Tuesday, October 17, 2017

Sean Hughes (1965-2017): 'I know how boring funerals can be'

Sean Hughes, who has died aged 51, was one of the most important figures in the evolution of modern long-form standup comedy.

- Sean Hughes obituary (Oct. 16 2017)

* * *
'Charming, soulful, a proper comic': Sean Hughes tributes - & some of his jokes:

• Everyone grows out of their Morrissey phase … except Morrissey.

• These born again Christians, they come to your door and go: “Would you like to invite Jesus into your house?” You go: “Yeah, but you can wait outside.”
• I don’t know whether it’s because I’m a man or because I was brought up a Catholic. But sometimes I find the whole idea of sex repulsive and at other times I’d gladly stick my penis up a drain.

• I thought when I was 41, I would be married with kids. Well, to be honest I thought I would be married with weekend access.

• What the fuck do gardeners do when they retire?

• I failed my driving test for stalling. The instructor said: “Just get into the fucking car.”

• I was a rebel. I used to rebel against my parents. What I used to do is, when they went to the shops, I’d run upstairs and turn the immersion heater on for an hour.

* * *
Sean Hughes: My family values

Mum was from Cork and Dad was from Dublin and they met on a London bus. Mum did that classic thing and came over to train as a nurse but it didn’t work out. I was born in Archway but when I was six we moved to Dublin and lived with Dad’s mum. Dad got work in the telephone exchange and stayed doing that all of his life, although he was a driving instructor too.

I had a little cockney accent and this was the early 70s at the height of the Troubles and people in Ireland didn’t like British people. I got a lot of stick, like “shut up, you Brit” and I felt like an outsider from very early on.

Later we moved to Firhouse, a grey suburb on the edge of Dublin and that meant another new school. When I was introduced to the class, someone stuck their tongue out at me and I thought, this is not going to be good. Secondary school was godawful. Around that time it was OK for kids to be punched in the face by teachers.

I have two brothers and I am the middle child. My older brother, Alan, is a year and five days older while there is six years between me and Martin. Alan and I shared a room but that was through necessity rather than choice. I didn’t have that much to do with my brothers as I was a bit of a loner.

It was a very male household and I think that was hard for my mum. There wasn’t a lot of tenderness. I wish I had a sister in many ways. I was very shy with girls and didn’t really understand them. They were a different species.

School bored me and I thought about joining the army – even the priesthood at one point. Anything to get away. When I was about 14, I saw Richard Pryor Live in Concert on TV and thought, that is what I want to do.

My older brother was good with figures and went on to be an accountant and my younger brother was good at sport, but my parents didn’t know how to pigeonhole me. I was from a poor working-class family and I wanted to do standup. They felt I had delusions of grandeur. I worked part-time in a supermarket and when they offered me a full-time job my parents couldn’t understand why I didn’t take it.

I think everyone’s relationship with their family has ups and downs. As you get older, you realise how hard it is to bring up kids. My parents got on and did that and, really, I don’t think you can ask for more. It wasn’t a bad upbringing but I wanted more out of life and I was kind of annoyed at times that they didn’t want that too.

My mum is a clever and fiercely independent woman but she had any ambition taken away from her. I wish she had had the opportunity to do more but she had three kids and my dad to look after. When my dad died four years ago she was in bits as he was the love of her life.

I feel sorry for my mum that all three of us have left Ireland. One brother is in Australia, the other is in Liverpool. We have abandoned her but we have to stand on our own two feet.

Both my brothers have two kids and I haven’t gone that way so that makes me different. I have lived on my own for most of my life and I am very happy. I don’t think I am cut out to get married and have kids. I am quite selfish and like to do things my way. I like being around children and find them charming but I am 49 now and wouldn’t want to be a 60-plus dad when they want a game of football and you can barely walk. My best friend has two kids and I think both of us would like aspects of each other’s lives.

- source (Apr. 2015)

* * *
"Death" by Sean Hughes

I want to be cremated

I know how boring funerals can be

I want people to gather

meet new people

have a laugh, a dance, meet a loved one.

I want people to have free drink all night.

I want people to patch together, half truths.

I want people to contradict each other

I want them to say “I didn’t know him but cheers

I want my parents there,

adding more pain to their life.

I want the Guardian to mis-sprint three lines about me

or to be mentioned on the news

Just before the “parrot who loves Brookside” story.

I want to have my ashes scattered in a bar,

on the floor, mingle with sawdust,

a bar where beautiful trendy people

Will trample over me… again

Taken from Sean’s Book by Sean Hughes, published by Pavilion in 1993 - source

Wednesday, October 11, 2017

Нина Михайловна Шульгина/ Translator Nina Shulgina (1925-2017)

Нина Михайловна Шульгина (pод. 28 сентября 1925) — филолог, переводчик с чешского и словацкого языков, литературный критик, редактор журнала «Иностранная литература» (1977—1987).

Родилась в Москве, окончила романо-германское отделение филфака МГУ. Член Союза Писателей с 1985 года.

Муж, Михаил Владимирович Фридман (1922, Новые Драгушены, Бессарабия — 2006, Москва) — советский и российский литературовед, прозаик, поэт и переводчик, специалист по румынской литературе.

Дочери: Ирина Шульгина (род. в 1951 году) – литератор; Лидия Михайловна Шульгина (1957 — 2000) — художник, скульптор, иллюстратор [на фото слева Нина Михайловна на вечере её памяти].

В переводах Н. М. Шульгиной выходили произведения следующих авторов: М. Вивега, И. Климы, Л. Фукса, Е. Малити-Франевой.

Лауреат Премии Павла Орсага Гвездослава, присуждаемой Союзом словацких писателей зарубежным переводчикам, Премии «Золотое перо» Профкома литераторов при изд-ве «Художественная литература» за перевод трилогии «Мастера» Винцента Шикулы, Премии журнала «ИЛ» за перевод романа Душана Митаны «Конец игры».

* * *
Журнал ИЛ:
9 октября 2017 года скончалась Нина Михайловна Шульгина: переводчик, критик, лауреат многих литературных премий, как российских, так и словацких.

Именно она открыла русскоязычному читателю Милана Кундеру (а наш журнал опубликовал ее переводы нескольких романов и других произведений).

Переводчик, критик, лауреат словацкой премии имени О. П. Гвездослава [1984], литературной премии «ИЛ» [1987] и премии «ИЛлюминатор» [2006], обладатель Памятной медали Союза словацких писателей [2006].
Работала в нашем журнале.
В ее переводе издавались многие произведения чешских и словацких писателей, в том числе В. Шикулы, Р. Слободы, П. Яроша, Д. Митаны, Л. Фелдека, И. Климы, М. Кундеры [в частности, Собрание сочинений в 4-х тт., 2012], М. Вивега и др. Опубликована также книга И. Лангера «Девять врат. Хасидские таинства» [2011].

В «ИЛ» в ее переводе были напечатаны романы М. Кундеры «Шутка» [1990, № 9, 10], «Невыносимая легкость бытия» [1992, № 5, 6], «Бессмертие» [1994, № 10], глава из его романа «Жизнь не здесь» [2007, № 10] и эссе «Мой Яначек» [2009, № 12], романы М. Вивега «Лучшие годы - псу под хвост» [1997, № 4], «Летописцы отцовской любви» [2000, № 6], «Игра на вылет» [2007, № 1], «Ангелы на каждый день» [2011, № 2].

* * *
Радио Свобода // январь 2006

Андрей Шарый: Человек дня Радио Свобода 20 января [2006] — Нина Шульгина, лауреат премии «Иллюминатор» за заслуги в области перевода и исследования зарубежной литературы, учрежденной журналом «Иностранная литература».

Нина Шульгина — богемист, переводчик с чешского и словацкого языков. В ее переводах в России появилось большинство произведений знаменитого чешского писателя Милана Кундеры. Самое известное из них — роман «Невыносимая легкость бытия» — переведен Шульгиной «в стол» и опубликован в журнале «Иностранная литература» лишь в начале 90-х годов. Первая публикация запрещенного прежде в Советском Союзе Кундеры, в конце восьмидесятых годов тоже вышла в ее переводе. Среди других переводческих работ Нины Шульгиной — проза Винсента Шикулы, Петера Яроша и еще одного популярного современного чешского писателя Михала Вивега.

О человеке дня Радио Свобода говорит богемист, филолог и переводчик Александр Бобраков-Тимошкин:

Начну с эпизода почти уже 10-летней давности. Мы, группа студентов-богемистов филологического факультета МГУ, как-то пришли на организованную посольством Чехии беседу о проблемах перевода чешской литературы на русский язык. Еще перед началом дискуссии наш преподаватель подвел нас знакомиться к одной из участниц собрания: «Это Нина Михайловна Шульгина. У нее я учился переводу». Собственно никаких рекомендаций больше было не нужно. Перед нами была легенда художественного перевода. Каждый из нас, так или иначе, учился на ее работах.

Конечно, талант Милана Кундеры признан всем миром. Книги его, в том числе и те, что были написаны на чешском языке, — достояние, прежде всего, мировой культуры. Но по-русски научила говорить героев Кундеры именно Нина Шульгина. Ей принадлежит без преувеличения половина того успеха, которым пользуются в России книги Кундеры. Выросло уже новое поколение читателей, не столь знакомое с актуальным политическим контекстом создания этих книг, а интерес и любовь к ним не ослабевают. Каждый, кто читал Кундеру, может себе представить — сколь сложна была задача переводчика бессмертия смешных любовий и других текстов этого писателя. Шульгина не просто справилась с этой задачей с честью, ее работы над переводами Кундеры можно назвать настоящим творчеством, а текст русского Кундеры — гениальными оригиналу.

Здесь я бы хотел отметить и то, что Нина Шульгина, по сути, опередила время, начав переводить Кундеру не на гребне интереса к его творчеству, а тогда, когда само имя писателя-эмигранта было под запретом во всем социалистическом лагере. Уже в те годы чувство истинной литературы позволило ей разглядеть в писателе — изгое будущую звезду первой величины.
В последние годы помимо Кундеры Нина Шульгина работала над переводами чешского писателя нового поколения Вивега. Он представляет собой то живое, что есть в современной чешской литературе. И вновь Нина Шульгина была тем, кто открыл его для России.

Каждый из нас, коллег Нины Шульгиной, конечно, мечтает о том, чтобы литературу и культуру небольшой страны Чехии знали и любили многие. Нина Шульгина из тех, благодаря кому эти мечты воплощаются в реальность.


Tuesday, October 10, 2017

Без ностальгии, умиления или проклятий/ Gentle and wise artist Evgenia Dvoskina

Нашла рисунки художницы через её ФБ страничку. Поискала информацию об авторе. Скудновато, но что есть:

Мелкие пуговицы
Иногда это все, что остается от эпохи

Время — темный лес, в котором женщина бродит с детства до старости. Чтобы не заблудиться, не заплутать, не потеряться в хаосе, она, как может, обозначает свой путь. Бережет приметы и подробности. Сеет на дорогу мелкие пуговицы воспоминаний. Чтобы те белели в темноте, пунктиром размечая жизнь. Давая возможность вернуться.

Одежда, выражение лиц и манера носить шляпу — все, что каждый день попадается на глаза, только кажется устоявшимся и неизменным. Людей, сидящих напротив в вагоне метро, можно разглядывать бесконечно, если забыты дома книжка или плеер. Можно прожечь взглядом неприличные дырки в чужих нарядах, можно угадать судьбу по хмурым лицам, можно выйти замуж и развестись, не сойдясь характерами, от одной остановки до другой. Но, шагнув из вагона, никогда не вспомнишь их, обретенных и тут же потерянных. Смоет волной, как не было. Пройдут мимо тебя и сквозь новые люди. Отразятся в витринах, оставят обрывок разговора, облачко сигаретного дыма, незнакомый запах духов. Разве что на ногу наступят — только этим запомнятся. А жаль. Время в них, и они во времени.

Для будущего почему-то всегда приберегают важное и значительное, пренебрегая повседневными мелочами, трухой быта и случайными встречами. Но они имеют право на память, внимание и взгляд. Из них состоит наше настоящее, из них — наше прошлое. Рассыпанная азбука складывается в слова. Как ими запишется, так и запомнится. Пуговица, купленная вчера и пришитая сегодня, уже лежит, оторванная, в коробке из-под печенья, которое ты еще не съела, и напомнит о лете где-то там, в неразличимом зимнем будущем.

Детская одежда
Мир с удовольствием носит детскую одежду. Розовые благодушные иностранцы при малейшей возможности натягивают шорты и маечки, сарафаны с карманами на пузе и панамки, белые носочки и сандалии. Половозрелые зарубежные дяди, отрастив пивное брюшко, радостно втискивают его в комбинезон с лямками. Ни тебе ремня — памяти о грозном отце, ни галстука, неумолимого демонстратора вкуса, ни пиджака — символа статуса. Свободны наконец. Можно безобразничать, капризничать, ругаться, плевать на правила, а тебе должны улыбаться, «агу» говорить и памперсы менять. Красота.

У наших — все наоборот. Мы упорно стремимся к взрослости.
Право драться-ругаться и плевать на все и всех получают вместе с паспортом, щетиной, «гайкой» на пальце и пиджаком о шести золотых пуговицах. В детство, где ты щенок, без прав, но с обязанностями, возвращаться не хочется. Да и страна наша — как пионерский лагерь: с побудками, проверками, строевой песней и мечтой стать вожатым, чтобы не спать после отбоя.
Женщины не могут душой принять детскую моду еще и потому, что не успевают по-настоящему распроститься с ней. Начав взбивать челку или завязывать хвостик в десятом классе, с трудом меняют прическу к пенсии. Боевую раскраску, нанесенную отчаянной подругой перед бабушкиным трельяжем маминой косметикой, считают эталонной и не изменяют ей, несмотря на советы знатных телевизажистов. По стрелкам, прочерченным к ушам или синим теням до выщипанных бровей, можно вычислить, на каком делении остановились часы молодости.

Короткие халатики, толстые колготки «для тепла» и шлепанцы из «Детского мира» всегда с тобой. Поэтому представить, что счастье принесет тесная кофточка в розовый горошек, невозможно.

Взрослость в одежде — это наши нарядность и романтизм. Многозначительный намек на достаток. Когда все сразу и всего много. В жару и в холод, на сарафан и на свитер, в театр и на рынок на шею вешаются золотые цепи, в уши — гроздья серег, на пальцы — караты колец. Приветствуются золотые коронки, пряжки на сумках и брошки.

Не годится, чтобы тебя путали с легкомысленной малолеткой. За неимением других достоинств подчеркиваем возраст. Самое привычное из обращений — «женщина». «Девушками» зовут продавщиц и официанток. В автобусе тетки отдышливо кряхтят и нависают друг над другом, требуя уступить место, а сев, еще долго препираются, высчитывая, кто старше. Та, что моложе, чувствует себя обделенной. Молодости не прощают ничего. Открытые цвета, крупные детали, игра — все с осуждением отвергается: «это не для нас». Почтенная мать семейства лучше застрелится, чем выйдет в куртке, нравящейся ее дочери.

замшевая большая, с пуговицей на макушке и широченным козырьком. Хозяйка думает, что похожа на хрупкую парижанку. А ее кожаное турецкое пальто пятьдесят шестого размера думает: на кой черт снятся эти снега, тут на сто миль ни одной галеры…

Кепка маленькая — гордый зверек. Вогнутая, почти без козырька, и одетая задом наперед. Ее друг — бушлат. Металлические пуговицы с гербами неизвестных городов и неведомых клубов. Трикотажная юбка с разрезами. Гриндерсы. Кольца на больших пальцах. Рюкзак. Папка в озябших руках: «Здравствуйте, разрешите к вам обратиться…».

Кепка норковая с наушниками. Исключительно правильная вещь. Сразу и громко говорит о благосостоянии. Поэтому и носится всю зиму, неснимаемая.

Зимой объявились муфты. Они висели в магазинах и ждали, когда их раскупят гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные. Но нынешние гимназистки трезвы и расчетливы. И если пьяны, то сильно. И не от мороза.

Муфта на витом шнуре или на резинке, надеваемой на руку, конечно, мила и трогательна. Иней от жаркого дыхания, оседающий на пушистом мехе. Скомканный носовой платочек, вынутый голой зябкой рукой из плюшевой глубины, чтобы промокнуть глаза после слов «все кончено, милый». Но тогда платок должен быть с монограммой (своей при этом), ручными кружевами. Кроме него в муфту больше ничего не влезет. А куда девать три кило груза, который перетаскивает среднестатистическая девушка, когда она ничего особенного не несет, а просто погулять вышла?

У бабушки моей было каракулевое чудовище с двумя сосборенными карманами внутри. Там бы нашлось местечко и для газового пистолета, и для сотового телефона. Но учебник по маркетингу все равно не поместился бы.
Тогда рюкзак. Но рюкзак сзади и муфта спереди — это уже «сами мы не местные…»
Это к психоаналитику. Намеренной провокации на нынешней улице почти не встретишь. Чистой, надменной, сознательной. Разделяющей, кто ты на самом деле — и что хочешь сказать о себе. Внешний вид, вызывающий бешеный прилив эмоций у окружающих, вовсе не результат направленных усилий. А ошибка, простодушие, недальновидность. «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону…»
Как обычно.
Осмысленная игра с образом не свойственна нашим людям. Любую можно застать врасплох кретинским вопросом, что она хотела сказать своим нарядом, почему именно его и сегодня выбрала, какой реакции ждет. Она очень-очень удивится, выслушав чужую версию.
Возмутится, услышав вслед свистящее «прос-с-ститутка», мать малолетнего ребенка, выскочившая в магазин в домашней юбочке и рискованной, но спасающей от жары кофточке. Она закрасила следы недосыпа яркой косметикой и встала на первые попавшиеся в прихожей, пусть и высокие, каблуки. Ни бабушку, ни дедушку, ни Жучку их, ни мужика у кассы не провоцировала. Думать не думала.
Женщина, выбравшая и купившая прозрачную блузку и оскорбленная взглядами, притянутыми ею, — наша женщина. «Я не такая, я жду трамвая», но только трепетно и со всей искренностью — наш лозунг.
Поэтому и карнавалы у нас вянут и пропадают. До массовых уличных надо дорасти от индивидуальных, повседневных.
Евгения Двоскина — замечательный книжный график. Травы, лейки, корзинки, ножницы, чайники, каминные щипцы, тату, бродячие кошки, мобильники, кастрюльки трактирщиков и реторты фей празднуют свой карнавал на ее листах. «Серебряные коньки» и сказки Астрид Линдгрен Двоскина уже иллюстрировала, а «Рождественские повести» Диккенса, эссе Честертона и «Гарри Поттера» – еще нет (по недосмотру издателей: никто в Москве не сделает это так, как она).

Книга Евгении Двоскиной «Мелкие пуговицы», выходящая в издательстве «Время», сложилась из сотен эскизов: московские лица 1990-х, уличная азбука Миллениума, время перемен были зарисованы с натуры. Короткие эссе дружат с рисунками, как кепка – с бушлатом, гриндерсами и кольцами на больших пальцах.
Жанр мы бы определили как повседневный московский авторский карнавал.

источник (2002); иллюстрации добавлены автором блога

* * *
Выставка Евгении Двоскиной «Для тех, кто помнит» // июнь-август 2017

Евгения Григорьевна Двоскина (15.07.1955) — известный график, книжный иллюстратор.
Окончила Московское академическое художественное училище памяти 1905 года; член Союза художников и Международной федерации художников.

С начала 1980-х годов проиллюстрировала множество книг, газет и журналов; рисовала в Комсомолке страницу для подростков «Алый парус».
Среди работ Евгении Двоскиной: «Приключения барона Мюнхаузена» Рудольфа Распе, «Дневник фокса Микки» Саши Чёрного, произведения Астрид Линдгрен, Эриха Кестнера, современных детских поэтов и писателей (Марины Бородицкой, Артура Гиваргизова, Ксении Драгунской и других).
На выставке представлены графические работы, объединённые общим мотивом детства художницы в СССР 19701—1980-х годов. Серия с говорящим названием «Для тех, кто помнит» представляет собой лаконичные остроумные рисунки, выполненные словно на бегу наброски фрагментов нашего детства.

«Множество сюжетов прошлой жизни остались не нарисованными, не отрефлексированными, не названными. И я поняла, что мне хочется их вернуть. Безоценочно. Без ностальгии, умиления или проклятий», — пишет Евгения о том, как родилась идея рисунков, — «У каждого поколения, у разных возрастов свои, отличные от других воспоминания. Но иногда что-то объединяет людей разных эпох. Одни застали её конец, другие — начало. В советском прошлом время застывало как янтарь и долго никуда не двигалось. И дорогу тёмным утром в детский сад прошли в неизмененном виде и родители, и дети».


* * *
Olga Pavolga (автор фотопортретов Е. Двоскиной):

Евгения Двоскина — художник, график, иллюстратор с огромным списком изданных книг, там и Линдгрен, и Саша Черный, и Распе, множество современных авторов и ее собственная книжка об уличной моде «Мелкие пуговицы». Такой добрый рентгеновский глаз взял людей едущих, идущих, бегущих по городу, разглядел в подробностях и стало видно все: вроде шнурки, шляпы, каблуки и пальто, а на самом деле характер.

Каждый раз сердце по-щенячьи скачет от ее рисунков, потому что у Евгении в глазу призма, все делаются смешные и трогательные, но при этом все сделано прицельно точно.

У нее есть большой цикл (а недавно была выставка) «Для тех, кто помнит» и там все наше детство с мандаринами, выносом мусора, секретиками под стеклом, пришиванием воротничков и прочими болевыми точками.

Мой фотоальбом с подборкой рисунков Е.Г.Двоскиной

Альбомы рисунков Тбилиси-16 и Тбилиси-17

UPD Апрель 2019
Из интервью с Евгенией Двоскиной:

Мой папа, художник-любитель, считал, что рисование — это счастье. С самого младенческого возраста он давал мне разные материалы для рисования — и я рисовала, поэтому рисую я сколько себя помню. При этом папа бесконечно поощрял меня, хвалил, говорил, что все это гениально, воспитывал меня на всяческих примерах, водил на выставки, покупал книжки — и таким образом у меня не оставалось никаких других привлекательных занятий, кроме рисования. Мне до сих пор кажется, что если так поступать практически с каждым ребенком, он будет рисовать. А легкость, уверенность, насмотренность — все это достигается только повторением. Не существует никаких технических проблем, которые ты не мог бы преодолеть. Только рисование, бесконечное и постоянное!
Внутри рисования существует множество областей — живопись, архитектура, графика, — но все это мне не очень нравилось. А вот книжка — из-за того, что чтение было вторым главным занятием в жизни, — привлекала меня невероятно. Этот идеал жизни как рисования книжки сформировался очень рано и остается со мной до сих пор.
[...] Я очень рано попала в газету «Комсомольская правда». Там выходила полоса для подростков под названием «Алый парус», где школьники писали о школьниках. Там я начала рисовать ту жизнь, которая была для меня естественна и органична. Я рисовала для себя и про себя — и это пользовалось фантастическим успехом: мне писали письма мешками, поскольку все узнавали себя в этих подростках. И продолжалось так довольно долго — поскольку время тогда шло куда медленней, чем теперь, и подростки менялись не так быстро. Подростки как мейнстрим моего рисования существуют очень давно — меня часто просили иллюстрировать книжки для подростков. Да и сейчас просят — только у меня ощущение, что подростки изменились, они совершенно другие, а я рисую, не попадая в сегодняшнюю жизнь.
[...] У меня нет подготовительного карандашного рисунка — я всегда рисую сразу, но зато делаю бесконечное количество вариантов. Вот рисую я, скажем, нагнувшегося человека — и меня все в нем устраивает, кроме того, как оттопырен его локоть; я начинаю снова — на сей раз мне нравится локоть, но не нравится нос; на третий раз, кажется, все хорошо — но тут клякса падает на ботинки, и все приходится повторять — и иногда так по пять-шесть раз. Конечно, в компьютерную эпоху можно все это механизировать и составлять рисунок, грубо говоря, из понравившихся кусков — иногда, очень редко, я так делаю, но не злоупотребляю.
Легкость есть: когда у тебя наконец получается, ты вообще не понимаешь, почему оно получилось — и возникает чувство, что это и не ты делаешь, а твоей рукой кто-то водит. Но чтобы добиться этого чувства, надо перелопатить гору вариантов — это действительно труд.

[...] когда я в детстве и юности ходила по музеям, всегда имела некоторую естественную наглость. Ты смотришь на ван Дейка и думаешь: «Ну и что? Поработать немного — и я так смогу!». В области, где ты ничего не понимаешь, и пиетета не испытываешь ни к чему — потому что не знаешь, насколько оно высоко. А вот в области, в которой ты начинаешь хоть что-то понимать, появляются авторитеты. Когда ты уже примерно представляешь, как это технически сделано — и попадаешь в волшебную лакуну, где не понимаешь: видишь, а повторить не можешь. Так что со временем к большим мастерам ты начинаешь заново относиться с необыкновенным почтением и уважением — но для этого надо пройти огромный этап отрицания. А потом они становятся как бы небом: прикрывают тебя сверху, светят тебе — и этого достаточно, поскольку ты всегда к ним можешь обратиться.

Отрывки, источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...