, одно знали: водки надо побольше, от радиации помогает.

...я — инженер-химик, кандидат наук, призвали меня с должности заведующего лабораторией крупного производственного объединения. Как меня использовали? Дали в руки лопату, практически это был мой единственный инструмент. Тут же родился афоризм: на атом — с лопатой. Защитные средства: респираторы, противогазы, но никто ими не пользовался, потому что жара до тридцати градусов, напялишь — умрешь сразу. Расписались, как за дополнительную амуницию, и забыли.
Стаи кошек... Их, как мух... Деревни выселены, людей нет. От ветра калитка скрипнет, мгновенно оборачиваешься: ждешь человека. Вместо человека — кошка выходит...

Снимали зараженный верхний слой земли, грузили в автомашины и вывозили в могильники.
Я считал, что могильник — какое-то сложное инженерное сооружение, а это обычный курган. Землю мы поднимали и сворачивали большими рулонами. Как ковер. Зеленый дерн с травой, цветами, корнями... Пауками, червяками... Работа для сумасшедших. Нельзя же ободрать всю землю, снять с нее все живое.
Если бы не пили по-черному каждую ночь, сомневаюсь, что можно выдержать. Психика не устояла бы. Сотни метров ободранной земли, бесплодной.
Дома, сараи, деревья, шоссейные дороги, детские садики, колодцы, — оставались, как голые... Среди песка, в песке.
Утром надо побриться, боишься глянуть в зеркало, увидеть свое лицо. Потому что мысли появлялись всякие... Всякие мысли...

Трудно представить, чтобы туда вернулись люди, опять началась жизнь. Но мы меняли шифер, мыли крыши. То, что работа бесполезная, понимали все. Тысячи людей. Но каждое утро вставали и снова ее делали. Абсурд! Неграмотный дед встретит: «Кидайте, сынки, дурную работу. Садитесь за стол. Пообедайте с нами».
Ветер дует. Тучи плывут. Реактор не закрыт... Сняли слой, через неделю вернулись, можно наново начинать. А снимать уже нечего. Песок сыплется...
Смысл понял один раз, когда с вертолетов разбрызгивали специальный раствор, чтобы получилась полимерная пленочка, не позволяющая легкоподвижному грунту перемещаться. Это мне было понятно. Но мы копали, копали...

Один раз тревога: дозиметристы проверили, и оказалось, что столовая построена на месте, где радиация выше, чем там, куда мы ездили работать. А мы уже жили тут два месяца. Такой у нас народ...

Я спасался тем, что писал домой длинные письма и вел дневник.

Что осталось в памяти о тех днях? Как мы копали. Копали... Где-то в дневнике записано, что я там понял. В первые же дни... Я понял, как легко стать землей...

Иван Николаевич Жмыхов, инженер-химик

См. продолжение отрывков - часть 8

Monday, March 05, 2018

Никаких медицинских рекомендаций. Никакой информации/ from Chernobyl Prayer - part 6

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 5

Я вдруг стал сомневаться, что лучше: помнить или забыть? Расспросил знакомых...

Одни забыли, другие не хотят вспоминать, потому что мы ничего не можем изменить, даже уехать отсюда. Даже это...

Что я запомнил... В первые же дни после аварии из библиотек исчезли книги о радиации, о Хиросиме и Нагасаки, даже о рентгене. Пронесся слух, что это приказ начальства, чтобы не сеять паники. Для нашего же спокойствия. Появилась даже шутка такая, что если бы Чернобыль взорвался у папуасов, весь мир испугался бы, кроме самих папуасов.

Никаких медицинских рекомендаций... Никакой информации... Кто мог доставал таблетки йодистого калия (в аптеках нашего города в продаже их не было, доставали где-то по великому блату). Случалось, что съедали горсть этих таблеток и запивали стаканом спирта. «Скорая помощь» откачивала.

Приехали первые иностранные журналисты... Первая киногруппа... Они были в пластиковых комбинезонах, касках, резиновых бахилах, перчатках и даже камера в специальном чехле. А сопровождала их наша девушка, переводчица... Она в летнем платье и босоножках...

Люди верили каждому печатному слову, хотя никто правду не печатал. Не говорил. С одной стороны, скрывали, с другой, не все понимали. От генсека до дворника.

Потом появились приметы, все за ними следили: пока в городе или деревне есть воробьи и голуби, там можно жить и человеку. Пчела работает — тоже чисто.
Ехал в такси, водитель недоумевал, почему птицы, как слепые, падают на стекла, разбиваются. Как ненормальные... Сонные... Что-то похожее на самоубийство... После смены, чтобы забыть об этом, он сидел и выпивал с друзьями.

Запомнил, как возвращался из командировки... По обе стороны — настоящий лунный пейзаж... До самого горизонта тянулись засыпанные белым доломитом поля. Верхний зараженный слой земли снят и захоронен, вместо него насыпали доломитового песка. Как не земля... Не на земле... Долго мучился этим видением и попробовал написать рассказ.

Представил, что здесь произойдет, будет через сто лет: то ли человек, то ли еще что-то скачет на четвереньках, выбрасывая длинные задние ноги коленками назад, ночью он видит все третьим глазом, а единственное ухо, оно на макушке даже слышит бег муравья. Остались только муравьи, все остальное на земле и в небе погибло...

Отправил рассказ в журнал. Прислали ответ, что это не литературное произведение, а пересказ ужаса. Конечно, у меня не хватило таланта. Но тут, подозреваю, еще одна причина.

Я задумался: почему о Чернобыле мало пишут? Наши писатели, продолжают писать о войне, о сталинских лагерях, а тут молчат. Книг - раз, два и обчелся. Думаете, случайность? Событие до сих пор еще вне культуры. Травма культуры. И единственный наш ответ — молчание. Закрываем глаза, как маленькие дети, и думаем: «Мы спрятались. Нас проминет». Из будущего выглядывает что-то, и оно несоразмерно нашим чувствам. Способностям переживать.

Разговоришься с человеком — он начинает рассказывать и благодарен тебе за то, что ты его выслушал. Не понял, а хотя бы выслушал. Потому что он сам не понял... Как и ты... Я разлюбил читать фантастику...
Так что же лучше: помнить или забыть?

Евгений Александрович Бровкин, преподаватель Гомельского государственного университета

* * *
В первые дни... Ощущения были смешанные...
Помню два самых сильных чувства — чувство страха и чувство обиды. Все произошло и никакой информации: власть молчит, медики ничего не говорят.

...на самом деле мы оказались беззащитными. Вот это было самое главное чувство в те дни. Где-то далеко... Горбачев... И еще несколько человек...
Два-три человека решали нашу судьбу. Решали за всех. Судьбу миллионов людей.
Так же, как и всего несколько человек могли нас убить... Не маньяки и не преступники с террористическим планом в голове, а обычные дежурные операторы на атомной станции. Наверное, неплохие ребята.
Когда я это поняла, я испытала сильное потрясение. Я открыла для себя что-то такое... Я поняла, что Чернобыль дальше Колымы и Освенцима... И Холокоста... Ясно ли я выражаюсь? Человек с топором и луком или человек с гранатометом и газовыми камерами не мог убить всех. Но — человек с атомом... Тут... Вся земля в опасности...

Людмила Дмитриевна Полянская, сельская учительница

См. продолжение отрывков - часть 7

Friday, March 02, 2018

Швыряли нас туда, как песок на реактор... Как мешки с песком/ from Chernobyl Prayer - part 5

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 4

Солдатский хор

...А мы работали. Случалось — кровь из ушей шла, из носа. Першило в горле. Резало в глазах. Постоянно слышался монотонный звук в ушах. Хотелось пить, но аппетита не было. Физзарядка запрещалась, чтобы радиацией зря не дышать. А ездили на работу в кузовах открытых машин.

Мы въехали... Стоял знак «Запретная зона». Я не был на войне, но ощущение чего-то знакомого... Откуда-то из памяти... Откуда? Что-то связанное со смертью... На дорогах встречали одичавших собак, котов. Иногда они вели себя странно, не узнавали людей, бежали от нас. Я не понимал, что с ними, пока нам не приказали их отстреливать...

Едем — из дверей школы нам наперерез несется дикий кабан. Или лиса. Звери жили в домах, школах, клубах. А там висели плакаты: «Наша цель — счастье всего человечества», «Победит мировой пролетариат», «Идеи Ленина — будут жить вечно». В колхозных конторах — красные флаги, новенькие вымпелы, стопки тисненых грамот с профилями вождей. На стенах — портреты вождей, на столах — гипсовые вожди. Всюду военные памятники...
Других памятников не встречал. Наскоро слепленные дома, серые бетонные коровники, ржавые сенажные башни... И снова — маленькие и большие Курганы Славы...
«И это наша жизнь? — спрашивал я у себя, посмотрев на все другими глазами. — Это мы так живем?» Будто военное племя снялось с временной стоянки... Куда-то унеслось...
Чернобыль взорвал мои мозги ... Я стал думать...

*
Брошенный дом... Закрытый. Котенок на окне. Думал, что он — глиняный. Подхожу: живой. Объел все цветы в горшках. Герани. Как он туда попал? Или его забыли?

Записки детским почерком на листках из ученических тетрадок: «Не бей кошку. Крысы поедят все». Или «Не убивай нашу Жульку. Она — хорошая». (Закрывает глаза). Я все забыл ... Я помню только, что туда поехал, а больше ничего не помню. Я все забыл ... На третий год после дембеля что-то с памятью случилось...
Даже врачи не понимают... Деньги сосчитать не могу - сбиваюсь. Скитаюсь по больницам... Я уже рассказывал или нет? Подходишь и думаешь — дом пустой. Откроешь — один кот сидит... Ну, и эти записки детские...

*
Лица у всех стали красные, обожженные, не могли бриться. Летали с утра до ночи. Фантастического ничего не было. Работа. Тяжелая работа.
Ночью сидели у телевизора, как раз в то время проходил чемпионат мира по футболу. Разговоры, конечно и о футболе.
Задумываться мы стали... Как бы не соврать... Наверное, года через три-четыре... Когда один заболел, второй... Кто-то умер... Сошел с ума... Покончил с собой... Тогда начали задумываться.
А поймем что-нибудь, я думаю, через двадцать-тридцать лет. У меня — Афган (я там был два года) и Чернобыль (я там был три месяца)...

*
Срабатывал мужской азарт... Едут настоящие мужики на настоящее дело. А остальные? Пускай сидят под бабьими юбками... У одного, принес справку, жена рожает, у другого маленький ребенок... Да, рискованно. Да, опасно — радиация, но делать-то кому-то надо. А как наши отцы в войну?
Возвратились домой. Все с себя снял, всю одежду, в которой там был, и выбросил в мусоропровод. А пилотку подарил маленькому сыну. Очень он просил. Носил, не снимая. Через два года ему поставили диагноз: опухоль мозга...

*
Куда везут? Зачем? Информация слабая. Ну, взорвался реактор... Ну и что?
В Слуцке переодели, обмундировали и тут приоткрылось, что едем в райцентр Хойники. Прибыли в Хойники, там люди еще ничего не знали. Они, как и мы, первый раз видели дозиметр.
Повезли дальше, в деревню... А там играют свадьбу: молодые целуются, музыка, пьют самогон. Свадьба как свадьба.
А нам приказ: срезать грунт на штык... Вырубать деревья... Сначала выдали оружие. Автоматы. На случай нападения американцев... На политзанятиях читали лекции о диверсиях западных спецслужб. Их подрывной работе. Вечером мы оставляли оружие в отдельной палатке. Посреди лагеря. Через месяц его увезли. Никаких диверсантов. Рентгены... Кюри...

*
Целый день мотаюсь по деревням... С дозиметристами... И ни одна из женщин не предложит яблоко... У мужчин страха меньше, принесут самогон, сало: «Давай пообедаем». И отказываться неудобно, и пообедать чистым цезием — мало радости.
Выпьешь. Без закуски. Белые грибы хрустели под колесами машин. Разве это нормально?
В реке плавали толстые и ленивые сомы, раз в пять-семь больше привычного. Разве это нормально? Разве...
В одной деревне все-таки усадили за стол... жареная баранина... Хозяин подвыпил и признался: «Молодой барашек. Зарезал, потому что не мог на него смотреть. Ну и уродина! Есть даже неохота». Я — хлоп стакан самогона. После этих слов... Хозяин смеется: «Мы тут адаптировались, как колорадские жуки».
Поднесли дозиметр к дому — зашкаливает...
*
Десять лет прошло... Уже как будто этого и не было, если бы не заболел, забыл...
Надо Родине служить! Родине служить — святое дело. Получил: нательное белье, портянки, сапоги, погоны, пилотку, брюки, гимнастерку, ремень, вещмешок. В путь!
Дали самосвал. Возил бетон. Сижу в кабине и верю, что железо и стекло меня защищают. Была — не была... Пронесет...
Молодые ребята. Неженатые. Респираторы с собой не брали... Нет, одного помню... Пожилой водитель... Вот он всегда — в маске. А мы — нет.
Гаишники стояли без масок. Мы — в кабине, а они — в радиоактивной пыли стояли по восемь часов. Всем хорошо платили: три зарплаты плюс командировочные.
Употребляли... Водка, знали, помогает. Первейшее средство для восстановления защитных свойств организма после радиоактивного облучения. И снимает стресс. Неслучайно в войну давали знаменитые наркомовские сто граммов. Обычная картина: пьяный милиционер штрафует пьяного водителя.
Не пишите о чудесах советского героизма. Они были... Чудеса! Но сначала — халатность, безалаберность, а потом чудеса. Закрыть амбразуру... Грудью на пулемет... А что в принципе не должно быть такого приказа, об этом никто не пишет. Швыряли нас туда, как песок на реактор... Как мешки с песком.
Каждый день вывешивался новый «боевой листок»: «работают мужественно и самоотверженно», «выстоим и победим...» Называли красиво «солдатами огня»...
Дали мне за подвиг грамоту и тысячу рублей...

*
Поначалу недоумение... Ощущение, что военные учения... Игра... Но это была настоящая война. Атомная война...
Нам неизвестная: что страшно и что не страшно, чего опасаться и чего не опасаться? Никто не знал. И спросить было не у кого.
Настоящая эвакуация... На вокзалах... Что творилось на вокзалах? Мы помогали заталкивать детей в окна вагонов... Наводили порядок в очередях... Очереди за билетами в кассах, за йодом у аптек. В очередях ругались матом и дрались. Ломали двери в винных ларьках и магазинах. Разбивали, выламывали в окнах железные решетки.
Тысячи переселенцев... Они жили в клубах, школах, детских садах. Ходили полуголодные. Деньги у всех быстро кончались. В магазинах все скупили...

Я не забуду женщин, которые стирали наше белье. Стиральных машин не было, о них не подумали, не завезли. Стирали вручную. Все женщины — пожилые. Руки у них — в волдырях, струпьях. Белье не просто грязное, там десятки рентген... «Хлопчики, поешьте...», «Хлопчики, поспите...», «Хлопчики, вы ж молодые... Берегитесь...» Жалели нас и плакали. Живы ли они сейчас?

Двадцать шестого апреля каждый год мы собираемся, те, кто там был. Те, кто теперь еще остался. Вспоминаем то время. Ты был солдатом на войне, ты был нужен. Плохое забылось, а это осталось. Осталось то, что без тебя не могли обойтись... Тебя востребовали...
Наша система, военная в общем-то, она отлично срабатывает в чрезвычайных обстоятельствах. Ты, наконец, там свободен и необходим. Свобода! И русский человек в такие моменты показывает, как он велик! Уникален! Голландцами или немцами никогда не станем. И не будет у нас долговечного асфальта и ухоженных газонов. А герои всегда найдутся!..

*
Ехали, как военные люди, а из нас на первое время организовали бригаду каменщиков. Строили аптеку. У меня сразу слабость, сонливость какая-то. По ночам — кашель. Я — к врачу: «Все нормально. Жара».
В столовую привозили из колхоза мясо, молоко, сметану, мы ели. Врач ни к чему не притрагивался. Сготовят еду, он в журнале отметит, что все в норме, но пробу сам не снимал. Мы это замечали. Такая обстановка. Отчаянные были. Началась клубника. Полные ульи меда... Уже начинали лазить мародеры. Тащили все. Мы заколачивали окна, двери.

Магазины разграблены, решетки на окнах выдраны. Мука, сахар под ногами, растоптанные конфеты... Разбитые банки... Из одной деревни людей выселили, а через пять-десять километров люди живут. Вещи из брошенной деревни перекочевали к ним. Такая обстановка...

...с местными людьми, их уже где-то поселили, дали дома, но они возвращаются сюда убирать жито, сеять. Вывозили сено в тюках. В тюках мы находили спрятанные швейные машинки, мотоциклы, телевизоры. А излучение такое шло, что телевизоры не работали...

Я через полгода отбыл, согласно штатному расписанию, срок был полгода. Потом присылали замену. Нас малость задержали, потому что из Прибалтики отказались ехать. Такая обстановка...

Зону перевезли сюда... Ищите на рынках, в комиссионных магазинах, на дачах...

*
Прибыли на место... Переобмундировались... Вопрос: куда мы попали? «Авария, — успокаивает нас капитан, — случилась давно. Три месяца назад. Уже не страшно».
Сержант: «Все хорошо, только мойте руки перед едой».

Служил дозиметристом. Как стемнеет, к нашему вахтовому вагончику подъезжают ребята на машинах. Деньги, сигареты, водка... Дай только в конфискованном барахле порыться. Паковали сумки. Куда везли? Наверное, в Киев... В Минск... На барахолки... То, что оставалось, мы хоронили. Платья, сапоги, стулья, гармошки, швейные машинки... Закапывали в ямы, которые называли «братскими могилами».

*
У меня своя память... Официальная моя должность там — командир взвода охраны... Что-то вроде директора зоны апокалипсиса. (Смеется.) Так и напишите.

В пустых деревнях бегали одичавшие свиньи. А собаки и кошки ждали людей возле своих калиток. Сторожили пустые дома.

Постоишь возле братской могилы...Треснутый камень с фамилиями: капитан Бородин, старший лейтенант... Длинные столбцы, как стихи — фамилии рядовых...
Репейник, крапива, лопухи...

*
Солдаты работали... Возле реактора... Я их водил на смену и со смены: «Ребята, считаю до ста. Все! Вперед!»
У меня, как и у всех, висел на шее счетчик-накопитель. После смены я их собирал и сдавал в первый отдел... Секретный... Там снимали показания, записывали вроде бы что-то в наши карточки, но, сколько рентген каждому попало — военная тайна. Суки! Б...

Проходит какое-то время, тебе говорят: «Стоп! Больше нельзя!» Вся медицинская информация... Даже при отъезде не сказали — сколько? Суки! Б...

Теперь они дерутся за власть... За портфели... У них — выборы... Еще хотите анекдот? После Чернобыля можно есть все, но свое дерьмо — хоронить в свинце. Ха-ха-ха... Жизнь прекрасна, падла, но так коротка...

Как нас лечить? Никаких документов мы не привезли. Я искал... Запрашивал по инстанциям... Получил и храню три ответа. Ответ первый: документы уничтожены в связи с тем, что срок их хранения — три года, второй — документы уничтожены во время постперестроечного сокращения армии и расформирования частей, третий — документы уничтожены, потому что были радиоактивны. А, может, их уничтожили, чтобы никто не узнал правду? Мы — свидетели. Но мы скоро умрем...
Чем помочь нашим врачам? Мне бы сейчас справочку: сколько? Чего я там набрал?

*
Во время обеда — звонок на завод: рядовому запаса такому-то... явиться в городской военкомат, чтобы что-то уточнить в документах. Причем — срочно. А в военкомате... Таких, как я, было много, нас встречал капитан и каждому повторял: «Завтра поедете в поселок Красное, где будете проходить военные сборы». Утром следующего дня все собрались возле здания военкомата. Забрали у нас гражданские документы, военные билеты и посадили в автобусы. И повезли в неизвестном направлении. О военных сборах уже никто не заикался. Сопровождавшие нас офицеры на все вопросы отвечали молчанием. «Братцы! А если в Чернобыль?!» — догадался кто-то. Команда: «Замолчать! За паникерские настроения - военный трибунал по законам военного времени». Через какое-то время объяснение: «Мы находимся на военном положении. Никаких лишних разговорчиков! Кто оставит Родину в беде — тот предатель».
В первый день — увидели атомную станцию издали. На второй уже убирали вокруг нее мусор... Таскали ведрами... Гребли обыкновенными лопатами, зачищали метлами, с которыми дворники работают. Скребками. А ясное дело — лопата приспособлена для песка и щебня. Но не для мусора, в котором находили все: куски пленки, арматуры, дерева и бетона. Как говорится, на атом с лопатой. Двадцатый век...

Трактора и бульдозеры, которые там применялись, были без водителя, радиоуправляемые, а мы [«биороботы»] шли за ними и подгребали остатки. Дышали этой пылью. Меняли за смену до тридцати «лепестков Истрякова», в народе их звали «намордниками». Неудобная и несовершенная вещь. Часто их срывали... Дышать невозможно, особенно в жару. Под солнцем.

После всего... Еще три месяца проходили военные сборы... Стреляли по мишеням. Учили новый автомат. На случай ядерной войны... (С иронией.) Я так понимаю...

Нас даже не переодели. Ходили в тех же гимнастерках, в сапогах, в каких были возле реактора. Ну, и дали подписать бумагу... О неразглашении... Я молчал...
А если бы дали говорить, кому бы я мог рассказать?
Сразу после армии стал инвалидом второй группы. В двадцать два года. Работал на заводе. Начальник цеха: «Прекрати болеть, а то сократим». Сократили. Пошел к директору: «Не имеете права. Я — чернобылец. Я вас спасал. Защищал!» — «Мы тебя туда не посылали».

*
Уже не боюсь смерти... Самой смерти... Но не понятно, как буду умирать... Друг умирал... Увеличился, раздулся... С бочку... А сосед... Тоже там был, крановщик. Он стал черный, как уголь, высох до детского размера. Не понятно, как буду умирать... Если бы я просил смерти, то обыкновенной. Не чернобыльской.
Одно мне точно известно: с моим диагнозом долго не протянешь. Почувствовать бы момент, и пулю — в лоб. Я был и в Афгане... Там с этим легче... С пулей...

В Афганистан я поехал добровольцем. И в Чернобыль тоже. Сам попросился. Работал в городе Припять. Город был опоясан двумя рядами колючей проволоки, как на государственной границе. Чистенькие многоэтажные дома и улицы, покрытые толстым слоем песка, с вырубленными деревьями... Кадры из фантастического фильма...
Мы выполняли приказ – «постирать» город и заменить в нем зараженную почву на глубине двадцати сантиметров таким же слоем песка. Выходных дней не было. Как на войне.

Храню газетную вырезку... Об операторе Леониде Топтунове, это он в ту ночь дежурил на станции и нажал на красную кнопку аварийной защиты за несколько минут до взрыва. Она не сработала... Его лечили в Москве.
«Чтобы спасти, нужно тело», — разводили руками врачи. А у него осталось одно-единственное чистое, необлученное пятнышко на спине. Похоронили на Митинском кладбище. Гроб выложили внутри фольгой... Над ним полтора метра бетонных плит, со свинцовой прокладкой. Приедет отец... Стоит, плачет... Идут мимо люди: «Твой сукин сын взорвал!» А он был всего лишь оператор... А похоронен, как пришелец из космоса...

*
С вертолета... Шел низко над землей, наблюдал... Косули, дикие кабаны... Худые, сонные. Как на замедленной съемке двигаются... Они питались травой, что там росла и пили воду. Не понимали — им тоже надо уйти. Вместе с людьми уйти...

Молодые ребята... Стоят в лесу возле реактора, хватают рентгены. Приказ! Военный приказ! Но зачем было посылать туда такое количество людей, облучать? Зачем?! (Срывается на крик). Требовались специалисты, а не человеческий материал.

Сверху... Видно... Разрушенное здание, груды обвалившегося хлама... И гигантское количество маленьких человеческих фигурок. Стоял какой-то фээргэсовский кран, но мертвый, немного по крыше прошел и помер. Роботы умирали... Наши роботы, созданные академиком Лукачевым для исследований на Марсе... Японский робот, внешне похожий на человека... Но... У них, видно сгорала вся начинка от высокой радиации.
Солдатики в резиновых костюмах, в резиновых перчатках бегали... Такие маленькие, если смотреть с неба...
Я все запоминал... Я думал, что расскажу сыну... А приехал: «Папа, что там?» — «Война». Я не нашел своих слов...

См. продолжение отрывков - часть 6

Thursday, March 01, 2018

Это всего лишь первая заметная смерть. За ней последуют другие/ in memory of Vlad Listyev

1 марта 1995 года был убит Владислав Листьев.

Отклики в дневниках на его гибель показывают то, насколько важное место занимал Влад Листьев в сознании телезрителей 1990-х годов.

Катарина Венцль: «По телевизору весь день показывают одну и ту же картину: фотографию усача в черной раме. Под фотографией поместили короткий текст: «Владислав Листьев убит». Когда я выхожу на улицу, все газеты уже раскуплены. Газетные ларьки абсолютно пусты».

Валерий Золотухин: «Убит Листьев. Все акционирование Останкино, рекламные структуры… Так и не пришлось мне с ним встретиться в кадре. Его все любили. Это была наша «звезда № 1». Господи!»

Татьяна Юрьева: «Вчера вечером у своей квартиры был убит Владислав Листьев, единственный из взглядовцев сделавший головокружительную карьеру. Из ведущего популярной программы он стал начальником Останкина. Журналист газеты «Сегодня» Сергей Пархоменко считает, что это всего лишь первая заметная смерть. За ней последуют другие, так как власти выгодно развязать террор в стране, чтобы уничтожить саму идею выборов. Он считает, что вскоре последуют взрывы в самых людных местах, убийства известных людей. Власти надо будет запугать людей, чтобы отвлечь от массовых убийств в Чечне, а также чтобы сам народ возжелал сильной руки.
На улице сверхранняя весна, а в душе тоскливая осень. Война в Чечне, убийство Листьева не дают ей прийти в гармоническое равновесие».

Георгий Елин: «Сообщение об убийстве Листьева прошло в 11-часовом выпуске «Вестей», в полночь показали сюжет: лежит на лестнице своего дома, спокойный, как будто спит (впечатление из-за того, что с подушкой под головой), потом — вынос из подъезда, под простыней, в машину ногами вперед, на глазах подоспевших коллег (кажется, лицо Политковского мелькнуло), а дальше — общий шок и мёртвый экран телевизора, споткнувшийся на портрете «всенародного Влада»… Сегодня — все и всюду — в полуобмороке, в слезах и всхлипах (в школах даже занятия отменили), в полном ступоре, с обращёнными ни к кому и друг к другу вопросами: кто? почему? за что? как рука поднялась?.. — Глухие в общем-то вопросы, из ряда «есть ли Бог?» и «существует ли жизнь на Марсе?».

источник - фб-страница проекта Прожито

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...