Sunday, February 25, 2018

Хорошо мы никогда не жили. Спокойно.../ from Chernobyl Prayer, part 4

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки

См. часть 3

Мы потеряли не город, а целую жизнь... Уехали из дома на третий день... Реактор горел... Запомнилось, что кто-то из знакомых сказал: «Пахнет реактором». Неописуемый запах.

Было так... Объявили по радио: кошек брать нельзя! Дочка — в слезы, от страха потерять свою любимую кошку стала заикаться. Кошку в чемодан! А она в чемодан не хочет, вырывается. Обцарапала всех. Вещи брать нельзя! Я все вещи не возьму, я возьму одну вещь. Только одну! Я должен снять дверь с квартиры и увезти, дверь оставить не могу... А вход забью досками... Наша дверь... Наш талисман! Семейная реликвия. На этой двери лежал мой отец. Не знаю, по какому обычаю, не везде так, но у нас, сказала мне мама, покойника надо положить на дверь от его дома. Он так лежит, пока не привезут гроб. Я сидел около отца всю ночь, он лежал на этой двери... Дом был открыт... Всю ночь... И на этой же двери до самого верха зазубрины... Как я рос... Отмечено: первый класс, второй. Седьмой. Перед армией... А рядом — как рос уже мой сын... Моя дочь... На этой двери вся наша жизнь записана, как на древних папирусах. Как я ее оставлю?

Вокруг тогда все говорили: умрем-умрем... К двухтысячному году белорусы исчезнут. Дочке исполнилось шесть лет. Ровно в день аварии. Укладываю ее спать, она мне шепчет на ухо: «Папа, я хочу жить, я еще маленькая». Я думал, она ничего не понимает... А она увидит няню в детском садике в белом халате или в столовой повара, с ней истерика: «Не хочу в больницу! Не хочу умирать!» Белый цвет не переносила. Мы даже в новом доме занавески белые поменяли.

Я хочу засвидетельствовать — моя дочь умерла от Чернобыля. А от нас хотят, чтобы мы молчали.
Запишите... Хотя бы вы запишите: дочку звали Катя... Катюшенька... Умерла в семь лет...

Николай Фомич Калугин, отец

* * *
Одно соловейка всю ночь пел — на солнечный день.

Уезжали... Взяла землю с маминой могилки в мешочек. Постояла на коленках: «Прости, что мы тебя оставляем». Ночью пошла к ней и не боялась. Люди свои фамилии писали на хатах. На бревнах, на заборе. На асфальте.
— Собак солдаты убивали. Стреляли. Бах-бах! После этого я не могу слышать, как кричит живое.
— Я тут бригадирствовал. Сорок пять лет...
Пусть она отравленная, с радиацией, но это моя родина. Нигде мы больше не нужны. Даже птице свое гнездо мило.

Жила у сына на седьмом этаже, подойду к окну, гляну вниз и крещусь. Кажется, что коня слышу. Петуха... И такая жаль... А то соснится свой двор: корову привязываю и дою, дою... Просыпаюсь... Не хочу вставать. Я еще там. Я то здесь, то там. — Днем мы жили на новом месте, а ночью на родине. Во сне.

Когда человек умирает, плакать нельзя. Перебьешь ему смерть, будет долго трудиться.

А гребешки у кур были черные, а не красные — радиация. И сыр не получался. Месяц жили без творога и сыра. Молоко не кисло, оно в порошок сворачивалось, белый порошок. Радиация... — Эта радиация у меня на огороде была. Огород весь побелел, беленький-беленький, как чем-то посыпанный. Какими-то кусочками... Я думала, может, что-то из лесу принесло. Ветер насыпал. — Не хотели мы уезжать. Ой, не хотели! Мужики выпившие. Под колеса бросались. Начальство ходило по хатам и каждого уговаривало. Наказ: «Имущество не брать!» — Скот три дня не поенный. Не кормленный. На убой! Приехал корреспондент из газеты: «Как настроение? Как дела?» Пьяные доярки чуть его не убили.

Дали нам новый домик. Каменный. Так, знаете, за семь лет не забили ни одного гвоздя. Чужбина! Все чужое. Мой хозяин плакал и плакал. Неделю работает в колхозе на тракторе, ждет воскресенья, а в воскресенье ляжет у стенки и плачет.

Две недели я шла пешком... И коровку свою вела... Люди не пускали в хату. В лесу ночевала. — Боятся нас. Заразные, говорят. За что Бог наказал? Рассердился? Живем не по-людски, не по божьим законам. Казним один одного. За это.

Земли тут сколько хочешь! Хоть сто гектаров запахивай. А власти никакой. Тут человеку никто не мешает... Начальства нет... Мы - свободные. — С нами и коты вернулись. И собаки. Возвращались вместе. Солдаты нас не пускали. Омоновцы. Так мы ночью... Лесными тропками... Партизанскими...

Добилась я к доктору: «Миленький, ножки не ходят. Суставчики болят». — «Коровку надо сдать, бабка. Молоко отравленное». — «Ой, нет, — плачу, — ножки болят, коленки болят, а коровку не отдам. Моя кормилица». — У меня семеро детей. Все в городах живут. Я тут одна. Затоскую, сяду под их фотографиями... Поговорю.... Все... Все одна. Дом одна покрасила, шесть банок краски уложила. Так вот и живу. Вырастила четыре сына и три дочки. А муж рано умер. Одна. — Я с волком встречался вот так: он стоит, и я стою. Посмотрели один на одного, и он в сторону отскочил... Помчался... Так у меня шапка поднялась от страха. — Любой зверь боится человека. Ты зверя не трогай, и он тебя обойдет.

Вот хохлушка продает на базаре большие красные яблоки. Зазывает: «Покупайте яблочки! Яблочки чернобыльские!» Кто-то ей советует: «Не признавайся, тетка, что они чернобыльские. Никто не купит». — «Не скажите! Берут! Кому надо для тещи, кому для начальника!»

Хорошо мы никогда не жили. Спокойно. Перед самой войной людей забирали... Хватун был... У нас троих мужчин... Приехали на черных машинах и с поля забрали, и до сих пор они не вернулись. Всегда мы боялись.

И кукушка кукует, сороки трещат. Косули бегают. А будут ли они дальше вестись, никто не скажет. Утром глянула в сад — кабаны порыли. Дики. Людей можно переселить, а лося и кабана нет. И вода границ не придерживается, идет себе по земле, под землей... Дом не может без человека. И зверю человек нужен. Все ищут человека. Аист прилетел... Жучок вылез. Всему рада.

Одно не знаю, если ли у человека душа? Какая она? И где они все на том свете вмещаются? Два дня дед помирал, за печкой притаюсь и сторожу: как она из него вылетать будет? Пошла корову доить... Вскочила в хату... Зову... Лежит с открытыми глазами... Душа улетела... Или ничего не было? Как же тогда свидимся? — Говорит батюшка, обещает, что мы — бессмертные. Молимся. Господи, дай нам силы перенести утомления нашей жизни...

Монолог одной деревни
(Деревня Белый Берег Наровлянского района Гомельской области)

* * *
Первый страх был... Утром в саду и на огороде мы находили удушенных кротов. Кто их душил? Обычно они на свет не вылазят из-под земли. Что-то их гнало. Крестом побожусь!
Сын звонит из Гомеля:
— А майские жуки летают?
— Жуков нет, даже личинок где-то не видно. Попрятались.
— А дождевые черви есть?
— Найдешь дождевого червяка, курица радуется. И их нет.
— Первая примета: где майских жуков и дождевиков нет — там сильная радиация.
— Что такое радиация?
— Мама, это смерть такая. Уговаривайте тату уезжать. У нас перебудете.
— Так мы ж огород не посадили...
Были бы все умные, так кто бы остался в дураках. Горит, ну горит. Пожар — временное явление, никто по тем временам не боялся. Атома не знали. Крестом побожусь! А жили под боком у атомной станции, напрямую — тридцать километров, а если по шоссейке — сорок. Довольны были очень. Купил билет и поехал. Снабжение у них московское — колбаса дешевая, всегда мясо в магазинах. На выбор. Хорошее было время! А теперь один страх... Мелют, что лягушки и мошки останутся, а люди нет. Жизнь останется без людей.

У деда моего пчелы, стояло пять ульев. Так они три дня не вылетали, ни одна. Сидели в ульях. Пережидали. Дед по двору носится: что за напасть такая? Что за холера? Что-то в природе случилось. А их система, как потом, уже время прошло, объяснил нам сосед, учитель, лучше нашей, разумнее, так как они сразу услышали. Радио, газеты еще молчали, а пчелы уже знали. На четвертый день только вылетели. Осы... Были у нас осы, осиное гнездо над крыльцом, никто не трогал, и тут их утром не стало, ни живых, ни мертвых. Вернулись через шесть лет. Радиация... Она и людей пугает, и зверей... И птиц... И даже дереву страшно, только что оно немое. Не скажет. А колорадские жуки ползают, как и ползали, едят нашу бульбочку, сжирают до листочка, они привычные к отраве. Вот как и мы.

Богу молятся, у него не спрашивают. То надо жить... Вон и жито взошло... Хорошее жито...

Анна Петровна Бадаева, самосел

См. продолжение выписок - часть 5

Friday, February 23, 2018

Живу я и котик... мы с ним уже две зимы перезимовали/ from Chernobyl Prayer, part 3

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки

(Начало; часть 2)

Ночью волк во двор вошел... В окно глянула — стоит и светит глазами. Фарами... Я ко всему привыкла. Семь лет живу одна, семь лет, как люди уехали... Ночью, бывает, сижу, пока не высветлит, и думаю, думаю. И сегодня всю ночь на кровати крючком сидела, а потом вышла поглядеть, какое солнышко. Что я вам скажу? Самая справедливая вещь на свете смерть. Никто еще не откупился. Земля всех принимает: и добрых, и злых, и грешников. А больше справедливости на этом свете нет.

Молодой может умереть, а старый должен... Никто не бессмертен — ни царь, ни купец... Сначала я людей ждала, думала — все вернутся. Никто на век не уезжал, уезжали на время. А теперь смерти жду... Помереть не трудно, а страшно. Церкви нету, и батюшка не приезжает. Некому мне отнести свои грехи...

...Первый раз сказали, что у нас радиация, так мы думали: это болезнь какая-то, кто заболеет — сразу помирает. Нет, говорят, что-то такое, что на земле лежит и в землю лезет, а увидеть нельзя. Зверь, может, видит и слышит, а человек нет. А это неправда! Я видела... Этот цезий у меня на огороде валялся...

А тут слышу, что в одной деревне солдаты людей эвакуировали, а дед с бабкой остались. Перед тем днем, когда людей поднимали, пригнали в автобусы, они взяли коровку и подались в лес. Переждали там. Как в войну... Когда деревню каратели жгли...
Откуда та беда берется? (Плачет.) Непрочная наша жизнь... Рада не плакать, так слезы текут... О! Поглядите в окно: сорока прилетела... Я их не гоню... Хоть, бывает, что сороки у меня яйца из сарая тягают. Все равно не гоню. У нас теперь у всех одна беда. Никого не гоню! Вчера заяц прибегал... Вот если бы каждый день в хате были люди. Тут недалеко, в другой деревне, тоже баба одна живет, я говорила, чтобы ко мне переходила. Что поможет, а что нет, но хотя бы заговорить до кого. Позвать... Ночью все у меня болит. Ноги крутит, как мурашки бегают, это нерв по мне ходит. Так я возьму что в руки. Жменьку зерна... И хруп, хруп. Нерв тогда успокаивается...

Я знаю, что докучает старый человек, дети потерпят, потерпят и обидят. Радость от детей, пока малые.

А что ехать? Тут хорошо! Все растет, все цветет. Начиная от мошки до зверя, все живет.

Мой хозяин любил сказать, что человек стреляет, а Бог пули носит. Кому какая судьба! Молодые, что поуезжали, уже есть что поумирали. На новом месте. А я с киечком — хожу. Тупаю. Скучно станет, поплачу. Деревня пустая... А птицы тут всякие... Летают... И лось идет хоть бы что... (Плачет.) Я все вспомню... Люди поуезжали, а кошек и собак оставили. Первые дни я ходила и разливала всем молоко, а каждой собаке давала кусок хлеба. Они стояли у своих дворов и ждали хозяев. Ждали людей долго. Голодные кошки ели огурцы... Ели помидоры... До осени я у соседки косила траву перед калиткой. Забор упал, забор ей прибила. Ждала людей... Жил у соседки собачка, звали Жучок. «Жучок, — прошу, — если первый людей встретишь, — то крикни мне». Ночью сню, как я эвакуируюсь...

Случилась история... Был у меня хороший котик. Звали Васька. Зимой голодные крысы напали, нет спасения. Под одеяло лезли. Зерно в бочке — дырку прогрызли. Так Васька спас... Без Васьки бы погибла... Мы с ним поговорим, пообедаем. А тогда пропал Васька... Может, голодные собаки где напали и съели? Они все бегали голодные, пока не поумирали, кошки были такие голодные, что котят ели, летом не ели, а зимой. Прости, Господи!

...Тут все живет. Ну, все-все! Ящерица живет, лягушка квакает. И червяк ползает. И мыши есть! Все есть! Особенно весной хорошо. Я люблю, когда сирень цветет. Черемуха пахнет. Пока ноги крепко держали, сама за хлебом ходила, в одну только сторону пятнадцать километров. Молодая бегом бы проскакала. Привычная.

Старой бабе и летом на печи холодно. Милиционеры едут сюда, проверяют деревню, так мне хлеба везут. Только что они тут проверяют? Живу я и котик. Это уже другой котик у меня. Милиция посигналит, мы с ним обрадуемся. Бежим. Ему привезут косточек. А меня будут спрашивать: «А если наскочат бандиты?» — «Так чем они у меня разживутся? Что возьмут? Душу? У меня только душа». Хорошие хлопчики. Смеются. Батарейки к приемнику привезли, я теперь радио слушаю. Людмилу Зыкину люблю, но что-то она редко сейчас поет. Видно, состарела, как и я. Мой хозяин любил сказать... Так еще говорил: кончен бал — и скрипки в торбу! Расскажу я, как котика себе нашла. Не стало моего Васьки... И день жду, и два... И месяц... Ну, совсем, было, я одна осталась. Не к кому и заговорить. Пошла по деревне, по чужим садкам зову: Васька, Мурка... Васька! Мурка! Первое время много их бегало, а потом где-то пропали. Уничтожились. Смерть не разбирает... Всех принимает земелька... И хожу я, и хожу. Два дня звала. На третий день — сидит под магазином... Мы переглянулись... Он рад, и я рада. Только что он слово не скажет. «Ну, пошли, — прошу, — пошли домой». Сидит... Мяу... Я давай его упрашивать: «Что ты будешь тут один? Волки съедят. Разорвут. Пошли. У меня яйца есть, сало». Вот как объяснить? Кот человеческого языка не понимает, а как он тогда меня уразумел? Я иду впереди, а он бежит сзади. Мяу... «Отрежу тебе сала»... Мяу... «Будем жить вдвоем»... Мяу... «Назову тебя Васькой»... Мяу... И вот мы с ним уже две зимы перезимовали...

Посижу возле всех [могилок]. Повздыхаю. А поговорить можно и с живыми, и с мертвыми. Мне никакой разницы. Я и тех, и других слышу. Когда ты одна... И когда печаль... Сильная печаль...

Вторая война... Столько мы людей потеряли! Ковалев Василий Макарович, Анна Коцура, Максим Никифоренко... Когда-то весело жили. На праздники — песни, танцы. Гармошка. А сейчас, как в тюрьме. Я, бывает, закрою глаза и хожу по деревне... Ну, какая, говорю им, тут радиация, когда и бабочка летает, и шмель жужжит. И мой Васька мышей ловит. (Плачет.)
А моя ты любочка, поняла ли ты мою печаль? Понесешь людям, а меня, может, уже и не будет. Найдут в земельке... Под корнями...

Зинаида Евдокимовна Коваленка, самосёл

См. продолжение (часть 4)

Tuesday, February 20, 2018

Момент немоты/ from Chernobyl Prayer by Svetlana Alexievich

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки

См. начало выписок из книги

Я — свидетель Чернобыля... Самого главного события двадцатого века, несмотря на страшные войны и революции, которыми будет памятен этот век. Уже прошло двадцать лет после катастрофы, но до сих пор для меня вопрос — о чем я свидетельствую: о прошлом или о будущем?
Так легко соскользнуть в банальность... В банальность ужаса... Но я смотрю на Чернобыль, как на начало новой истории, он не только знание, а и предзнание, потому что человек вступил в спор с прежними представлениями о себе и о мире.

О чем эта книга? Почему я ее написала? — Эта книга не о Чернобыле, а о мире Чернобыля. О самом событии написаны уже тысячи страниц и сняты сотни тысяч метров кинопленки. Я же занимаюсь тем, что назвала бы пропущенной историей, бесследными следами нашего пребывания на земле и во времени. Пишу и собираю повседневность чувств, мыслей, слов. Пытаюсь застичь быт души. Жизнь обычного дня обычных людей. Здесь же все необычно: и обстоятельства, и люди, какими их заставили, подняли быть обстоятельства, когда они обживали новое пространство. Чернобыль для них — не метафора и символ, он — их дом. Сколько раз искусство репетировало апокалипсис, пробовало разные технологические версии светопреставления, но теперь мы точно знаем, что жизнь куда фантастичнее.

...скоропостижно поселившееся в нас ощущение, витало тогда над всем: нашими разговорами, действиями, страхами и следовало вслед за событием. Событием — чудовищем. У всех появилось высказанное или не высказанное чувство, что мы прикоснулись к неведомому. Чернобыль — это тайна, которую нам еще предстоит разгадать. Непрочтенный знак. Может быть, загадка на двадцать первый век. Вызов ему. Стало ясно: кроме коммунистических, национальных и новых религиозных вызовов, среди которых живем и выживаем, впереди нас ждут другие вызовы, более свирепые и тотальные, но пока еще скрытые от глаза. Но что-то уже после Чернобыля приоткрылось...

Я не раз слышала в те дни: «таких слов не подберу, чтобы передать то, что я видела и пережила», «никто раньше мне ничего подобного не рассказывал», «ни в одной книжке об этом не читал и в кино не видел». Между временем, когда случилась катастрофа и тем временем, когда о ней начали рассказывать, была пауза. Момент немоты...

Рядом с Чернобылем все начинали философствовать. Становились философами. Храмы опять заполнились людьми... Верующими и недавними атеистами... Искали ответов, которые не могли дать физика и математика. Трехмерный мир раздвинулся, и я не встречала смельчаков, которые бы снова могли поклясться на Библии материализма. Ярко вспыхнула бесконечность. Замолчали философы и писатели, выбитые из знакомой колеи культуры и традиции. Интереснее всего в те первые дни было разговаривать не с учеными, чиновниками и военными с большими погонами, а со старыми крестьянами. Живут они без Толстого и Достоевского, без Интернета, но их сознание каким-то образом вместило в себя новую картину мира. Не разрушилось.

Военный атом - это Хиросима и Нагасаки, а мирный атом — это электрическая лампочка в каждом доме. Никто еще не догадывался, что военный и мирный атом близнецы. Сообщники. Мы поумнели, весь мир поумнел, но поумнел он после Чернобыля.

История всегда была историей войн и полководцев, и война являлась, скажем так, мерой ужаса. Поэтому люди смешивают понятия войны и катастрофы... В Чернобыле налицо как будто все признаки войны: много солдат, эвакуация, оставленное жилье. Нарушен ход жизни. Чернобыльская информация в газетах сплошь из военных слов: атом, взрыв, герои... И это затрудняет понимание того, что мы находимся в новой истории... Началась история катастроф... Но человек не хочет об этом думать, потому что не задумывался над этим никогда, он прячется за то, что ему знакомо. За прошлое. Даже памятники героям Чернобыля похожи на военные...

Моя первая поездка в зону... Цвели сады, радостно блестела на солнце молодая трава. Пели птицы. Такой знакомый... знакомый... мир. Первая мысль: все на месте и все, как прежде. Та же земля, та же вода, те же деревья. И форма, и цвет, и запах у них вечные, никто не в силах тут что-либо изменить. Но уже в первый день мне объяснили: цветы рвать не надо, на земле лучше не сидеть, воду из родника не пить. К вечеру наблюдала, как пастухи хотели загнать в реку усталое стадо, но коровы подходили к воде и тут же заворачивали назад. Как-то они угадывали об опасности. А кошки, рассказывали мне, перестали есть дохлых мышей, а те валялись везде: в поле, во дворах. Смерть таилась повсюду, но это была какая-то другая смерть. Под новыми масками. В незнакомом обличии. Человека застигли врасплох, он был не готов. Не готов, как биовид, не срабатывал весь его природный инструмент, который настроен, чтобы увидеть, послушать, потрогать. Ничего из этого было невозможно, глаза, уши, пальцы уже не годились, не могли послужить, потому как радиация не видна и у нее нет запаха и звука. Она бестелесна.

Всю жизнь мы воевали или готовились к войне, столько о ней знаем - и вдруг! Образ врага изменился. У нас появился другой враг... Враги... Убивала скошенная трава. Словленная рыба, пойманная дичь. Яблоко... Мир вокруг нас, раньше податливый и дружелюбный, теперь внушал страх. Старые люди, уезжая в эвакуацию и еще не представляя, что навсегда — смотрели на небо: «Солнце светит... Нет ни дыма, ни газа. Не стреляют. Ну, разве это война? А надо становиться беженцами...» Знакомый... незнакомый... мир.

В зоне и вокруг зоны... Поражало бесчисленное количество военной техники. Маршировали солдаты с новенькими автоматами. С полной боевой выкладкой. Мне больше всего почему-то запомнились не вертолеты и бронетранспортеры, а эти автоматы... Оружие... Человек с ружьем в зоне... В кого он мог там стрелять и от кого защитить? От физики... От невидимых частиц... Расстрелять зараженную землю или дерево?

Чернобылем человек замахнулся на все, на весь божественный мир, где, кроме человека, живут тысячи других существ. Животных и растений.
Когда я к ним приходила... И слушала их рассказы о том, как они (первые и впервые!) занимались новым человеческим нечеловеческим делом — хоронили землю в земле, то есть закапывали зараженные пласты в специальных бетонных бункерах вместе со всем их населением — жуками, пауками, личинками. Разнообразными насекомыми, чьих даже имен не знали. Не помнили. У них было совершенно иное понимание смерти, оно распространялось на все — от птицы до бабочки. Их мир был уже другим миром — с новым правом жизни, с новой ответственностью и новым чувством вины. В их рассказах постоянно присутствовала тема времени, они говорили «впервые», «никогда больше», «навсегда». Вспоминали, как ездили по опустевшим деревням и встречали иногда там одиноких стариков, которые не захотели уехать вместе со всеми или потом вернулись из чужих краев: сидели те вечером при лучине, косили косой, жали серпом, лес валили топором, обращались в молитвах к зверям и духам. К Богу. Все, как и двести лет назад, а наверху где-то летали космические корабли. Время укусило свой хвост, начало и конец соединились. Чернобыль для тех, кто там был, не кончился в Чернобыле. Они вернулись не с войны... А как будто с другой планеты... Я поняла, что свои страдания они совершенно сознательно обращали в новое знание, дарили нам: смотрите, вам надо будет что-то с этим знанием делать, как-то его употребить. У героев Чернобыля есть один памятник... Это — рукотворный саркофаг, в который они уложили ядерный огонь. Пирамида двадцатого века.

На чернобыльской земле жалко человека. Но еще больше жалко зверя... Я не оговорилась... Сейчас поясню.
Что оставалось в мертвой зоне после того, как уходили люди? Старые погосты и биомогильники, так называются кладбища для животных. Человек спасал только самого себя, всех остальных он предал, после его отъезда в деревни входили отряды солдат или охотников и расстреливали животных. А собаки бежали на человеческий голос... и кошки... И лошади ничего не могли понять... А они-то ни в чем неповинны — ни звери, ни птицы, и умирали они безмолвно, что еще страшнее.
Когда-то индейцы в Мексике и даже в дохристианской Руси просили прощения у животных и птиц, которых должны были убить себе для пропитания. Перед уходом в царство мертвых египтянин читал молитву, в которой были и такие слова: «Я не обижал никакую тварь. Я не отнимал у животного ни зерна, ни травы».
Что дал чернобыльский опыт? Повернул ли он нас к этому молчаливому и таинственному миру «других»?

— Один раз я видела, как вошли солдаты в деревню, из которой ушли люди, и начали стрелять... Беспомощные крики животных... Они кричали на разных своих языках...
Об этом уже написано в Новом завете. Иисус Христос приходит в Иерусалимский храм и видит там животных, приготовленных к ритуальной жертве: с перерезанными горлами, истекающих кровью. Иисус закричал: «вы превратили дом молитвы в вертеп разбойников». Он мог бы добавить — в бойню... Для меня сотни оставленных в зоне биомогильников — те же древние капища. Только кому из богов? Богу науки и знания или Богу огня? В этом смысле Чернобыль дальше Освенцима и Колымы. Дальше Холокоста. Он предлагает конечность. Упирается в ничто.

Другими глазами оглядываю мир вокруг... Ползет по земле маленький муравей, и он теперь мне ближе. Птица в небе летит, и она ближе. Между мной и ими расстояние сокращается. Нет прежней пропасти. Всё — жизнь.

Запомнилось и такое... Рассказывал старый пасечник (а потом я слышала о том же и от других): «Вышел утром в сад, чего-то не хватает, какого-то знакомого звука. Ни одной пчелы... Не слышно ни одной пчелы! Ни одной! Что? Что такое? И на второй день они не вылетели. И на третий... Потом нам сообщили, что на атомной — авария, а она рядом. Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет. Теперь, если что, буду на них смотреть. На их жизнь».
Еще пример... Заговорила с рыбаками у реки, они вспомнили: «Мы ждали, когда нам по телевизору объяснят... Расскажут, как спасаться. А червяки... Простые червяки. Они ушли глубоко в землю, может, на полметра или на метр. А нам же непонятно. Мы копали-копали. Ни одного червяка не нашли для рыбалки...»
Кто же из нас первее, прочнее и вечнее на земле — мы или они? Нам бы у них учиться, как выжить... И как жить...

А о Чернобыле хотели бы забыть, потому что сознание перед ним капитулировало. Катастрофа сознания. Мир наших представлений и ценностей взорван.

См. продолжение отрывков из книги (часть 3)

Friday, February 16, 2018

«перед вами уже не муж, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения»/ Chernobyl Prayer - Svetlana Alexievich

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки (начало)

...Ходили, потом вспоминал, как по смоле. Сбивали огонь, а он полз. Поднимался. Сбрасывали горящий графит ногами... Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках, так и уехали. Их не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар...

В семь часов мне передали, что он в больнице. Я побежала, но вокруг больницы уже стояла кольцом милиция, никого не пускали. Одни машины «Скорой помощи» заезжали. Милиционеры кричали: машины зашкаливают, не приближайтесь. Не одна я, все жены прибежали, все, у кого мужья в эту ночь оказались на станции. Я бросилась искать свою знакомую, она работала врачом в этой больнице. Схватила ее за халат, когда она выходила из машины: «Пропусти меня!» — «Не могу! С ним плохо. С ними со всеми плохо». Держу ее: «Только посмотреть». «Ладно, — говорит, — тогда бежим. На пятнадцать-двадцать минут». Я увидела его... Отекший весь, опухший... Глаз почти нет... «Надо молока. Много молока! — сказала мне знакомая. — Чтобы они выпили хотя бы по три литра». — «Но он не пьет молоко». — «Сейчас будет пить». Многие врачи, медсестры, особенно санитарки этой больницы через какое-то время заболеют. Умрут. Но никто тогда этого не знал...

Прибегает моя подруга Таня Кибенок... Ее муж в этой же палате. С ней ее отец, он на машине. Мы садимся и едем в ближайшую деревню за молоком, где-то три километра за городом... Покупаем много трехлитровых банок с молоком... Шесть — чтобы хватило на всех... Но от молока их страшно рвало... Все время теряли сознание, им ставили капельницы. Врачи почему-то твердили, что они отравились газами, никто не говорил о радиации. А город заполнился военной техникой, перекрыли все дороги. Везде солдаты. Перестали ходить электрички, поезда. Мыли улицы каким-то белым порошком... Я волновалась, как же мне завтра добраться в деревню, чтобы купить ему парного молока? Никто не говорил о радиации... Одни военные ходили в респираторах... Горожане несли хлеб из магазинов, открытые кулечки с конфетами. Пирожные лежали на лотках... Обычная жизнь. Только... Мыли улицы каким-то порошком...

Ночь... По одну сторону улицы автобусы, сотни автобусов (уже готовили город к эвакуации), а по другую сторону — сотни пожарных машин. Пригнали отовсюду. Вся улица в белой пене... Мы по ней идем... Ругаемся и плачем...

Теперь слушай: центральная нервная система поражена полностью, костный мозг поражен полностью... «Ну, ладно, — думаю, — станет немножко нервным». — Еще слушай: если заплачешь — я тебя сразу отправлю. Обниматься и целоваться нельзя. Близко не подходить. Даю полчаса.

Им категорически запрещалось выходить в коридор. Общаться друг с другом. Перестукивались через стенку: точка—тире, точка—тире... Точка... Врачи объяснили это тем, что каждый организм по-разному реагирует на дозы облучения, и то, что выдержит один, другому не под силу. Там, где они лежали, зашкаливали даже стены. Слева, справа и этаж под ними... Там всех выселили, ни одного больного... Под ними и над ними никого...

Встретила тогда много хороших людей, я не всех запомнила... Мир сузился до одной точки... Он... Только он... Помню пожилую санитарку, которая меня учила: «Есть болезни, которые не излечиваются. Надо сидеть и гладить руки».

Вам уже не надо готовить. Их желудки перестают воспринимать еду. Он стал меняться — каждый день я уже встречала другого человека... Ожоги выходили наверх... Во рту, на языке, щеках — сначала появились маленькие язвочки, потом они разрослись. Пластами отходила слизистая, пленочками белыми. Цвет лица... Цвет тела... Синий... Красный... Серо-бурый... А оно такое все мое, такое любимое! Это нельзя рассказать!
Клиника острой лучевой болезни — четырнадцать дней... За четырнадцать дней человек умирает...

Другие жены тоже приезжали, но их уже не пустили. Были со мной их мамы: мамам разрешили... Мама Володи Правика все время просила Бога: «Возьми лучше меня».

Стул двадцать пять — тридцать раз в сутки. С кровью и слизью. Кожа начала трескаться на руках, ногах... Все тело покрылось волдырями. Когда он ворочал головой, на подушке оставались клочья волос...А все такое родное.

Обрывок какого-то разговора... У меня в памяти... Кто-то увещевает: «Вы должны не забывать: перед вами уже не муж, не любимый человек, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения. Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки». А я как умалишенная: «Я его люблю! Я его люблю!» Он спал, я шептала: «Я тебя люблю!» Шла по больничному двору: «Я тебя люблю!» Несла судно: «Я тебя люблю!» Вспоминала, как мы с ним

Выйду из палаты в коридор... И иду на стенку, на диван, потому что я
ничего не вижу. Остановлю дежурную медсестру: «Он умирает». — Она мне отвечает: «А что ты хочешь? Он получил тысяча шестьсот рентген, а смертельная доза четыреста». Ей тоже жалко, но по-другому.

Родила я на две недели раньше срока... Мне показали... Девочка... «Наташенька, — позвала я. — Папа назвал тебя Наташенькой». На вид здоровый ребенок. Ручки, ножки... А у нее был цирроз печени... В печени — двадцать восемь рентген... Врожденный порок сердца... Через четыре часа сказали, что девочка умерла. И опять, что мы ее вам не отдадим!

Живу одновременно в реальном и нереальном мире. Не знаю, где мне лучше... (Встает. Подходит к окну). Нас тут много. Целая улица, ее так и называют — чернобыльская. Всю свою жизнь эти люди на станции проработали. Многие до сих пор ездят туда на вахту, теперь станцию обслуживают вахтовым методом. Никто там уже не живет и жить никогда не будет. У них у всех тяжелые заболевания, инвалидности, но работу свою не бросают, боятся даже подумать об этом. У них нет жизни без реактора, реактор — их жизнь. Где и кому они сегодня нужны в другом месте? Часто умирают. Умирают мгновенно. Они умирают на ходу — шел и упал, уснул и не проснулся. Нес медсестре цветы и остановилось сердце. Стоял на автобусной остановке... Они умирают, но их никто по-настоящему не расспросил. О том, что мы пережили... Что видели... О смерти люди не хотят слушать. О страшном... Но я вам рассказала о любви... Как я любила...

Людмила Игнатенко, жена погибшего пожарника Василия Игнатенко

Фотографии отсюда

См. продолжение отрывков из книги

Wednesday, February 14, 2018

True love takes work.

Couples who argue effectively are 10 times more likely to have a happy relationship than those who sweep difficult issues under the carpet, according to a survey of almost 1,000 adults.

Many couples mistakenly believe that avoiding discussing sensitive issues means avoiding an argument, which, in turn, will be good for their relationship, said Joseph Grenny, co-author of the New York Times bestseller Crucial Conversations.

“But the biggest mistake that couples make is avoidance,” he said. “We feel something but say nothing. At least until we can’t stand it anymore. So we wait until we are certain to discuss it poorly before we bring it up.

“We tend to avoid these conversations because we are conscious of the risks of speaking up, but unconscious of the risks of not speaking up,” he said. “We tend to only weigh the immediate and obvious risks without considering the longer term costs to intimacy, trust and connection.”

More than four in five respondents to the survey said poor communication played a role in a previous failed relationship.

One half cited poor communication as the significant cause of the failed relationship. But crucially, Grenny said, fewer than one in five believe they are usually to blame when a conversation goes poorly.

“The biggest unconscious mistake couples make is failing to take emotional responsibility for their feelings,” he said. “We think others are ‘making’ us feel the way we are – and fail to see our role in our own emotions. That’s why when we discuss our concerns with our loved one we are so often filled with blame and provoke defensiveness.”

Grenny said the three most difficult topics for couples to discuss were sex, finances and irritating habits.

“The success of a relationship is determined by the way in which sensitive issues are debated,” he said. “True love takes work. Real intimacy is not just about love but is also about truth. And crucial conversations are the vehicle for surfacing truth in a way that accelerates a feeling of intimacy, trust and connection.”

How To effectively argue with your partner

• Manage your thoughts
• Soften your judgments by asking yourself why a reasonable, rational and decent person would do what your partner is doing
• Affirm before you complain
• Don’t start by diving into the issue. Let your partner know you respect and care for them first
• Start with the facts
• Strip out the accusatory, judgmental and inflammatory language
• Be tentative but honest
• Having laid out the facts, tell your partner why you’re concerned. But don’t do it as an accusation: share it as an opinion
• Invite dialogue
• If you’re open to hearing your partner’s view, they’ll be more open to yours

source

Sunday, February 11, 2018

Loneliness is no longer just a personal misfortune

BBC news
(April 2013)
Some people seek isolation, but few choose to be lonely.

"We have data that suggests people's social networks have got smaller and families are not providing the same level of social context they may have done 50 years ago.
It's not because they are bad or uncaring families, but it's to do with geographical distance, marriage breakdown, multiple caring responsibilities and longer working hours". - source

* * *
(Feb. 2017)
Tackling loneliness - some ideas:

Spend time with your cat (or pet of choice)
"I am 79 years old and was always feeling lonely in the evenings - I told my daughter that I would like a kitten, so she searched a cat sanctuary and I chose a little black one and called him Barney. He was eight weeks old when I got him, and he has completely changed my life around because he wants attention all day. I cannot imagine my life now without him. I am disabled but manage to look after him very well, and he is a happy little boy of five months." - Joan Gutteridge (on the pic)

"My cat - she is a constant companion at home and a real comfort. I have to keep going to make sure she has everything she needs, and she relies on me as her significant other. She has become more cuddly, which I find makes me happy." - Kerry Williams

Volunteer for a charity
"When I reached rock-bottom, I signed up to volunteer for two charities - one helping disadvantaged families and children, and the other in conservation work. I also joined a community choir, got an allotment - and adopted a cat. I am beginning to feel a lot more connected to my community, and a lot less lonely." - Nancy Saunders

* * *
(Dec. 2017)
Half of people aged 75 and over live alone - about 2 million people across England - with many saying they can go days, even weeks with no social interaction at all.

Loneliness is no longer just a personal misfortune but has grown into a social epidemic. - source

* * *
(Jan. 2018)
Minister for loneliness appointed to continue Jo Cox's work
The Commission on Loneliness was first set up by Ms Cox, who was killed before the EU referendum.

How to help lonely elderly people

- Start a conversation. Stop and talk. Don't hurry them.

- Offer practical help, such as shopping, posting a letter, picking up prescriptions or walking their dog.

- Offer to accompany them or give them a lift to medical appointments, the library, hairdressers or faith services.

- Share your time - volunteer with an organisation that has befriending services matching you with an isolated elderly person for home visits or regular phone calls.

- Help with household tasks - offer to take out the rubbish, change light bulbs, clear snow, put up pictures.

- Share a meal - take round an extra plate of hot home-cooked food or a frozen portion.

- Listen and don't make assumptions. People can feel lonely even if it looks like they have a busy and full life.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...