Tuesday, December 25, 2018

не бойся, там у тебя ничего не будет болеть.../ Picture: Kundera with his dog

Я всегда знала – у Кундеры не могло не быть собаки. Так невыносимо пронзительно описать умирание любимого пса можно, только пережив подобную утрату лично.


Тереза медленно постелила на тахте простыню. Простыня была белая, усеянная маленькими лиловыми цветочками. Впрочем, все уже было у нее подготовлено и продумано, словно смерть Каренина она представляла себе за много дней наперед. (Ах, как это ужасно, мы, собственно, заранее мечтаем о смерти тех, кого любим!)
Тереза держала лапу Каренина, не отстраняя лица oт его головы. Она не переставала тихо разговаривать с ним, и он не думал ни о чем, кроме нее. Ему не было страшно. Он еще два раза лизнул ее в лицо. А она шептала ему:
— Не бойся, не бойся, там у тебя ничего не будет болеть, там тебе будут сниться белки и зайцы, там будут коровки, и Мефисто там будет, не бойся...

"...riding with his dog, holding on to life, and love." Merry Christmas

I go to bed this evening,
after a lovely Christmas day,
thinking of many people
for whom the holidays
are not an easy time.

My mind drifted to this gentleman,
who I photographed years ago
riding with his dog,
holding on to life, and love.

Love is where it is at - it is all,
and on this December 25th evening,
as I go to bed,
I send love out to all.

With it, we stay strong.
Merry Christmas.

© Peter Turnley, Paris, 1980

Saturday, December 22, 2018

HONY

21-12-2018

“My therapist told me that reading the news was causing my depression. So I’ve managed to completely avoid it for the past five years.

I used to consume articles for four hours every day. I’d always read the New York Times front to back—everything except the sports section. But then the Times caused the Iraq war so I switched over to leftist websites. I always thought it was my obligation as a responsible citizen to pay attention to bad news. I guess I was looking for some sort of understanding. If only I could learn enough, then maybe I could help organize something. But all of it just sent me into utter despair. I began to look at other people as brainwashed. Every time I saw someone having kids—I’d get angry. Don’t they realize how uninhabitable the planet is going to be? Everyone thinks if we just make a few changes, we’ll be fine. We won’t be fine. The problem is systemic and there’s no movement capable of ending capitalism in time to save the planet. But anyway, I’m trying not to obsess over this stuff anymore.”

* * *
to be updated

- source

Thursday, December 20, 2018

Советский социализм — смесь тюрьмы и детского сада /from Chernobyl Prayer, part 11

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки
См. часть 10

...в истории они останутся вместе — крушение социализма и чернобыльская катастрофа. Они совпали.

Четвертого мая... На девятый день после аварии выступил Горбачев, это, конечно, была трусость. Растерянность. Как в первые дни войны... В сорок первом...
В газетах писали о вражеских происках и западной истерии. Об антисоветском ажиотаже и провокационных слухах, которые к нам засылают наши враги. Из-за бугра.
Вспоминаю себя в те дни... Страха долго не было, почти месяц все находились в состоянии ожидания, вот-вот нам объявят: под руководством коммунистической партии наши ученые... наши героические пожарники и солдаты...

Страх появился не сразу, его долгое время мы в себя не впускали. Абсолютно точно. Да... Да! Как я сейчас понимаю... Он никак не мог соединиться в нашем сознании с мирным атомом. Со школьных учебников, из прочитанных книг...
В наших представлениях картина мира выглядела следующим образом: военный атом — зловещий гриб до неба, как в Хиросиме и Нагасаки, люди, в одну секунду ставшие пеплом, а мирный атом — безобидная электрическая лампочка. У нас была детская картина мира. Жили по букварю. Не одни мы, а все человечество стало умнее после Чернобыля... Повзрослело. Вступило в другой возраст.

Моя первая поездка в зону... Я ехал и думал, что все там покрыто серым пеплом. Черной сажей. Картина Брюллова «Последний день Помпеи».
А там... Приезжаешь, а там — красота. Красотища! Цветущие луга, мягкая весенняя зелень лесов. Я как раз люблю эту пору. Все оживает, растет и поет... Больше всего это меня поразило — сочетание красоты и страха. Страх перестал отделяться от красоты, а красота от страха. Все наоборот... Как я сейчас понимаю... Наоборот... Незнакомое чувство смерти...

Мы приехали группой... Никто нас не посылал. Группа беларуских депутатов от оппозиции. Времена! Времена-то какие! Коммунистическая власть отступала. Становилась слабой, неуверенной. Все шаталось.
Но местное начальство встречало недружелюбно: «У вас есть разрешение? Имеете ли право будоражить людей? Задавать вопросы? Кто вам дал поручение?»
Ссылались на инструкцию, полученную сверху: «Не поддаваться панике. Ждать указаний». Мол, вы сейчас настроите, запугаете народ, а нам планы надо выполнять. По зерну и по мясу. Боялись не за здоровье людей, а за планы. Республиканские, союзные...
Боялись высшего начальства. А те боялись тех, кто повыше, и так по цепочке до генсека. Один человек все решал, где-то там в поднебесной выси. Так была выстроена пирамида власти. Во главе — царь. На тот момент коммунистический царь.
— Всё тут зараженное — объясняем мы. — Все, что вы производите, нельзя будет употреблять в пищу.
— Вы — провокаторы. Прекратите вражескую агитацию. Мы будем звонить... Докладывать!..
И звонили. Куда надо докладывали.

Деревня Малиновка... Пятьдесят девять кюри на квадратный метр...
Зашли в школу: — Ну, как живете?
Все напуганы, конечно. Но нас успокоили: надо только крыши помыть, закрыть колодцы пленкой, дорожки заасфальтировать. И можно жить! Правда, вот почему-то кошки все время чешутся и у коней сопли до земли.

Я много раз читал в газетах, как работали вертолетчики над реактором. Сначала сбрасывали свинцовые плиты, но они бесследно исчезали в дыре, тогда кто-то вспомнил, что свинец при температуре семьсот градусов превращается в пар, а там было две тысячи градусов. После этого полетели вниз мешки с доломитом и песком. На высоте была ночь от поднятой пыли. Темнота. Столбы пыли. Чтобы точно «отбомбиться», они открывали окна кабин и прицеливались глазом, какой крен дать: влево-вправо, вверх-вниз. Дозы сумасшедшие!
Помню названия статей: «Герои в небе», «Чернобыльские соколы».

Вот эта женщина... Она призналась мне в своих сомнениях: «Сейчас пишут, что мой муж — герой. Да, он — герой. Но что такое герой? Я знаю, что мой муж был честный и исполнительный офицер. Дисциплинированный. Вернулся из Чернобыля и через несколько месяцев заболел. В Кремле ему вручили награду, там он увидел своих товарищей, они тоже все были больны. Но радовались, что встретились. Приехал домой счастливый... С орденом... Я его тогда спросила: "А мог бы ты не так сильно пострадать? Сохранить здоровье?" — "Наверное, мог бы, если бы больше думал, — ответил он. — Нужен был хороший защитный костюм, специальные очки, маска. У нас ни первого, ни второго, ни третьего. Сами мы тоже не соблюдали правила личной безопасности. Мы не думали... "
Мы все тогда мало думали... Как жаль, что мы раньше мало думали...»
Я с ней согласен...
С точки зрения нашей культуры думать о себе — эгоизм. Слабость духа. Всегда находится что-то большее, чем ты. Твоя жизнь.

В Академии наук... Кажется, там, мне показали снимок легких человека, прожженных «горячими частицами». Легкие были похожи на звездное небо.
«Горячие частицы» — это мельчайшие микроскопические частицы, которые получились, когда горящий реактор засыпали свинцом и песком. Атомы свинца, песка и графита слеплялись и от ударов поднимались высоко в воздух. Разлетались на большие расстояния... На сотни километров... Через дыхательные пути они теперь попадают в организм человека.
Чаще других погибают трактористы и шофера, — те, кто пашет, ездит по проселочным дорогам. Любой орган, в котором поселяются эти частицы, на снимках «светится». Сотни дырочек, как в мелком решете. Человек умирает... Сгорает... И если человек смертен, то «горячие частицы» бессмертны. Человек умрет и за тысячу лет превратится в землю, в пыль, а «горячие частицы» будут жить. И эта пыль способна будет снова убивать... (Молчит)

Продолжение разговора о нашей ментальности... Советской ментальности. Пал, развалился Советский Союз... А все еще долго ждали помощи от большой и могучей страны, которой уже не было.
Мой диагноз... Хотите? Смесь тюрьмы и детского сада — вот что такое социализм. Советский социализм. Человек отдавал государству душу, совесть, сердце, а взамен получал паек. Тут уже кому как повезет — у кого большой паек, а у кого маленький. Одно одинаково — выдают его взамен души.

Геннадий Грушевой, депутат беларуского Парламента, председатель фонда «Детям Чернобыля»

* * *
Уже к концу мая, где-то через месяц после аварии, к нам начали поступать на проверку продукты из 30-километровой зоны. Институт работал круглосуточно. Как военный. В республике только у нас на тот момент имелись профессионалы и специальная аппаратура. Привозили внутренности домашних и диких животных. Проверяли молоко.
После первых проб стало ясно, что к нам поступает не мясо, а радиоактивные отходы.

Вахтовым методом в зоне пасли стада. Пастухи приезжали и уезжали, доярок привозили только на дойку. Выполняли планы молокозаводы.
Проверили.
Не молоко, а радиоактивные отходы. Сухой молочный порошок и банки сгущенного и концентрированного молока Рогачевского молокозавода мы долго использовали на лекциях, как эталонный источник.
А в это время их продавали в магазинах... Во всех продуктовых ларьках...
Когда люди читали на этикетках, что молоко из Рогачева и не брали его, оно затоваривалось, вдруг появились банки без этикеток.
Думаю, причина не в том, что не хватало бумаги — людей обманывали. Обманывало государство. Вся информация становилась тайной за семью печатями, чтобы «не вызвать паники». И это в первые недели... Именно в то время, когда коротко живущие элементы давали жесткое излучение, и все «светилось».

Мы постоянно писали служебные записки. Постоянно... Но сказать открыто о результатах... Лишиться научной степени, а то и партбилета. (Начинает нервничать). Но не в страхе... Не в страхе причина, хотя и в нем, конечно... А мы были люди своего времени, своей советской страны. Верили в нее, все дело — в вере. В нашей вере... (От волнения закуривает)

Сидит молодая женщина на скамейке у дома, кормит ребенка грудью... Проверили грудное молоко — радиоактивное. Чернобыльская мадонна...
Мы спрашивали — как быть, что делать? Нам отвечали: «Проводите замеры. Смотрите телевизор».
По телевизору Горбачев успокаивал: «Приняты неотложные меры»... Я верил... Инженер с двадцатилетним стажем, хорошо знакомый с законами физики. Знал же я, что из этих мест надо уйти всему живому. Хотя бы на время. Но мы добросовестно проводили замеры и смотрели телевизор. Мы привыкли верить.

Крушение этой веры потом для многих кончалось инфарктом или самоубийством. Пулей в сердце, как у академика Легасова... Потому что, когда теряешь веру, остаешься без веры, ты уже не участник, а соучастник, у тебя нет оправдания. Я так его понимаю. Некий знак...

На каждой атомной станции в бывшем Союзе в сейфе лежал план ликвидации аварии. Типовой план. Секретный. Без такого плана нельзя было получить разрешение на пуск станции. За много лет до аварии его разработали именно на примере чернобыльской станции: что делать и как? Кто за что отвечает? Где находится? До мельчайших подробностей... И вдруг там, на этой станции происходит катастрофа... Что это — совпадение? Мистика?
Если бы я был верующим... Когда хочешь найти смысл, чувствуешь себя религиозным человеком. А я — инженер. Я — человек другой веры. У меня другие символы... Что теперь мне делать со своей верой? Что теперь...

Марат Филиппович Коханов, бывший главный инженер Института ядерной энергетики Академии наук Беларуси

* * *
В тот день... Я, заведующий лабораторией Института ядерной энергетики Академии наук Беларуси, приехал на работу, институт наш за городом, в лесу. Чудесная погода! Весна. Открыл окно. Воздух чист, свеж.
Удивился: почему-то сегодня не залетают синички, которых я прикормил за зиму, вывешивая за окном кусочки колбасы. Нашли поживу повкуснее?

А в это время на нашем институтском реакторе паника: дозиметрические приборы показывали рост активности, на воздухоочистительных фильтрах она поднялась в двести раз. Мощность дозы возле проходной — около трех миллирентген в час. Это очень серьезно. Такая мощность допускается как предельная в радиационно опасных помещениях при работе не более шести часов. Первое предположение — в активной зоне разгерметизировалась оболочка...

Звоним на Игналинскую атомную, она рядом. У них приборы тоже орут. Тоже паника. Звоним на Чернобыль... На станции не отвечает ни один телефон... К обеду выясняется. Над всем Минском радиоактивное облако. Мы определили — активность йодная. Авария на каком-то реакторе...

Все равно не выдерживаю, поднимаю трубку [звоню жене]:
— Слушай меня внимательно. Тише. Закрой форточки, все продукты — в полиэтиленовые пакеты. Надень резиновые перчатки и протри мокрой тряпкой все, что можно. Тряпку — тоже в пакет и спрячь подальше. Сохнущее на балконе белье — опять в стирку. Хлеб не покупай. И ни в коем случае никаких пирожных на улице...
— Что у вас произошло?
— Тише. Разведи две капли йода в стакане воды. Вымой голову...
— Что...
Но я не даю жене договорить, кладу трубку. Она должна понять, сама работник нашего института. А если гэбист слушал, то, наверное, записывал на бумажку для себя и своей семьи спасительные рекомендации. В пятнадцать часов тридцать минут выяснили — авария на чернобыльском реакторе...

Мы Чернобыль не забыли, мы его не поняли. Что дикари могли понять в молнии?
В книге эссе Алеся Адамовича... Его разговор с Андреем Сахаровым об атомной бомбе. «А вы знаете, как хорошо пахнет озоном после ядерного взрыва?» — убеждал академик, «отец» водородной бомбы. В этих словах романтика. Моя... Моего поколения...

Культ физики! Время физики! Даже когда уже в Чернобыле рвануло, как медленно мы расставались с этим культом!.. Вызвали ученых... Они прилетели на реактор спецрейсом, но многие даже не взяли с собой бритвенные приборы, думали, что летят на несколько часов. Всего на несколько часов. Хотя им сообщили, что на атомной станции взрыв. Но они верили в свою физику, они все были из поколения этой веры.

Время физики в Чернобыле кончилось... Вы уже иначе смотрите на мир... У моего любимого философа Константина Леонтьева недавно вычитал мысль о том, что результаты физико-химического разврата заставят когда-нибудь космический разум вмешаться в наши земные дела. А мы, воспитанные в сталинские времена, мы не могли в своих мыслях допустить существования каких-то сверхъестественных сил.

...Перед операцией... Я уже знал, что у меня рак... Я думал, что мне осталось жить дни, считанные дни, и страшно не хотелось умирать. Вдруг я увидел каждый листок, яркие цветы, яркое небо, ярчайше-серый асфальт, трещины на нем, а в них муравьи снуют. Нет, думаю, их надо обходить. Жалко их. Зачем, чтобы они умирали? От запаха леса у меня кружилась голова... Запах воспринимался сильнее цвета. Легкие березы... Тяжелые ели...
И все это я не увижу? На секунду, на минуту больше прожить! Зачем я столько времени, часов, дней просидел у телевизора, среди вороха газет? Главное — жизнь и смерть. Ничего другого не существует. Не бросишь на чашу весов... Я понял, что смысл имеет только живое время... Наше живое время...

Валентин Алексеевич Борисевич, бывший заведующий лабораторией Института ядерной энергетики академии наук Беларуси

* * *
Сейчас умирает полковник Ярошук... Химик-дозиметрист. Здоровенный был мужик, лежит парализованный. Жена ворочает его, как подушку. Кормит из ложечки... У него и камни в почках, надо раздробить камни, а у нас нет денег, чтобы оплатить операцию.

Мы — нищие, существуем на то, что кто подаст. А государство ведет себя как мошенник, оно бросило этих людей. Умрет — назовут его именем улицу, школу или воинскую часть, но это, когда он умрет...
Полковник Ярошук... Ходил пешком по зоне и определял границы максимальных точек заражения, то есть человека в полном смысле использовали, как биоробота. И он это понимал, но он шел, начиная от самой атомной станции и по расходящемуся радиусу, по секторам. Пешком. С дозиметрическими приборами в руках. Нащупал «пятно» и движется вдоль границы этого «пятна», чтобы точно нанести на карту...

А солдаты, которые работали на самой крыше реактора? Всего на ликвидацию последствий аварии было брошено двести десять воинских частей, около трехсот сорока тысяч военнослужащих.
Самое пекло досталось тем, кто чистил крышу... Им выдавали свинцовые фартуки, но фон шел снизу, а там человек был неприкрыт. Они — в обыкновенных кирзовых сапогах. В день по полторы-две минуты на крыше... А потом их увольняли из армии, давали грамоту и премию — сто рублей.
И они исчезали на бескрайних просторах нашей родины.
На крыше гребли топливо и реакторный графит, осколки бетона и арматуры... Двадцать-тридцать секунд, чтобы нагрузить носилки, и столько же, чтобы сбросить «мусор» с крыши. Одни эти специальные носилки весили сорок килограммов. Так что представьте себе: свинцовый фартук, маски, эти носилки и бешеную скорость... Представляете?

Самыми надежными «роботами» были солдаты. Их окрестили «зелеными роботами» (по цвету военной формы). Через крышу разрушенного реактора прошло три тысячи шестьсот солдат.

Спали на земле, они все рассказывают, как первое время в палатках бросали на землю солому. Брали ее тут же, со скирд возле реактора. Молодые ребята... Они сейчас тоже умирают, но они понимают, что если бы не они... Это еще и люди особой культуры. Культуры подвига. Жертвы.

Чтобы честно рассказать о Чернобыле, нужно было мужество, оно и сейчас требуется. Поверьте мне! Но вы должны увидеть... Эти кадры... Черные, как графит, лица первых пожарников. А их глаза? Это уже глаза людей, которые знают, что уходят от нас.

На одном фрагменте — ноги женщины, которая утром после катастрофы шла обрабатывать огородик возле атомной станции. Шла по траве, на которой лежала роса... Ноги напоминают решето, все в дырочках до самых колен... Это надо увидеть, раз вы пишете такую книгу...

А четыреста шахтеров, которые день и ночь долбили тоннель под реактором? Нужно было прорыть тоннель, чтобы залить туда жидкий азот и заморозить земельную подушку, так это обозначается на инженерном языке. Иначе бы реактор ушел в грунтовые воды... Шахтеры Москвы, Киева, Днепропетровска... Я нигде о них не читал. А они голые, при температуре за пятьдесят градусов катили перед собой вагонетки на четвереньках. Там... Все те же сотни рентген... Сейчас они умирают... Но если бы они не сделали этого? Я считаю, что они — герои, а не жертвы войны, которой вроде бы и не было. Называют ее аварией, катастрофой. А была война.

Я однажды сопровождал английского журналиста, он подготовил очень интересные вопросы.
Поехали мы с ним в зону. Известна статистика: вокруг Чернобыля — восемьсот могильников. Он ждал каких-то фантастических инженерных сооружений, а это — обычные ямы. Лежит в них «рыжий лес», вырубленный вокруг реактора на сто пятидесяти гектарах (в первые два дня после аварии сосны и елки стали красными, а затем рыжими). Лежат тысячи тонн металла и стали, мелкие трубы, спецодежда, бетонные конструкции... Он показал мне снимок из английского журнала. Панорамный. Сверху... Тысячи единиц автотракторной и авиационной техники...
Пожарные машины и машины «Скорой помощи»... Самый крупный могильник возле реактора. Он хотел его снять — уже сейчас — спустя десять лет. Ему обещали за этот снимок большие деньги. И вот мы кружим с ним, кружим, и один начальник нас отсылает к другому — то карты нет, то разрешения.
Мотались, пока до меня не дошло: нет этого могильника, он уже не существует в реальности, а только в отчетах, давно растащили по рынкам, на запчасти по колхозам и своим дворам. Разворовали, вывезли. Англичанин это понять не мог. Не поверил! Когда я сказал ему всю правду, он не поверил! И я теперь, читая даже самую смелую статью, не верю, всегда в подсознании крутится мысль: «А вдруг это тоже ложь? Или какие-то побасенки».

Сергей Васильевич Соболев, заместитель председателя правления Республиканской ассоциации «Щит Чернобылю»

См. продолжение отрывков - часть 12

Friday, December 14, 2018

Совесть мешает принятым всеми правилам игры/ remembering Andrei Sakharov

Все стараемся забыть. И забываем, потому что память умна. Она нас щадит, лишь изредка мучая воспоминаниями. Вначале они несут боль. Потом — недолгий душевный дискомфорт. Потом — ровную короткую печаль, а порой и облегчение.

Когда из жизни уходит человек, родные, друзья и последователи скорбят, утирая глаза. Они плачут по себе: на кого ты нас покинул? как мы будем без тебя жить, к кому придем за советом? — и так далее. Но по некотором истечении их жизненного времени пустое место в душе заполняется заботами и успехами. Сожаление себя в связи с потерей не кажется безнадежно непоправимым, и вскоре вдовы уже грызут семечки и ходят в цирк, дети по памятным дням тускло посещают кладбище, прижимая к уху плечом мобильный телефон, а соратники, пересмотрев дела и мысли ушедшего, находят их менее достойными и совершенными, чем свои собственные.

Совесть — вещь обременительная. Ее не наденешь на себя к случаю, а все время таскать без привычки — тяжело. К тому же она мешает принятым всеми правилам игры.

Андрей Дмитриевич Сахаров жил, как назначила ему природа: без страха и гордыни. Создав водородную бомбу, в чем никогда не раскаивался, считая ядерный паритет условием мира в то время, он постепенно шел к мысли, что становится инструментом сохранения власти, пропитанной агрессией и жестокостью к собственному народу. А осознав эту мысль, предложил родине отказаться от людоедской идеологии и ступить на порог цивилизованного мира. Но она не приняла предложение.

Лишившись собственной свободы, Сахаров продолжал отстаивать нашу. Он никогда не ощущал себя ни героем, ни борцом. Для него это была естественная жизнь: делать то, что велела ему совесть, и говорить то, о чем страна страшилась думать.
Он шел против принятых нами обстоятельств в коротковатых брюках, с папочкой под мышкой, и они расступались, отступая. И уступая ему.
Он многим мешал своими негромкими словами. При нем было все-таки неловко, не забив гол, хватать мяч и бежать с ним в центр поля.
И врать неловко. И торговать убеждениями, если они были.
Теперь неловко только об этом вспоминать.
Все остальное — вполне.

Отрывки. Юрий Рост. Напоминание о Сахарове (2004)

Friday, December 07, 2018

"Nature was my safe place"

On a Thursday afternoon in August 2013, Raynor Winn and her husband, Moth, set off from Minehead in Somerset to walk the 630-mile South West Coast Path. She was 50, he was 53. They had a tent bought on eBay, a couple of cheap, thin sleeping bags, £115 in cash and a bankcard with which to draw out the £48 a week they were due in tax credits. They were broke and broken.
Around the same time, Moth was diagnosed with a rare degenerative brain disease, CBD. The specialist told him that death usually comes six to eight years after the onset – and that he had probably had it for about six years. “You can’t be ill, I still love you,” Raynor told the man with whom she had been since sixth-form college.

The walk gave Moth and Raynor some sense of purpose, and, she says: “We really didn’t have anything better to do.”

With preconceptions come prejudice, that homeless people are to be a bit afraid of and disapproved of. Raynor and Moth experienced that. “When you’re passing people on the path, inevitably you exchange a few words: where have you come from; are you going far? When we said we were going a long way, people would say: how come you’ve got so much time to walk so far? Initially, we’d say it’s because we were homeless, we had nowhere to go. And they would physically recoil, draw the dog in on a retractable lead, gather the children.”

Early on in their journey, Raynor dropped some of the few coins they had left outside a shop. She was on the ground trying to get them out of a drain when a woman with a dog started “poking me with her foot, saying: ‘Get up, you drunken tramp, we don’t want people like you here.’ I was thinking: Who’s she talking to? Then I realised she was talking to me. And I think that was the point where my sense of self fell apart, the sense of who I was. From that point, it’s very easy to give up, to look for ways to get away from that feeling.”

She thinks that loss of sense of self “is the fundamental, biggest issue about becoming homeless. That sense of who you are and how you identify yourself, once you’ve lost that, it’s a long way to climb back, to rebuild.”

How did she manage not to lose that completely? “I think because we were walking. And because we were together.” They developed strategies; when people asked how they had time to walk so far, they would say they had sold their house and were just going where the wind blows, having a midlife moment. “And people would be like: ‘Oh, wow, fantastic, inspirational!’ That huge difference in attitude between you sold your house and you lost your house. It’s so so different.”

“When you’re out there, day after day, night after night, you start to feel as if the natural environment has got a cohesive element of its own,” she says. “The wind affects the water, and the clouds … it’s like one big whole, and after being in it for a while I knew I was part of that big circular movement of molecules.”
We have lost that connection, she says. “If we really saw that – as a people rather than individuals – our environmental problems would start to be resolved because we would know that it wasn’t a separate thing we were causing a problem with, it’s all one thing of which we are a part.”

Raynor talks about how they got to Land’s End in terrible weather, horizontal rain, and had to decide whether to carry on. “There was just me and Moth on the edge of the Atlantic, with a Mars bar and a few pounds in our pocket, and two wet sheets of nylon between us and Canada. It could have been the most awful depressing moment in our lives, but it was a moment when we realised we were completely free in a way we’d never allowed ourselves to be before. In that moment, we knew that we could start to reinvent our lives in our way, how we wanted.”

Moth’s diagnosis hasn’t changed: he is still terminally ill, but he continues to defy his prognosis.
“Straddling the void between life and death,” is how Raynor puts it. But somehow she finds a positive. “When you live with that sort of diagnosis, that’s how it feels, but I think in doing so you appreciate life so much more.”

Extracts; source

Wednesday, December 05, 2018

Things I’ll Do Differently When I’m Old

Soon after my 50th birthday, 10 years ago, I started keeping a list of “Things I will do/things I won’t do when I get old.”

It was a highly judgmental, and super secret, accounting of all the things I thought my parents were doing wrong. My dad lied chronically about taking his meds. He refused to get a hearing aid, telling others to “up their audio” (he had been a television producer). My mom smoked behind my back (she thought) until the day she was diagnosed with lung cancer. It was all too easy to call them out, and I recognized over and over just how awful it is to become feeble, sick and increasingly absent-minded, or worse.

Over the next decade I accumulated many pages of dos and don’ts, even as I fretted about exactly when I’d be old enough to start following my own advice. Recently I heard a sociologist on the radio call people in their early 60s, “the young old.” I imagine that my “young adult” nieces might consider me “old, old” already, but I don’t feel ready yet to start taking my own advice. I’m still working on building my list, not implementing it.

The entries on that list reflect my frustration of seeing the price my parents paid for their stubbornness. Take my mother’s terrifying driving, for instance. A growing number of fender benders, and worse, didn’t faze her, and she would not listen to any talk of her fading ability behind the wheel. In desperation, I reported Mom to the D.M.V. and they called her in for a road test. She failed it, and her license was revoked. It humiliated Mom, and tormented me.

Here’s how it appears on my list:

“If my driving capability is questioned, I will not reject the comment out of hand because I am afraid of losing my independence. I hope there will be self-driving cars by then. If nothing else works, I hope someone will turn me in.”

My biggest worry as I watched my parents grow old was their increasing physical frailty. Who hasn’t heard that hip fractures from falls are a leading cause of death among the elderly? I know my father had, if only because we talked about it with him ad nauseam. I pointed out the consequences of his own mother’s pride in refusing a cane or walker: At age 84, Grandma fell while riding the New York City subway alone, and that fall led over the months that followed to her death.

After literally hundreds of falls, none of which persuaded him to accept help or use a walker, Dad, at 87, finally came down hard and broke four ribs. That accident jump-started the slide that led to his death. I ask myself: Will my self-awareness triumph over my own (apparently genetic) stubbornness?

So on my list is what I told my dad time and again:

“I’ll try to remember that the best way to stay independent is to accept smaller degrees of dependence or assistance. I’ll use a walker rather than fall and break bones.”

A friend of mine put it this way: “I will use a walker so I won’t fall, even when it wrecks my outfit.” Designer walkers, anyone?

I’ll admit that vanity drives a number of my dos and don’ts. About eight years in I wrote:

“I will not blame the family dog on my lap for my incontinence. I will choose the humiliation of wearing adult diapers over the humiliation of wetting my bed and having someone else clean the sheets.”

For years, my dad chose the latter. Heck, maybe I’ll even grow in my self-acceptance so that I won’t view incontinence as humiliation.

I also want to maintain some style. Right until the end my mother, who died earlier this year, continued to have her hair styled and colored, and her manicured nails painted her trademark Jungle Red. I wrote:

“If I can’t take care of my personal grooming any more, I will find help. If I don’t care about my personal grooming any more, I will find different help.” At the very least I want to be clean — and smell fresh, like Mom — so people sit by me and hold my hand.

“Whiten teeth” is also on my list. A friend of mine has this entry on her list: “Wear pants that touch the tops of my shoes at least.”

My list also acknowledges my quickness to anger, which is a trait I shared with both parents. A year before Mom’s death her aide repeatedly asked her to do some post-surgical breathing exercises prescribed by the oncologist, but which she hated doing because they were challenging. One afternoon, Mom, in deep frustration, lashed out at the aide using language I’m too embarrassed to repeat, and I was the one who took the aide’s call of justified complaint. Onto my list went:

If I’m hurt or angry by what’s happening to me or my body, I will do my best not to take it out on those who are closest to me.”

“I will be kind.”

“I will apologize.”

As I march onward from 60, I continue to pay attention and maintain my list. But I remain mindful of what one friend told me: “The important thing is to remember no matter how much we tell ourselves we won’t be like our parents, no matter how hard and fast we run in the other direction, we become them.”

Please, no!
Ironically, I have some guidance on that as well. My grandmother, the one who fell on the subway, once made a similar list, which I found among my father’s papers. Hers included:

1. Do not fall.

2. Work on controlling forgetfulness.

3. Think before you speak.

4. Eat moderately and no rich desserts.

5. Do the best you can. Learn by your errors.

I certainly hope to learn from her errors, and my parents’, and avoid making too many of my own. Mostly I hope to be able to judge when to stop adding to the list, and start following its advice.

- source (Dec. 2017)

Saturday, November 24, 2018

Рациональные ценности оказываются смыты чьей-то бесцеремонной рукой/ Ukrayinska Pravda

В Средние века пергамент был дорог, и его старались использовать повторно. В результате появлялись палимпсесты – рукописи, очищенные от первоначального текста, чтобы написать на освободившемся материале что-то более актуальное. Одним из самых ярких примеров стал так называемый «палимпсест Архимеда». Изначально эта рукопись содержала трактаты о равновесии плоских фигур, о шаре и цилиндре, о плавающих телах, о механических теоремах и другие сочинения знаменитого грека. Но в XIII веке кто-то решил, что есть вещи поважнее геометрии и механики. Бездуховную писанину смыли, и освободившийся пергамент был использован для записи молитв. Уже в ХХ веке он попал в руки исследователей, приложивших немало стараний, чтобы выявить под богослужебными текстами ранее неизвестное научное наследие.

Зачастую нечто похожее происходит и с общественно-политической повесткой.
Рациональные ценности, смыслы, приоритеты оказываются словно смыты чьей-то бесцеремонной рукой – чтобы уступить место противоположным ценностям, смыслам и приоритетам.
Чего греха таить, пятую годовщину Евромайдана многие встретили именно с таким чувством.
И, разумеется, история разочарований у каждого украинца своя. Но, пожалуй, в наибольшей мере «эффект палимпсеста» коснулся либеральной прозападной интеллигенции. Той части общества, для которой Майдан был прежде всего торжеством личной свободы над авторитаризмом, естественных прав человека над насилием, европейского выбора над отсталостью и реакцией.

• Ты боролся за современную, динамично развивающуюся страну – а теперь видишь официальные лозунги, пришедшие в лучшем случае из позапрошлого столетия, а то и вовсе из Средневековья.

• Ты протестовал против безнаказанных бесчинств "Беркута" – а теперь наблюдаешь безнаказанное насилие в исполнении праворадикалов.

• Ты стремился к равноправию украинских граждан вне зависимости от происхождения, языка и культурной традиции – а теперь получаешь откровенно антиконституционные "моратории" от Львовского, Житомирского и Тернопольского облсоветов.

• Ты мечтал о свободной экономике без азаровщины и арбузовщины – а теперь сталкиваешься с последовательным наращиванием государственного прессинга.

• Ты не желал превращения своей страны во вторую Россию – а теперь наблюдаешь в Украине собственные попытки закручивания гаек и насаждения скреп.

Нельзя сказать, что произошедшие метаморфозы стали чем-то совершенно неожиданным: по сути, мы имеем дело с типичными рисками революционного и военного времени. Но тем более важна реакция общества на эти риски.

Либерально мыслящие украинцы, столкнувшиеся с «эффектом палимпсеста», оказываются перед выбором. Можно отстаивать изначальные принципы и публично протестовать.
Идти наперекор новому политическому мейнстриму. Спорить со вчерашними союзниками, нарываясь на непонимание и отторжение. Выслушивать дежурные обвинения в антипатриотизме и работе на Кремль.

А можно выбрать конформизм и остаться в зоне комфорта. Причем конформистский путь предлагает отечественному интеллектуалу, либералу и евросимпатику сразу два привлекательных варианта.
Первый вариант конформизма – убеждать себя, будто никакого палимпсеста вообще не существует. Прежние ценности и принципы не вытесняются чем-то противоположным.
Никто не посягает на права и свободы граждан, никто не насаждает в Украине культ насилия, никто не продвигает отечественные скрепы: все это мелкие недоразумения, временные издержки, несущественные моменты. Текст Архимеда не смывают – его творчески дополняют. Если очень внимательно рассматривать пергамент на свет, то под свежезаписанными молитвами еще можно разглядеть что-то научное. А, значит, все в порядке, и причин для беспокойства и протеста нет.

Есть и второй вариант конформизма – доказывать себе, что создание палимпсеста полностью оправдано, безальтернативно и не противоречит твоему мировоззрению.
Конечно, Архимед был умным малым, но разве нельзя обойтись без его рассуждений о плавающих телах и механических теоремах? Конечно, смывать античный текст не слишком красиво, но разве этого не требует сама история? Конечно, лично ты уважаешь науку, но разве суровое время не заставляет всех нас идти на жертвы? А молитвы важнее Архимеда – они защищают нашу душу…
Неспособность отстаивать свои взгляды интерпретируется как самопожертвование ради общего дела.

Цивилизационное будущее Украины определяют не тупоумные чиновники и депутаты. Не радикалы-погромщики. Не люди с пещерными воззрениями. Нет, в куда большей степени будущее Украины зависит от образованных, продвинутых, мыслящих конформистов.

Маргинальное становится нормальным благодаря критической массе согласившихся и приспособившихся. Недопустимое становится приемлемым благодаря промолчавшим. Отдельные инциденты становятся тенденцией благодаря людям, убедившим себя, что это всего лишь отдельные инциденты, на которые не стоит обращать внимание.

Сегодня интеллектуальный конформизм помогает кому-то из нас поддерживать иллюзию единства и прогресса. Но завтра он может обойтись стране слишком дорого.
В конце концов, «палимпсест Архимеда» – это история о том, с какой легкостью разумное уступает место иррациональному. И каких усилий стоит восстановление подмененных ценностей и потерянных смыслов.

Михаил Дубинянский; источник

* * *
Нам ужасно не повезло с народом. Он примитивен, инфантилен, неблагодарен и эгоистичен. Он ничему не научился и не созрел для демократии. Он голосует не умом и даже не сердцем, а желудком! Сегодня эта мысль пронизывает множество статей, блогов и комментариев в социальных сетях.

Конечно, разрыв между условными «нами» – неравнодушной общественностью, и условными «ними» – народными массами – существовал всегда. Но особенно резко он вырос за время войны, пока «мы» думали о суверенитете, идентичности и национальной эмансипации, а «они» были озабочены ценами, зарплатами и коммунальными тарифами.

Ситуацию усугубляют мечты действующего президента о переизбрании.

Часть активной публики, обитающей в соцсетях, готова поддержать Петра Алексеевича – пусть скрепя сердце, пусть в качестве меньшего зла. Но эта готовность разительно контрастирует с антирейтингом гаранта среди широких масс.
Так что по мере приближения выборов претензий к неправильному народу будет все больше, а пропасть между «нами» и «ними» только увеличится.

По сути, Украина, находящаяся за пределами френдленты, все чаще воспринимается как чужая отсталая планета. А политический активизм или блогерство уподобляются прогрессорству, описанному фантастами Стругацкими. «Мы» – посланцы высшей цивилизации, «они» – аборигены, населяющие какой-нибудь дремучий Арканар или Саракш. Украинский прогрессор жаждет поскорее цивилизовать своих подопечных и привести их в светлое будущее.
Но разница в ценностях и приоритетах оказывается чересчур велика, а поставленная задача – слишком трудна. И прогрессор начинает злиться на тех самых людей, которых вроде бы призван облагодетельствовать. Словом, все как у классиков: «Сами вы виноваты, проспали свой мир, массаракш, разорили все, разграбили, оскотинели, как последнее зверье! Что теперь с вами делать?»

К сожалению, эту красивую позицию сложно назвать конструктивной.
Другого народа нам никто не предоставит, а поношение миллионов сограждан лишь уменьшает шансы подобрать к ним ключик. Избрав путь жалоб, упреков и обвинений, украинские прогрессоры попросту замыкаются в собственном кругу и без сопротивления передают обывательскую массу в руки популистов.

Считается, что популист имеет успех, поскольку предлагает населению простые и удобные рецепты. Но кроме того, популист не противопоставляет себя этому самому населению. Он может выглядеть непоследовательным, нечестным, неумным – но в любом случае выглядит человеком. Даже открыто купаясь в роскоши, популист не воспринимается согражданами как инородное существо. И ему часто готовы простить явную ложь и нечистоплотность: дескать, все мы люди, все не без греха!

Зато прогрессору, взирающему на Украину с высоты собственной миссии, не прощается ничего.
Беда отечественных прогрессоров в том, что они срослись с ролью высших созданий.
Они привыкли оперировать глобальными категориями и противопоставлять себя обывателю, озабоченному личными проблемами.

Да, украинский обыватель озабочен растущими ценами и тарифами в большей степени, чем национальным строительством. Но правда и то, что многих публичных интеллектуалов падение жизненного уровня задело в меньшей степени, чем основную массу населения.
Можно ли требовать от сограждан выбора между Родиной и колбасой, когда ты сам не должен выбирать между патриотизмом и достатком, а спокойно совмещаешь одно с другим?

Да, обыватель хотел бы скорейшего завершения войны, не особенно задумываясь о цене мира и о разнице между компромиссом и капитуляцией. Но правда и то, что для многих блогеров и активистов война оказалась не бедствием, а скорее социальным лифтом, подарив им известность, аудиторию и авторитет.

Стоит ли удивляться, что в украинской блогосфере и в обывательской среде перспективы затяжного военного противостояния воспринимаются по-разному?

Да, обыватель оценивает все события последних лет, руководствуясь личными мотивами. Но правда и то, что личные мотивы не исчерпываются примитивной корыстью: они включают и самолюбие, и жажду самореализации, и belongingness – потребность ощущать себя частью чего-то большого и важного.
Разве эти сугубо личные побуждения не близки бескорыстным патриотам, общественникам и лидерам мнений?

Да, обыватель чаще думает не об Украине, а о самом себе. Но правда и то, что мысли активиста, думающего об Украине, тоже привязаны к самому себе.

В Украине очень много желающих препарировать страну и народ – и гораздо меньше желающих препарировать себя. Однако без второго первое теряет смысл.

Михаил Дубинянский; источник

Другие статьи автора

Friday, November 23, 2018

International Buy Nothing and Shift Your Shopping. Anti-black Friday

Black Friday is upon us once again, the annual day of bargain hunting that sees shoppers pile into stores and scramble for discount electronics.

While many will walk away delighted with their purchases, others consider the spectacle distasteful, the mask of civilisation slipping to reveal capitalism at its most covetous and depraved.

But there is another way.

Anti-consumerist protesters have taken part in International Buy Nothing Day since 1992, demonstrating against what activists characterise as the unthinking materialism of the Christmas shopping season.

Invented by Canadian artist Ted Dave, the concept was picked up by the left-wing Vancouver magazine Adbusters - also behind the Occupy Wall Street protest of 2011 - and was popularised in North America before spreading around the wider world as “a day for society to examine the issue of overconsumption” and the problems associated with consumer choices, not least the environmental impact of manufacturing.

Early events took place in typically progressive US cities like San Francisco where supporters marched with banners saying “Stop Shopping, Start Living”, imploring their fellow citizens to lead less status-fixated lives.
Their thinking can be traced back to Thorstein Veblen’s book The Theory of the Leisure Class (1899) in which the economist argued our contemporary obsessions with the magpie-like acquisition of luxury possessions and ostentatious displays of wealth are relics of the feudal era that we should seek to curb. It is to Veblen that we owe the phrase “conspicuous consumption”.

Other more unusual expressions of the anti-materialist ethos of Buy Nothing Day have included: mass credit card cut-ups, encouraging shoppers to free themselves from debt; “zombie walks”, in which activists wander around large chain stores in large groups impersonating the undead; and “Whirl-marts”, in which they form long disruptive conga lines of empty trollies.

International Buy Nothing Day has been criticised, however, with opponents arguing it is too passive, achieves nothing.

Campaigns like Shift Your Shopping have been proposed as more practical alternatives, guiding consumers towards more ethical choices on the high street.

As concerns about urban poverty, sustainable farming practices and climate change are increasingly coming to the fore, causes like International Buy Nothing and Shift Your Shopping are asking timely questions about how we spend our money, the global consequences of our selections and what we value as individuals.

Source

* * *
Многие покупки выбрасываются или лежат без дела, потому что вышли из моды. Но лишние вещи рациональнее отдать нуждающимся, а вместо приобретения некоторых новых — взять подержанные. В этом заключается культура потребления.

Так в 1992 году появилась идея «Дня без покупок», который выражает протест против чрезмерного шопинга и отмечается во время массовых распродаж. Хороший повод, чтобы задуматься о реальной ценности вещей.

- WWF Россия

* * *
Якщо ви спокусились на Чорну П'ятницю і думаєте, в який магазин бігти після роботи, цей пост точно для вас! Нагадуємо, як жити екологічно і зберегти цим нашу планету та ваш бюджет:

✅ будьте екомудрими: не купуйте зайвих речей, а користуйтеся тим, що вже маєте;
✅будьте ековпевненими: лагодьте або обмінюйте речі, якщо з ними щось сталось. Не викидайте одразу в смітник!
✅будьте екодружніми: обмінюйтесь речами з друзями, позичайте у друзів та друзям;
✅ будьте екодбайливими: доглядайте за речами, щоб вони зберігались якомога довше;
✅ будьте екоромантичними: робіть обмірковані покупки, спонтанність - не завжди сексуально.

Чим менше ми купуємо непотрібного – тим менше викидів парникових газів та забруднюючих речовин, які утворюються під час виробництва, транспортування, використання та утилізації будь-якого продукту.

Давайте збережемо нашу Землю та не дамо їй загинути від нашого марнотратства.

- Екодія

Дивись: 10 кроків для протидії зміні клімату

Wednesday, November 21, 2018

Ежедневное родимое хамство/ our native boorishness

Вместо эпиграфа, из архивного:
Иван Затевахин // Esquire №23 июнь 2007
Как известно, эволюция обратной силы не имеет. То есть, к примеру, собака, одичав, не может стать волком. Однако наши сограждане, похоже, решили произвести научную сенсацию. Во всяком случае, поведение многих свидетельствует о стремительном сближении даже не с австралопитеками, а с нашими общими с шимпанзе предками. Как скромный первооткрыватель редчайшего феномена обратной эволюции я решил учредить премию «Обратная эволюция — мозгу вопреки» им. Затевахина. Этой премией и статуэткой «Золотой бандерлог» награждаются двуногие приматы обоих полов, явившие собой наглядное подтверждение существования обратной эволюции. «Серебряный бандерлог» вручается менее отличившимся. В виду многочисленности претендентов следовало бы учредить общественный совет.

Как обычно, после посещения продуктовых лавок по соседству – отвратительный осадок, гадливое чувство.
На этот раз досталось, правда, не мне лично.
Продмаг Billa (BILLA is a European chain of supermarkets that was estimated in 1953 in Austria – гордо заявлено на вебсайте магазина) в «Глобусе» (в той части, что ближе к гостинице «Украина»; рядом есть еще Billa, со стороны Главпочтамта – но там в смысле хамского персонала еще гаже).
На кассе, как водится, толпа. Передо мной в очереди – двое, она и он. Покупательница забрала своё. Немолодая кассирша в красном рождественском колпачке, не спрашивая и не поднимая головы, начинает хватать и пробивать мои покупки. Я её останавливаю: вот еще покупатель впереди... Передо мной в очереди – немолодой опрятный мужчина, который оказался англоговорящим; попросил пачку сигарет. «Не, ну твою мать, я щас с ума тут сойду! Охрана, ключ, опять отмена!» – заорала кассирша. Яростно рванула замок на витрине с сигаретами: «Какие?!» Иностранец тихо назвал. «Для сигарет касса намбэр сэвэн!» – раздраженно просветила кассирша зарубежного недотёпу... Но он, видно, давно в УРкаине – не дрогнул, молча расплатился и ушел.
Пробивая мои покупки, рождественская кассирша продолжала орать куда-то в зал: «Шо за люди... Шо это за майонез? Шо они его всё тащат? Там шо, скидка написана? Убери её, это не на тот майонез!»...
Отравившись дневной дозой родимого социума, поплелась домой с чувством оплёванности и стыда.


* * *
Украинцы готовы съесть друг друга по малейшему поводу. Общество разрушает агрессия — порождение бедности, советской культуры и неуверенности в завтрашнем дне. - статья

Вернувшись после восьми с половиной лет на родину, с удивлением и глубочайшим сожалением заметила, что изменений мало.
(Картинка откуда-то из ФБ)

Из повседневных бытовых наблюдений (они сделаны в основном в центре города Киева):

май 2018
Откуда столько неприкрытого повсеместного хамства? Курят и харкаются на ходу, кричат во всеуслышанье по мобильным, громко разговаривают между собой – очень часто матом. Норовят толкнуть локтем. Пихнуть корзинкой или тележкой в магазине. На кассе супермаркета демонстративно возятся с покупками, невзирая на длинную очередь за собой и не торопясь уступить место следующему покупателю...

Интеллигент – не просто воспитанный, вежливый, тактичный человек. Это тот, кто думает не только о себе, но и об окружающих. Не глобально, «о судьбах мира», а еже(повсе-)дневно. Не слишком ли громко я разговариваю (ведь это лишь моя частная беседа, до которой никому нет дела)? Не остановился ли я посреди тротуара, мешая движению прохожих? Не слишком ли навязчив и «громок» мой парфюм? Естественная эмпатия. Уважение не только своих, но и чужих прав. Самого простого – права на личное пространство, хоть небольшое, но не загаженное чужим шумом, запахом, вмешательством.
Самое простое определение понятия «интеллигент»: тот, кто среди людей старается занимать как можно меньше места (кажется, где-то об этом говорил Жванецкий).
В этом смысле Украина безнадежно хамская страна.

Кстати, на футболках и на автомобилях мелькают стикеры – My life, my rules. В том-то и беда, каждый по своим правилам – как бандерлоги, на выживание... [upd Погуглив, с удивлением узнала, что про жизнь и правила - девиз гомосексуалистов]

...Наступила жара – а народ в каких-то синтетических слоях да вязаных платьицах (в целом, всё то же)... Многие залиты дешевой косметикой или дезедорантами – так, что шлейф стелется и за десять метров.

июнь 2018
Поражает уже даже не размах неуважения украинцев друг к другу, к частному пространству другого человека (музычку погромче, моторы пооглушительнее, беседа по мобильному – во всеуслышание, да матом приправить пощедрее). Поражает беспричинная раздражительность, невежливость, хамство ради хамства, немотивированное.

...Обрывки диалогов на центральных киевских улицах (обычно на русско-украинском суржике):

– Мушщина, помогите эту сумку туда прямо понести... Та шоб тебя бог покарал.

– Я вас уверяю: никто не разговаривает грамотно, все пользуются постсоветским суржиком...

– Алё, да, так по машине – это моя головная боль?

– Та я проходила собеседування по «скайпу»! Так эта пьяница подошла к камере и стала вилкой в «клаву» тыкать.

– Шо вы там, еще не?

– Так шо, я кажу, договорились? А скільки це стоє?

(очевидно, одна из демонстранток около «Рады», по мобильному): – Ой, так хорошо, покричали, с плакатами постояли...

(В аэропорту) Пограничник на секьюрити контроле - уронившему поднос для вещей во время досмотра итальянцу: «Йобаныйрот».

*
Составители разнообразных объявлений очень любят на тебя «орать». Эффект достигается посредством злоупотребления восклицательными знаками.

июнь 2018 (сб) Выходила в «Биллу» - народу мало. Не обхамили, редкая удача. Пообщалась с глухонемым сотрудником, доброжелательный. И кассир новый – парень молодой, еще не преисполнен агрессии.
Все же я чудовищно, беззащитно восприимчива к бытовому хамству...

(вс) Ходила в Биллу – пока безлюдно в выходной.
По пути домой, на Институтской – навстречу пара приятных молодых людей, он и она, не гопота; он в очочках и с хвостиком, она симпатичная-юная. Уже когда мы разминулись – слышу: «О, смотри какой! Гы-гы-гы!» Оглянулась – у кромки дороги трупик ёжика. Оскалившая зубки мордочка... Вылез, бедный, из соседнего парка, наверное. Несчастные животные – пытаются сосуществовать со звериными условиями мегаполиса. И это «ГЫГЫГЫ», и подруга, хохоча, оглядывается взглянуть на забавное...
Неожиданно и страшно видеть этих гогочущих «приятно выглядящих» молодых людей.

...В пятницу ездили побродить в Кирилловский гай. Но мне там перестало нравиться; за время нашего восьмилетнего отсутствия многое изменилось к худшему.
Велосипедисты-экстрималы прорубили массу трэков для своих катаний. Сделали песчаные насыпи. На самодельных «трэках» теперь там и сям – трупики животных. Мыши, какие-то еще грызуны покрупнее...

Вообще «гай» стал скопищем продуктов жизнедеятельности двуногих. Кучи мусора (остроумно: прямо под табличками «Мусор вывозить запрещается»), снова появились надписи на обломках еще недавно отчищенной усыпальницы Качковских...

*
Знакомый рассказывал про их нравы: в Лозанне хотели построить парковку, но для этого пришлось бы вырубить деревья. Штраф за срубленное дерево там какой-то колоссальный, тысячи франков. В итоге швейцарцы подумали и решили: выгоднее выстроить подземную парковку, но деревья не трогать.
Невероятно. А в нашей УРкаине – наоборот, любой может сломать, спилить, облить дерево мыльной дрянью – дабы «повыздыхало» и парковать свой быдловоз удобнее стало...

июль 2018
Повседневность. Походы за продуктами и хозяйственной мелочью. Варианты:
• Терять время в пробках, чтобы попасть в какой-либо неопрятный и хаотично организованный «Ашан». Смысла нет – семья у меня небольшая, запасы делать ни к чему.
• Небольшие groceries неподалеку от дома. Там выбор товаров невелик; очереди (офисный планктон из контор «правительственного» квартала); обслуживающий персонал смотрит сквозь тебя.
• «Билла» в «Глобусе» на площади Независимости – ассортимент товаров побольше, но идти подальше, а на кассе непременно обхамят (либо покупатели, либо кассиры).
• Есть еще «Сельпо» в «Гулливере» – выбор товаров неплох, обученный персонал силится воздержаться от врожденного хамства. Но прогулка туда подразумевает карабканье по исковерканной лестнице вдоль Александровской больницы (бомжи, выхлопная вонь с постоянно забитой автомобилями Шелковичной), пешеходо-unfriendly переходы, а также дебильные хоровые вопли аудиорекламы в самом «Сельпо»...
На самых с виду чистых улицах – почему-то вонь туалетом и поездным тамбуром...
Выбирай, но осторожно.
Вот когда начинаешь ностальгировать по вежливым и чистеньким Waterose’ам и Spinney’сам из периода жизни в Дубайке...

Когда 9-10 лет назад жила на Оболони – понятно, было всё то же. Но наивно думала: ведь столько лет прошло, нынче Украина европейская почти держава, многое изменилось-цивилизовалось, да и в центре теперь живу – не в спальнике... Но куда там.

июль 2018 (чт) К повседневным бытовым «квестам» добавился выбор маршрута в ближайший сносный гастроном («Сельпо» в «Гулливере»). Можно пройти по раздолбанным корявым ступенькам спуска на Шелковичной, вдоль запущенного парка Александровской клиники. По пути, со стороны парка, попахивает бомжами.
На углу, у входа в Александровскую больницу валяются пьяные, опухшие, зловонные бомжи; они мочатся из положения лёжа в ближайший сток для дождевых вод; кричат и пристают к прохожим.
Знакомый набожный киевлянин ласково пояснил: «Их же кормят в Александровской...» Ну, ясно, благотворительные традиции. А выпить они сами находят.


июль 2018 (пт) Вчера около 9-ти вечера исчезла вода... Дозвонились в аварийку – «заливают соседи соседей, не можем найти заливающих». По счастливой случайности (если тут уместно употребление слова «счастье») – у меня была 6-литровка с непитьевой водой запасена; была и питьевая. Но особо не размоешься, понятно. Осталась посуда после ужина...
Наутро согбенный старик-сосед с палочкой – волок откуда-то баклажку с водой...
Со времён советского Данелиевского «Афони» («я воду перекрыл, а рабочий день мой закончился») – ничего не изменилось... Разве что – еще больше обветшало. И соседи друг друга не знают.
После 11 часов утра воду дали. И вот оно, всё то же незатейливое советское счастье.

13-08-2018 (пн) После загородной поездки:

Город расползается, как лишайное пятно... Как все мегаполисы. Вырубают, расчищают, уничтожают, убивают. Циничные объявления про услуги по «удалению» деревьев... Повсеместные новостройки. Трупики мелких диких животных вдоль дорог... Двуногие вытесняют всё прочее живое... Карикатуры о злых асфальтирующих катках, закатывающих под своё колесо всё живое – не едкая шутка, а правда.
Бродячие собаки – с бомжами копаются в мусорках...

сентябрь 2018 Вчера на Главпочтамте – англоязычные туристы пытаются в киоске приобрести хоть какую-то touristic information.
Юная продавщица: Шо? А, ноу, нету. (те ушли; удовлетворенно повторила вслух) Туристическая информация.

16-09 (вс) Отвратительная загородная поездка в северном направлении – через «нашу» Оболонь, Старые-Новые Петровцы, Лютиж и прочее. Дорога ужасная – однополоска, вся в ямах и заплатах; домишки нищенские; люди по-деревенски медленные.
Прямо посреди этих нас-пунктов проходит трасса – это значит памятные веночки (погибшим людям) по обе стороны – о сбитых животных речи нет, а их трупиков – без счета.
За каким-то дьяволом посреди каких-то из Петровцев – растяжка с изречением Эразма Роттердамского (!) – а при возвращении в Киев (с обратной стороны той же растяжки) – Ал. Невского...

* * *
UPD Уривки; джерело, автор - Микола Кіушкін:

Після року, прожитого за кордоном, я вважаю: які люди – така і країна.

У європейців відсутні понти, їх нема. Це видно по машинах. Вони дешевенькі, економічні і недорогі в обслузі. Але всі мають власні будинки або квартири.
У нас купляють дорогі і неекономічні тачки, щоб тебе поважали на дорозі. Ось це якраз і викриває дуже величезну нашу ментальну проблему — рабську психологію. Чмири меншого, плазуй перед більшим.
(Парковка; фото зі сторінки https://www.facebook.com/NeinteresniyKiev/)

Рабська психологія.
Київ. Хаотична забудова у дворах будинків, вирубка парків, засипання озер і т.д. Проти цього виходить 20 небайдужих, переважно, жінки. Їх б’ють наймані забудовником 100 "тітушок". І будівництво триває. А якби вийшов весь мікрорайон, а це на хвилиночку 5-10 тисяч мешканців, то забудовник би розорився на тітушках, та і не знайшов би таку кількість. Чому така байдужість, що стосується тебе безпосередньо? Бо ще сидить в головах 37 рік – не висовуйся, не дивись, від мене нічого не залежить.

У євпорейців нема такого поняття як непрестижна робота. Всі, що касири в супермаркеті, що прибиральники виглядають задоволеними життям. Особливо мене вразили водії в міських автобусах в Голландії. Всі в піджаках і галстуках, з кожним пасажиром вітається. Вони реально сяють та пишаються своєю роботою. Відчуйте різницю між нашими маршрутчиками з кримінальною зовнішністю!

Ми вважаємо, що хтось нам щось винен. Американці повинні за нас воювати з Росією, Порошенко повинен подолати корупцію і підняти економіку. Але коли я вперше за півроку після Польщі приїхав в Київ, моє око різанули гори недопалків під ногами на автобусних зупинках. Це накидав теж Порошенко?

Ми не маємо поваги до іншої людини, особливо це стосується того, що не поважаємо інший приватний простір, не поважаємо чужих рішень, нечемні один з одним.

Частина 2 (джерело):
(фото зі сторінки https://www.facebook.com/NeinteresniyKiev/)

В кожній країні є люди, наприклад, що смітять. Але вся проблема в їх кількості. Якщо відсоток таких людей зашкалює, то буде всюди брудно. У нас брудно на зупинках, під балконами, на газонах. Навіть на Дніпрі на пляжі сидять люди і жарять шашлик, серед гір сміття. Вони це сміття не помічають, бо вони до цього звикли.
(фото зі сторінки https://www.facebook.com/NeinteresniyKiev/)

Закидають, мовляв, всі українці не готові до Європи, а ти сам готовий? Відповідаю. Друзі, я такий же совок як і інші українці, але я рік прожив в середовищі вільних людей, і це того варте. І за кордоном не збираюсь назавжди залишатись.

Хочу повернутись до попереднього посту – теми поваги один до одного. Тому що з цим біда, бо кількість образливих коментарів в мій бік просто зашкалювала. Здається, проста річ: не можна ображати незнайому людину, а спробуй поясни, чому ми це постійно робимо.

Коментар Luke Skywalker: Я давно з себе почав, коли чекати покращень?
[У мене виникає те ж питання...]

Справедливости ради: есть здесь и забавное, и хорошее.

Wednesday, November 14, 2018

Philip Larkin's letters home... "They fuck you up".

Letters Home 1936-1977 by Philip Larkin – digested read

Dear Mop and Pop (if he happens to be here),

The weather is quite mild for the time of year here in Oxford and I am settling in as well as can be expected. Yesterday I broke my pipe while buying a pair of crimson trousers so I have had to replace it with a new one. All very annoying. I have written a couple of poems for the Cherwell magazine which I don’t think are very good and are certain to be rejected.

A friend has just obtained an Obelisk edition of Lady Chatterley’s Lover and I am looking forward to reading it when he has finished it. My new shoes have given me blisters so I have been limping slightly. I also thought my exams had gone extremely badly so imagine my surprise when I got a first. It has been raining heavily so I have had to wear a raincoat. I hope I don’t get a chill. Here is a drawing of a Mop. Apparently there is a war going on at the moment.

My eyesight continues to be poor so I have been turned down by the army and have been sent to work in a library in Shropshire. I don’t like the work very much but the sun is shining and I have managed to finish writing a novel which I don’t think is very good.

Thank you for filling in an application form for the job I didn’t want at the Leicester University library. Luckily I am not that disappointed by the move as I never had any great expectations in the first place. I am sorry I have not been able to visit you but I have been too busy writing you this letter to leave the house. Also my health is not at all good as I have a cold which may well be fatal.

Much love to all, Philip

**
My dear Old Creature,

I rather gather from the fact that Pop has not written to me for some time that he must have died at some point. That must have been a terrible shock for you but you mustn’t dwell on it. Try reading some Patience Strong homilies. I always find them ver helpful. My bowel movements have become quite irregular, but the doctor assures me there is nothing seriously wrong. The weather has turned quite cold and I have written some more poems and another novel. None of them are any good and I suggest you don’t bother to read them. I’m sorry I wasn’t able to visit you last weekend but I had to clean the oven.

Monica and I went on a trip to Kettering which neither of us particularly enjoyed. I suspect in future we shall take many of our holidays in Scotland as we don’t much like it there either. I have bought an anglepoise lamp for 39/- and have just started reading Fly Fishing by JR Hartley. Betjeman has sent me a poem he has written about his childhood. It isn’t one of his best, but then I’ve never been terribly interested in my childhood. Something you and I have in common. I’m sorry I wasn’t able to visit you last Sunday but I almost spilt some ink on my bed sheets.

Our cat gone run over yesterday. I hope your cat doesn’t die too. There’s a lot of cat flu about. My ears are infected and I think I may have polio. Wish me well. Still at least the weather is not too bad. Monica and I thought about going to Bournemouth but decided against it as we found the idea too depressing. Instead we went to London where I became worried about catching Negro and Pakistani germs. Whitsun Weddings has just been published. The poems aren’t very good so I advise you not to read them.

Hull is very boring which is how I like it. I have offered a job to a Ceylonese man. I couldn’t understand a word he said so have no idea if he has accepted. I have just bought a car but don’t suppose I shall drive it as there are many dangers on the road. The X-rays on my oesophagus have come back and I don’t have cancer. One good piece of news is that Cecil Day-Lewis has had a heart attack so I don’t have to write the citation for his honorary doctorate. He’s an even worse poet than me.

You recent letter used the solecism have’nt. The correct usage is haven’t. Please don’t do it again. I’m sorry to be snappy but these things matter. Here is a drawing of a frog. I’m sorry I missed your 85th birthday but I felt that as you were in hospital with depression you probably wanted to be left alone. Please keep reading Patience Strong. I have put on weight. I am now over 15 stone and expect I shall die soon. At the very least I shall have to buy some new shirts from Marks and Spencer at 27/11d.

Good news. My weight is down to 14 and a half stone. I have been elected a member of the MCC and I am not poet laureate. I should have so hated to have to write more bad poems. I am sorry you had a bad fall. I blame it on the Wilson government. I barely recognise the country these days. Still at least we have Basil Brush on television. My neck is extremely painful from where I cricked it getting out of bed. I think it may be fatal.

I was finally going to visit you this weekend but the care home informs me you have died. How very inconvenient as I have only just filled the car with petrol.
Much love, Philip

Digested read, digested They fucked me up, my mum and dad.

source

Sunday, November 11, 2018

...Pawing us who dealt them war and madness. Wilfred Owen (1893-1918)

Wilfred Edward Salter Owen, MC (18 March 1893 – 4 November 1918) was an English poet and soldier.
One of the most admired poets of World War I, Wilfred Edward Salter Owen is best known for his poems "Anthem for Doomed Youth" and "Dulce et Decorum Est.”
He was killed in France on November 4, 1818.

Mental Cases
Who are these? Why sit they here in twilight?
Wherefore rock they, purgatorial shadows,
Drooping tongues from jaws that slob their relish,
Baring teeth that leer like skulls’ tongues wicked?
Stroke on stroke of pain,—but what slow panic,
Gouged these chasms round their fretted sockets?
Ever from their hair and through their hand palms
Misery swelters. Surely we have perished
Sleeping, and walk hell; but who these hellish?

—These are men whose minds the Dead have ravished.
Memory fingers in their hair of murders,
Multitudinous murders they once witnessed.
Wading sloughs of flesh these helpless wander,
Treading blood from lungs that had loved laughter.
Always they must see these things and hear them,
Batter of guns and shatter of flying muscles,
Carnage incomparable and human squander
Rucked too thick for these men’s extrication.

Therefore still their eyeballs shrink tormented
Back into their brains, because on their sense
Sunlight seems a bloodsmear; night comes blood-black;
Dawn breaks open like a wound that bleeds afresh
—Thus their heads wear this hilarious, hideous,
Awful falseness of set-smiling corpses.
—Thus their hands are plucking at each other;
Picking at the rope-knouts of their scourging;
Snatching after us who smote them, brother,
Pawing us who dealt them war and madness.

Owen based the poem on his experience of Craiglockhart Military Hospital, near Edinburgh, where he was invalided in the summer of 1917 with neurasthenia, and became the patient of Dr A.J. Brock. Using imagery of death and violence, Owen presents a chilling portrait of men haunted by their experiences.

* * *
Уилфред Эдвард Солтер Оуэн (Wilfred Edward Salter Owen) (1893–1918), английский поэт, чье творчество в сильнейшей степени повлияло на поэзию 1930-х годов.

Родился 18 марта 1893 в Освестри (графство Шропшир) и уже в детстве писал стихи. Пробыв несколько недель в Университетском колледже Рединга, он в 1912 бросил учебу из-за болезни, уехал во Францию и в 1913 устроился частным учителем в Бордо.

В 1915 возвратился в Англию и пошел добровольцем в пехоту. Получив младший офицерский чин в 1916, служил на французском фронте и в 1917 после ранения вернулся домой.

В военном госпитале под Эдинбургом познакомился с Зигфридом Сэссуном (1886–1967), чьи резко антивоенные стихи уже получили известность. Общение с ним способствовало быстрому расцвету поэтического дара Оуэна.
В августе 1918 он вернулся на фронт и заслужил орден «Военный крест» за мужество.
Оуэн был убит на канале Уаза-Самбра 4 ноября 1918.

Признание пришло к Оуэну посмертно: при жизни только четыре его стихотворения были опубликованы, первый поэтический сборник вышел лишь в декабре 1920 года, а в дополненном издании, под редакцией Э.Бландена, увидел свет в 1931.
Оуэн люто ненавидел войну, но был полон решимости спасти доверенных ему солдат (он называл себя «убежденным пацифистом со жгучим чувством воинского долга»); это сообщает его поэзии ценность документального свидетельства, в то же время придавая ей общечеловеческое звучание.
Многие считали его основным поэтом Первой мировой войны. Шокирующие, реалистичные военные стихотворения Оуэна об ужасах окопов и газовых атак составляли разительныйконтраст с массовым восприятием войны в то время.

Wednesday, November 07, 2018

мир не стоит на месте.../killed tree, eco-unfriendly protest

Простудилась. Три дня безвылазно просидела дома. Высунувшись сегодня «на свет божий» обнаружила, что мир не стоит на месте.

В соседнем дворе росла роскошная рябина, которой я без устали любовалась – красавица, увешанная, на радость мелким птахам, яркими ягодами.

Сейчас рябина вот в таком виде. Куча веток – под корень.
В обломках красоты, лакомясь последними плодами погибшего дерева, прыгают птицы. Уничтожение зеленых насаждений с упоением и повсеместно продолжается.

А на Институтской и в окрестностях – очередной протест (у множества людей в избытке свободного времени!). Автомобилисты.
Машины запаркованы прямо на проезжей части Шелковичной и Институтской. Большинство протестующих сидят внутри машин с включенным мотором – питаются и греются (бензин, видно, тоже «свободный»). Выхлопная вонь в округе не поддается описанию.
Долгие годы живя в Дубае, я не переставала с горечью удивляться равнодушию необразованных азиатов к загрязнению окружающей среды. Там таксисты, а особенно водители разнообразных микроавтобусов, развозивших, например, cleaning ladies, то есть попросту уборщиц, в ожидании, которое могло длиться часами, спали внутри своих авто с включенным кондиционером – прохлаждались.
На родине, увы, такие же необразованные и равнодушные.

Friday, November 02, 2018

Художник Завен Аршакуни /Zaven Arshakuni (1932-2012)

Завен Аршакуни (13 мая 1932 - 2 ноября 2012)


(кадры из док. фильма Завен Аршакуни. Мой попутный трамвай)
«Это мой мир, он прекрасен, и другого мне не надо», — сказал однажды Завен Аршакуни, стараясь описать словами то, что он пишет. Он один из самых известных и узнаваемых художников Санкт-Петербурга.

Он родился в армяно-русской семье в Ленинграде в 1932 году. Из довоенного детства в памяти художника сохранились долгие поездки с мамой на трамвае.

Старые трамваи и невские буксиры впоследствии стали героями многих его картин.

Потом началась Великая Отечественная война. Защищая город, погибает отец, мать умирает от голода.
Мальчик попадает в детский дом, который эвакуируют на Волгу. Там его находит дядя и увозит в Ереван. В Армении маленький художник постоянно рисует блокаду и войну.
Прожив полтора года у родственников, он поставил им ультиматум: отпустите в Ленинград или убегу! Его отпустили.

В Ленинграде он живет в интернате и учится в средней художественной школе.
В 1954 году он поступает в Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. Свою дипломную работу «Весна» Аршакуни защищает со второй попытки.
В 1962 году он вступает в Союз художников.

В ноябре 1972 года открывается выставка, на которой впервые объединилась группа «Одиннадцать». Туда входит и Завен Аршакуни. Все одиннадцать участников этой группы под началом известного искусствоведа Льва Мочалова состоят в Союзе художников, и по сути это первая легальная оппозиция внутри структуры. Художники проповедуют подход, свободный от излишней строгости советской идеологии. Они обращаются к иной, более раскрепощенной, лирической живописной манере, к городским пейзажам и натюрмортам.
После выставки живопись Аршакуни начинают критиковать за излишнюю яркость и театральную условность. Действительно, на всех союзных выставках работы художника всегда удивляли и выделялись из общего строя. Он писал городские пейзажи совершенно свободно, не оглядываясь на советскую традицию, которая затвердила за городом образ суровой и героической колыбели революции.
- источник
Слепая собачка, 1991, холст, масло

**
Есть Питер Бродского, Рейна, Ахматовой, Володина, моих друзей Светланы Кармалиты и Леши Германа, а есть Питер Завена Аршакуни, и его ни с каким другим не перепутаешь.

Качается пейзаж за окном, синий снег, его любимые трамваи, неровные крыши с дурацкими антеннами и трубами… И где-то там живут его персонажи, с именами и без, со странными фигурами, лицами и глазами, с котами и черными собаками, вне времени и пространства…
- источник

**
Коллеги не вчера окрестили Завена «царем живописи» и «Окуджавой в изобразительном искусстве».

Человечество научилось адекватно тиражировать текст (и даже голос!) раньше, чем цвет. Живопись была не по зубам самиздату. А потому о радостной, светлой, запредельной в космической своей мощи живописи Завена (то детской до условности, то до зримой осязательности чувственной) знает лишь тот, кто вкусил ее в подлиннике.
Какой он был человек? Тихий. Легкий. Дружелюбный. Я наблюдал, как был поражен буксирчиками из его детской книжки Дмитрий Сергеевич Лихачев, видел, как, едва познакомившись, буквально вцепились друг в друга – не оттащить! – Завен и Валентин Дмитриевич Берестов, а потом Завен и Андрей Донатович Синявский.

Царственный, как и положено отпрыску рода Аршакидов, чудом выжившему в России XX века. Очень армянский (по отцу, чья могила неизвестна, погиб в ополчении на Пулковских высотах). Очень русский (по маме, нашедшей упокоение в блокадном рву за Смоленским кладбищем; там, рядышком с Ксенией Петербургской, теперь лег и Завен).
Очень питерский. С лицейским (читай – детдомовским) чувством дружбы как нормы человеческого общения. С тремя профессиональными гитарами в мастерской (играл только классику).

Воспитательница Завена в блокадном, а потом уже и горьковском детдоме, Вера Николаевна Рогова (ей за девяносто, но на открытие выставки в Манеже она пришла), рассказала, что рядом с его кроватью ставили кровати проблемных детей. Рядом с ним просто невозможно было быть плохим.
Его картины целебны. Это цветотерапия, «лестница чувств», открытая когда-то Пушкиным и переоткрытая заново Берестовым. Это уникальное качество русской народной лирической песни – не связанное с сюжетом изменение чувства, восхождение души по ступеням радуги. Не где-то там, потом, а здесь, на земле.
- источник, галерея картин

**

Док. фильм Завен Аршакуни. Мой попутный трамвай (2013-2015)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...