Saturday, July 29, 2017

Про старость и сострадание/ old age & compassion

Израильский художник Саша Галицкий занимается с пожилыми людьми резьбой по дереву.

Саша Галицкий: Старики очень зациклены на себе, и это нормально. Нужно как бы залезть в его ботинки. Представить, что ему просто для того, чтобы встать со стула, нужна определенная степень геройства — подготовиться к боли в коленях, потом почувствовать ее, потом преодолеть. Нужно осознать, что время стариков течет по-другому: для тебя встать и подойти к двери это полторы секунды, а для него — пятнадцать. В десять раз дольше, понимаешь? И если это осознать, будет больше шансов найти с ними общий язык.

— Чему ты у них научился?

Оптимизму, конечно. Это оптимистическая очень история — ты видишь, что люди доживают почти до ста лет и способны, насколько возможно, получать удовольствие от жизни. Стойкости какой-то научили. Они же пограничники, все эти ребята, такой отряд, который стоит на границе жизни и смерти.

— Получается, что они — наша последняя защита. И в этом смысле пожилые родители стоят бастионом между нами и той самой страшной чернотой. 

Ну да, именно. Я их так и воспринимаю, со всеми романтическими атрибутами пограничного отряда. Говорю им: «Ребята, вы молодцы». Потому что с ними я чувствую себя защищенным. И еще раз скажу — это очень оптимистичная история. Когда, несмотря на все потери, ты видишь такое приземленное, бытовое отношение к смерти, — как будто ехали вместе в автобусе, и человек просто сошел раньше тебя, на предыдущей остановке.
...мы вообще много шутим на эту тему. А если без шуток — есть люди, которые устают, есть люди, которые не хотят лечиться, они говорят: «Мы уже достаточно прожили». И вот этот героизм каждого, — а я считаю, что это героизм, — мне интересен. Психологическая встреча человека с болезнью, как люди ее принимают, как отодвигают…

отрывки; источник

*
Саша Галицкий:

Cтарики ценят привычное больше хорошего.
Почему старики, какие бы прекрасные условия мы им ни предлагали, все равно рвутся домой?
Ответ на самом деле очень прост — дома они чувствуют себя не такими старыми.

Их привычный, устоявшийся мир поддерживает в них иллюзию «молодости». Этот мир ровно такой, каким он был, пока они еще не постарели. Вот кресло такое же, и диван, и кровать практически не изменилась. И значит, можно и себя почувствовать прежним, не изменившимся. Надо только пореже смотреться в зеркало. Но стоит переехать на новое место, и иллюзия немедленно разрушится. Молодость окончательно уйдет, исчезнет — вместе с проданной квартирой или выброшенной на свалку мебелью.

Я не сторонник популярной идеи как можно быстрее перевозить стариков как можно ближе к себе. При постоянном, плотном общении близкие отношения со стариками создать сложнее. Постоянное близкое общение тяжело для нас. Но оно тяжело и для них, хотя мы обычно об этом не задумываемся. Ничто не напоминает старикам об их возрасте больше, чем выросшие дети. Если старики живут вместе с детьми или совсем рядом с ними, они ежедневно получают новые подтверждения собственной выключенности из жизни, устарелости. И сами выросшие дети, и весь их мир, в котором многое старикам непонятно, — все это постоянно напоминает пожилым родителям о том, что их время ушло, а сами они уже не соответствуют сегодняшней жизни.

Вот они и рвутся домой. Привычный мир, старая квартира — это мир, в котором старики намного меньше чувствуют себя стариками. И это им важнее, чем любые замечательные условия, которые вы можете им предложить. Старая квартира ассоциируется у них с молодостью. Новые прекрасные условия ассоциируются со старостью. И они будут держаться за молодость до последнего.

Ну и как им тогда помогать, если переезжать из привычного в хорошее они явно не собираются?
Да очень просто. Даже в те стародавние времена, когда компьютеры были большими — помогать на расстоянии было можно, хотя и трудно. А уж сейчас-то так вообще без проблем. Полно сайтов, которые позволяют заказать любой сервис из любой точки по любому адресу — ремонт, уборку, да что угодно. Все, что для этого нужно, — это чтобы родители доверяли вам достаточно, чтобы о помощи попросить.

источник

*
Чтобы не переступить этот рубеж самообладания и не потерять присутствие духа и выдержку, я выработал для себя четыре основных правила общения со стариками.

Правило первое.
Никогда не пытайтесь «улучшить» стариков. Не пытайтесь переубедить их, заставить их изменить свои взгляды, уговорить вести здоровый образ жизни или просто поменять привычки. Даже если эти привычки вас сильно раздражают.

Улучшить их невозможно. Возможно только без толку потратить на это море сил и энергии. Пожилой человек не в силах изменить в себе практически ничего.

Самое главное, что делает старика стариком — это отсутствие пластичности, гибкости. Физической тоже. Но психологической в еще большей степени. Старики являются стариками потому, что неспособны больше развиваться, меняться. И не надо их заставлять. Наше самое главное испытание в общении с пожилыми родителями — это научиться их любить (или хотя бы как минимум терпеть) такими, какие они есть, а не такими, какими мы хотели, чтобы они были.

Правило второе.
Для общения с пожилыми людьми необходимо вырастить внутри себя такую циничную чешую, которая позволит нам минимизировать наши личные потери, сэкономит силы и сохранит нам здоровье. Если мы хотим обладать возможностью помогать старикам, надо обязательно научиться держать дистанцию.

Если мы хотим оставаться нужными своим близким — важно не пораниться об них самому. Не бойтесь поверхностного, неглубокого общения. Старайтесь по мере возможности избегать тем, которые для вас болезненны или просто эмоционально сложны. А если уж такая тема возникает, не включайтесь на полную, сохраняйте дистанцию.

И самое главное, ни в коем случае не пытайтесь отстаивать свою точку зрения, если она по каким-то причинам отвергается родителями. Не согласны с вами — и слава Богу. Меняем тему.

Но если уж подставились и все-таки случайно поранились, ни в коем случае этого не показывайте. И не демонстрируйте обиды. Иначе съедят с потрохами. Тут действует (не поверите!) какое-то древнее, первобытное чувство запаха крови. Как только в споре с вами родитель почувствует, что его слова достигают своей цели — агрессия с его стороны усилится. Почему? Не знаю. Закон.
Не показывайте что поранились. Быстрее заживёт.

Правило третье.
Ну это такая игра. Правила — простые. Надо «принимать» отрицательную энергию, направленную на нас в виде незаслуженных обид, бессмысленных нравоучений и прочих неприятностей и огорчений, быстренько менять этой энергии знак минус на плюс и возвращать ее обратно уже в виде энергии положительной.
Звучит сложнее, чем сделать.
Объясняю. Допустим, старики нас вызывают на скандал. В этот момент просто необходимо увидеть в своём старом сопернике не хитроумного оппонента, сильного противника и агрессивного соперника — а старого, немощного, больного и беспомощного человека. В принципе как раз того, кем он на самом-то деле и является.

Конечно, не ответить на агрессию родителей трудно. Почти невозможно. Но трудно (внимание!) только первые полсекунды. И если в эти полсекунды удержаться от справедливого гнева и, наоборот (бумеранг!) ответить энергией положительной — то начиная уже со второй полсекунды нам становится намного легче. Легче потому, что не поддались.
Как ответить по-другому? Конкретно — смех в ответ. Или неожиданный перевод темы на что-то другое. Или не услышали. Или промолчали. Любыми путями. Не поддаться. Удержать ситуацию. Мы как бы даже и не слышим обвинений, претензий и прочих напраслин.
Мы все время помним главное. Противников у нас нет — есть близкие нам старые люди. Не на кого тут обижаться.

Кстати, тут необходимо небольшое дополнение. Никогда и ни от чего мы не устаем так сильно при общении с пожилыми, как от моментов натуральной, искренней ярости и искреннего раздражения. Когда научитесь не раздражаться и избегать скандалов, то уставать от общения со стариками станете гораздо меньше. Проверено.

И четвёртое правило.
Это даже не правило, а такая заповедь или даже превышающий все три предыдущих правила закон. Смеющийся старик неопасен. С помощью шутки — любой, даже не самой удачной — можно разрядить почти любую опасную ситуацию, возникающую в общении с пожилым человеком.

Если вы думаете, что смех в общении со стариками не важен, то вы ничего в этой жизни не поняли. Шутка — это незаменимый способ бесконфликтного межвозрастного общения. Смех обезоруживает. Причем особенно хорошо, как ни странно, работают шутки грубые. Старики их очень любят и абсолютно не стесняются.

источник

*
Старость — самая заразная болезнь на свете. Больны старостью мы все, без исключения. Дело только в стадиях.
Родители находятся на более поздних стадиях этой болезни, а мы — на более ранних. Вот и вся разница. Вопрос времени.
Надо увидеть в пожилых родителях без пяти минут себя. От этого становится страшно, но легче. Просто напоминайте себе, что общение со стариками — это в каком-то смысле общение с нами самими, сострадание и любовь к ним — это любовь к нам самим, таким, какими мы станем через пару десятков лет.

— С подругой разговаривала по телефону. Та спрашивает, чем я занимаюсь. Отвечаю: ухаживаю за старухой. Бесплатно. В кино ее вожу, в театр, развлекаю, книжки читаю, убираю, готовлю.
— За какой старухой?!
— За собой.

Сострадание — кстати, это не жалость. Жалость — обидное чувство; старики её очень быстро распознают и реагируют плохо. Жалось унижает их достоинство.

У меня был когда-то такой классный знакомый дед Пинхас. На вопрос «Как здоровье?» Пинхас всегда отвечал громко и ясно: «Не жалуюсь!» И добавлял вполголоса: «Если буду жаловаться, легче же не станет

Чтобы испытать к ним сострадание, достаточно просто понять, КАК они живут. Я часто думаю, что старики вообще-то мало чем отличаются от солдат на передовой. «До смерти четыре шага» — это их ежедневное, будничное состояние. Из солдат при этом хоть кто-то да выживет, пусть чудом, но вернется домой. А из стариков не выживет никто, ни один. Вот и все отличие.

В израильских домах престарелых на столах у дежурных рядом с телефоном лежат длинные списки. Каждое утро дежурные обзванивают жильцов дома по этим спискам, ждут ответа и говорят только одну фразу: «Доброе утро!» И вешают трубку и помечают фамилию зелёным маркером. У дежурных всегда есть еще один маркер наготове — красный. И запасные ключи от дверей. Все прекрасно понимают смысл этих звонков, просто об этом не говорят. Не принято.

— Я теперь точно знаю, что такое счастье! — сообщает мне 83-летний Давид. — Счастье — это когда вечером идёшь спокойно спать, а утром просыпаешься уже мёртвым!
И это тоже не шутка. Они действительно так считают. Потому что жизнь для большинства из них — это постоянные физические мучения, а смерть — опасность еще больших мучений, с которыми может быть связан уход из этого мира. И вот когда это все понимаешь, то сострадание приходит легко, само собой. Но только помогает ли это? Дает ли это силы их терпеть? Не знаю, как вам, а мне не очень.

Пошел уже второй десяток лет моего ежедневного общения со стариками, и ничего, справляюсь. Но все равно те слова, которые я мысленно повторяю про себя на каждом уроке, чтобы не сорваться на кого-нибудь из них, — это по большей части слова матерные. И я точно знаю, что как бы я ни хорохорился, в один прекрасный день они-таки сведут меня с ума.

Но у меня есть ноу-хау, которое я использую ежедневно и очень вам рекомендую. Это принцип «не сегодня».
Я говорю себе следующее: да, это безумно, невозможно, невыносимо — слушать то, что ты мне говоришь. Невозможно повторять тебе бесконечно то, что я повторяю, и доказывать то, что я пытаюсь доказать, и оправдываться, и еще много чего, и когда-нибудь ты все-таки сведёшь меня с ума.
Но это будет не сегодня. Не сегодня — и всё! А сегодня я буду тебе улыбаться, чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля, я построю внутри себя непробиваемую стену, о которую будут разбиваться все твои упрёки, я не буду даже задумываться всерьёз о том, что ты говоришь мне, по возможности даже не буду вникать во всё, что я слышу, и тем более обижаться на тебя.

источник
*
Получить удовольствие от общения со стариками практически невозможно. Мне лично при встрече первым делом хотелось вежливо сказать родителю: «Знаешь папа, ты оставайся здесь — а я пойду нах-й».

Это не значит, что родителей мы не любим. Любим. Но уж слишком много препятствий мешают получать удовольствие от общения с ними. Главное — это зависимость. Ну, просто некуда от пожилых родителей деться, некуда деться от необходимости общения с ними — не по желанию, а по обязанности.
Эту вынужденную привязанность друг к другу они ощущают ровно также, как и мы. И обычно считают, что не будь они нашими родителями, мы бы с ними вообще дела не имели.
Неважно, правда это или нет. Они в этом уверены, уверены в том, что мы общаемся с ними только для очистки собственной совести. Для «галочки».
Это я к чему? Это я к тому, что и они вообще-то в большинстве случаев от общения с нами тоже удовольствие получают не огромное. А то и вовсе никакого.

На самом деле удовольствие от общения с пожилыми родителями — огромная редкость, исключение из правила, почти невероятная удача.
нельзя ни на секунду забывать, что они нам не друзья.
Мы никогда не сможем понять их так, как мы понимаем своих друзей. И они также не смогут понять нас. Это факт.

Пожилые родители нам — пожилые родители. Это предельно специфический, особый вид взаимоотношений, построенный на необходимости общения, и по самой своей сути являющийся не удовольствием, а испытанием. Испытанием на нашу способность помогать им, любить их, уважать их, такими какие они есть, а не такими, какими мы всем сердцем, очень сильно хотели бы, чтобы они были.

Единственный доступный способ получать удовольствие общения со стариками заключается в том, чтобы научиться это испытание ценить.

источник

*
Они экономят потому, что попросту не знают, сколько денег им еще потребуется. Они не знают, когда умрут.
Очень-очень плохо, если деньги заканчиваются у человека раньше, чем жизненные силы.
Старики скаредничают, экономят и крохоборствуют потому, что деньги для них — единственная возможность повлиять на собственные житейские обстоятельства.

Просто посмотрите на ситуацию их глазами и вы все поймете. Устроиться на работу они не могут. Заработать не могут. Быть обузой собственным детям могут, но очень не хотят. Стать обузой — это вообще полный крах всех иллюзий в конце старческой жизни.

Короче, неоткуда им денег взять. А без денег они совсем не могут. Вообще. Потому что старость — дорогое удовольствие. Таблетки и лекарства нужны постоянно для всех систем. А слуховой аппарат? А зубы? А глаза полечить?
Без посторонней помощи их физическое существование становится невозможным. А помощь эту можно только купить.
А вы говорите «почему они постоянно экономят»? Потому что страшно.

источник

*
Они, всю жизнь полагающиеся только на себя, из-за нарушения зрения, слуха, памяти и (главное!) от страха стать беспомощными, стали нервными и недовольными. Почему они боятся? Да потому что не верят, что окружающие будут о них так же хорошо заботиться, они больше всего боятся стать обузой. А от чего такие мысли? А от того, что с течением жизни не научились доверять людям. И ещё от того, что не уверены в себе, что их можно любить, а значит переживать за них и о них заботиться.

Помните про их внутренний страх перед переменами, которые с ними происходят. Они-то всё это видят, хоть и не признают, и происходящее их пугает.

Недостаточно ориентированные люди не доверяют безоговорочно никому. Они боятся, что если покажут и выскажут свои настоящие эмоции, то никто их не будет слушать, потому что они себя чувствуют ненужными, ничего не стоящими. У большинства чувство одиночества и горечь.

источник

*
см. также

Monday, July 24, 2017

старик — это тот, кто живет с постоянной болью/ old people in Russia

Социолог Дмитрий Рогозин прочитал в казанском центре современной культуры «Смена» лекцию «Старикам тут место: Социальное осмысление старения».
Дмитрий Рогозин, кандидат социологических наук, заведующий Лабораторией методологии социальных исследований Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС, преподаватель факультета социальных наук МВШСЭН, старший научный сотрудник Института социологии РАН

Так сложилось, что старики у нас — «невидимые» люди: их «нет» на улице, мы часто не замечаем их дома, и единственное, что может сделать социолог, — просто показать, о чем они говорят и думают, как выглядят.
В прошлом году стартовал наш проект с геронтологами*.
[* В 2016 году Российский научно-клинический геронтологический центр, РАНХиГС и Фонд Тимченко совместно с ведущими медицинскими институтами провели исследование «100-летний гражданин», чтобы изучить состояние здоровья и биографии долгожителей.]
Социальная защита дала нам список москвичей, которым исполнилось 100 лет. Мы приходили к ним домой и сначала жутко комплексовали, потому что в нашем сознании даже 80-летние кажутся довольно пожилыми. Но когда одна старушка 102-х лет сказала: «С этими подростками лучше не разговаривайте, они пусть созреют сначала, забудут о своих флиртах и подумают о насущном, о смерти», — у меня тут же переменилась оптика.

В среднем наши разговоры со стариками длились около трех-четырех часов.
Мы начали в Москве, затем поехали в Астрахань, Челябинскую область, Хакасию. Там ситуация хуже: люди никуда не выходят, опускают руки и не хотят разговаривать ни со знакомыми, ни тем более с незнакомыми людьми. Поэтому мы снизили в этих городах рамку и разговаривали с людьми 90+.

С какого возраста начинается старость? Пожалуй, старик — это тот, кто живет с постоянной болью: «Если я просыпаюсь, и у меня что-то болит, то я счастлив: значит, я жив». Впрочем, не стоит к ним относиться как к инвалидам, старость — не инвалидность. Конечно, те, кому 90 лет или старше, нуждаются в уходе, поэтому у них есть сиделка или кто-то из родственников, кто жертвует своей личной жизнью. Часто кто-то из внучек живет с бабушкой, тем самым продлевая ее жизнь.

Люди попадаются разные. С некоторыми становится некомфортно, появляется чувство, что что-то не так: кто-то привирает, кто-то рассказывает неприятные истории. Думаю, есть много стариков, которые могут и должны вызывать неприязнь. Художник Саша Галицкий написал книгу «Мама, не горюй!» для людей среднего возраста, которые хотят выжить со стариками. Саша ведет кружок резьбы по дереву в израильском доме престарелых. Он признается, что его тоже нередко бесят старики, что иногда он просто кричит матом минут 15, потому что иначе невозможно. А еще Саша Галицкий говорит, что нам чрезвычайно сложно общаться с родными, особенно если это папа или мама, которые всегда нас опекали, а теперь роли поменялись. Поэтому с другими стариками легче.

Материал, который на нас обрушился, гораздо больше того, что можно выразить словами. Это остановило нас от теоретических обобщений: судьба каждого человека уникальна и завораживает драматизмом. Телеграфно расскажу одну историю: девушка влюбляется в молодого человека, он из еврейской семьи, учится на историческом и любит ее. Она уезжает к бабушке в Ригу, там встречает морячка, который ее покоряет. Он от нее вскоре уходит, а она от него рожает ребенка, выходит замуж за другого. В 70 лет тот, с исторического, ее находит: она живет в Иваново, у нее второй брак, опять неудачный. А он так и не женился, сделал фантастическую карьеру в Германии. Искал, добивался ее и нашел через ФСБ. Сначала они разговаривают по телефону, потом он к ней едет, но уже в Москве умирает. Это так душеспасительно рассказано, здесь нет того, что было бы у молодой [? обобщ.]: «Я такая дура, погубила себя». Она не может так сказать, потому что у нее есть другая целая жизнь. И она все это рассказывает спокойно, ровно, а ты сидишь и ревешь.

Старики почти не дают советов, их советы исходят из рассказа — такая всепоглощающая толерантность. С ними можно говорить о чем угодно.

В процессе работы мы столкнулись с феноменом, который назвали объективацией старости: мы воспринимаем нашу помощь пожилым людям таким образом, что готовы заботиться исключительно о теле старика: приобрести лекарства, принести продукты, купить памперсы. Из-за этого у нас много одиноких пожилых людей даже в полных семьях. Ситуация усугубляется тем, что если человеку за 90, то он часто уже не может смотреть телевизор, читать и слушать, поэтому у него есть дополнительная потребность в общении.

Меня поразил пример с одной старушкой. Она довольно подвижная, но, конечно, у нее может закружиться голова, она может упасть. В квартире тем не менее она сама хлопотала на кухне. У нее есть сиделка, родственники, она живет в престижном районе Москвы. Все было хорошо, я расспрашивал ее о жизни и мимоходом спросил, когда она в последний раз выходила на улицу. Оказалось, она уже десять лет сидит дома. Никому из ее окружения не пришло в голову, что ей нужно выходить. Это показывает, как все мы относимся к старости. В какой-то степени наше отношение отражает этот жуткий канцелярит, которым любят бравировать наши чиновники, — «возраст дожития». А главное, мы все не умеем разговаривать со стариками.

Я начал спрашивать у родственников — почему? Типичный ответ: а чего, мол, разговаривать? Она одно и то же говорит: «Я сделала два аборта, убила двух сыновей, схоронила их», — и опять по кругу об этом. На самом деле это нужно проговаривать, ведь она хочет этим поделиться. Но у родственников возникает неприятие, раздражение, запускается эта чисто российская культурная норма — не надо рассказывать в пятый раз. Так в семьях не возникает ситуации, в которой можно поделиться личной историей, хотя для этого есть все условия. Одно из них — элементы активизации памяти, разбросанные по всей квартире. Какая-нибудь завалявшаяся фотография вызывает очень большой нарратив. Например, мы расспрашиваем старушек от 70-ти лет об изменении гардероба. И вот какая-то бабушка достает прекрасно сохранившееся нижнее белье и демонстрирует изменение стиля в течение нескольких десятилетий. Кстати, часто старики думают: «Зачем мне мыться, одеваться, если я все равно никуда не хожу?» Средний гардероб 90-летнего человека не обновлялся 20 лет. Хотя деньги есть.

Еще меня удивило, что в домах стариков почти нет книг. Однажды я разговаривал с женщиной, которой около ста лет, на фоне ее огромной библиотеки. В какой-то момент она с болью провела рукой по книгам и сказала, что не может читать, что знает все эти корешки, потому что работала библиотекарем, но теперь хочет все это отдать. И тут она сказала, что ей недавно прислали книгу и это было огромное счастье. Она протянула мне Евангелие, там был крупный и жирный шрифт. И я понял, что весь наш книжный мир сам отдалил пожилых от чтения. Выходит, это не они замыкаются и не хотят жить, а мы сами отрезаем их от доступной среды. Сразу думаешь о планшете, там можно поменять шрифт. Но я не видел 90-летних, которые орудовали бы планшетом.

Главная проблема не в том, что наши старики нищие или недостаточно обслуживаются медициной, хотя все это присутствует, а в том, что они тотально одиноки. Старики, как и мы все, нуждаются в простом разговоре. Важно, чтобы рядом была не просто сиделка, которая получает деньги и уходит, а кто-то, кто понимает, что любовь определяется не словами о правильном и должном, а иронией и смехом, может быть, иногда криками и руганью. Как ни странно, многие старики жалуются, что им не с кем поругаться, все их воспринимают чрезвычайно серьезно, особенно если у них квартира на Тверской.

Память стариков избирательна. Они забывают вчерашний день, зато детально вспоминают, как к ним обращался отец, какую рубашку он носил. У стариков нам можно поучиться одной удивительной вещи, мы назвали ее «нелинейным восприятием времени». Как правило, когда старики начинают говорить то о прошлом, то о настоящем, постоянно перескакивая, мы это списываем на деменцию. На самом деле у них события, которые произошли 40 лет назад, и события, которые были вчера или позавчера, находятся на одной временной шкале. Это другое представление о реальности. Все мы до сих пор тянем на себе лямку линейного восприятия жизни. Когда начинаешь говорить со стариками, понимаешь, что эта линейность ложная, предзаданная нам социальными отношениями. В разговоре с ними осознаешь, что нет разницы между личной жизнью и публичной, между работой и любовными отношениями.

Старики обо всем говорят напрямую. Они откровенно рассказывают о самых темных сторонах жизни — изменах, абортах, предательствах. Причем разговор этот построен не на обвинениях, как у 40-летних. У пожилых людей возникает отстраненность от ситуации и возможность переживать свою жизнь как настоящую драму.

Старики помогают нам понять самих себя. Мы бежим по миру, пытаясь построить успешную карьеру, гоняясь за собственной влюбленностью, создавая дополнительные условия своим детям, и не замечаем, что все это — не главное. В разговорах со стариками поражает, что они всерьез задаются вопросами «Кто я такой?» и «Для чего я живу?». Причем эти вопросы более актуальны для людей верующих. Для себя я это объясняю тем, что вера дает описание и язык, чтобы говорить о смерти.

Важнейший элемент разговора о старости — тема смерти. Где-то после 60-ти мысли об этом приходят регулярно практически всем. А если человеку 90, то он фактически живет со смертью. Когда у старика ушедших гораздо больше, чем оставшихся, то размышления о смерти становятся актуальными и позволяют осознавать эту жизнь.

Мы обычно безответственно подходим к своей смерти, в лучшем случае собираем деньги. А в Румынии или Польше можно зайти на кладбище и увидеть памятники с открытыми датами.

Смерть — одна из самых непопулярных и сложных тем. Причем к разговору о смерти не готовы не старики, а мы сами.
[...] интересовались, думают ли они о своей смерти, часто или редко. 80% людей отвечали положительно. Мы начали смотреть, что не так с 20%, и оказалось, что эти 80% и 20% не отличаются друг от друга ни полом, ни возрастом, ни образованием — а в итоге и даже состоянием здоровья, хотя это была хорошая гипотеза. Оказалось, что к разговору о смерти был в первую очередь не готов интервьюер.

Я спрашиваю у стариков, когда они говорили о смерти с родственниками, и они обычно отвечают, что никогда, потому что как только они начинают об этом говорить, им сразу заявляют, что они проживут еще долго. Это приводит к катастрофической вещи — тотальному одиночеству.

В исследованиях о смерти говорится, что человек сначала умирает социально — отказывается от жизни, а потом тело уходит физически. Наше сознание гораздо мощнее тела, и единственное, чем мы можем его раскрутить, добавить топлива, — это общение. В возрасте прекращение жизни больше обусловлено внешними факторами.

Есть те, кто с тоской говорят о жизни: «Устал, поживите с мое, я не знаю, зачем живу». Такие люди быстро уходят. Уже около трети людей, с которыми мы поговорили, нет в живых.

И религия здесь не панацея. Встречаются люди, которые говорят о своем принципиальном атеизме, но если 90-летний человек [а не 90-летний?] несколько раз сталкивался с необъяснимыми явлениями, влияющими на его жизнь, он невольно начинает думать: «Наверное, что-то есть». Если говорить о чистой религиозности, то люди старше 80-ти лет от этого отрезаны. Ни одна из церквей не практикует надомную работу. Поэтому даже если в прошлом они регулярно посещали храм, то теперь становятся самовольными верующими.

Некоторые старики умеют смеяться над собой и рассказывать анекдоты на грани фола, снимающие звериную серьезность.

Как ни странно, интимность, сексуальность — это прежде всего разговор, и разговаривать об этом мы учимся только с возрастом. Человек с ограничениями резче чувствует свою телесность. Я хорошо помню рассветы, когда я болел и меня душил кашель. У стариков по тому же принципу ярче проявляются другие органы чувств. А сексуальность — в голове, и старикам удается сделать эту картинку настолько яркой, что все прошлые «подвиги» блекнут перед ней.

В России тема сексуальности, как и смерти, табуирована. Причем настолько, что даже странно предполагать, чтобы у старика были хоть какие-то фантазии об этом. На Западе в домах престарелых проектируются специальные комнаты для интимности, и если интимность приводит к созданию пары, то люди переводятся в совместную комнату. Проявление сексуальности всячески поддерживается, поскольку это поднимает самооценку и улучшает восприятие жизни. У нас же на одной конференции, посвященной ситуации с домами престарелых, выступил психолог, который описал проблему так: безумные старики совершенно вульгарным образом пристают к персоналу, невозможно работать. Медсестры это подтвердили, сказали, что их надо изолировать.

Я был в наших домах престарелых. Это ад, нечто невообразимое. Обшарпанные или в лучшем случае окрашенные в более-менее желтый цвет стены. В одной палате восемь человек, личное пространство — тумбочка. У всех разная степень деменции, постоянные стоны и крики. Экономия на памперсах, жуткий запах. Настоящий лагерь, откуда хочется сбежать. Ситуация усугубляется тем, что люди, которые там находятся, это уже приняли, не считают это ненормальным, а видят в этом естественную среду и думают, что заслужили там находиться.

Любители канцеляритов говорят о непрерывном образовании. На самом деле после 35 лет лишь единицы способны воспринимать что-то новое. Поэтому мы задали аудитории 50+ два вопроса: способны ли учиться люди их возраста и способны ли учиться они сами. Мало людей отвечали отрицательно. Но многие говорили, что это никому не надо. Есть представление, что старость, пенсия — время отдыха: вы поработали на страну, теперь пришло время отдыхать. Невостребованность блокирует обучение. На самом деле потребность в обучении и реальные способности в старости никуда не уходят. Даже если с возрастом ручная работа становится недоступна, остается навык, есть что передать.

Кстати, ценность ручного труда у стариков просто фантастическая. Сегодня кажется, что лучшая карьера современного рабочего — перестать быть рабочим, получить высшее образование и куда-то уйти. А у пожилых есть много историй, когда люди с высшим образованием переходили на рабочие специальности, это была социальная норма: рабочий в советское время получал больше начальников.

Образование действительно непрерывно, но не потому, что наше правительство издало очередной указ, а потому, что это человеческая потребность. И у стариков она подавлена социальной средой, часть которой — мы сами.

Есть такой миф: здоровая старость — на свежем воздухе. Сейчас это не так. Старость, как ни странно, здоровее в мегаполисах: там есть уход, лекарства. В Москве 90-летние получают приличную пенсию, у них часто хорошая жилплощадь. К таким бабушкам большой интерес со стороны родственников — если близких нет, то всегда находятся дальние, которые интересуются их судьбой.

Другой миф — о том, что долго живут те, кто занимается физкультурой. Когда мы разговариваем с долгожителями, выясняется, что многим из них поставлен очень плохой диагноз в детстве, им тогда говорили, дай бог лет до 25 дожить. Долго живут не те, кто здоров, а те, кто умеет жить со своей болью. Боль позволяет быть внимательнее к своему телу.

отрывки; источник: 90+: почему с пожилыми можно и нужно говорить о смерти, сексе и образовании

Базовое чувство у меня — Weltschmerz, мировая скорбь. Сиоран (Чоран)/ Cioran (1911-1995)

Сиоран (Эмиль Мишель Чоран) [Emil Michel Cioran] (1911-1995) родился 8 апреля 1911 года в деревне Рэшина-ри близ Сибиу [Rășinari, Szeben County, в то время – часть Австро-Венгерской империи] в семье православного священника. Вероятно, именно это обстоятельство и повлияло в первую очередь на то, что в дальнейшем Эмиль стал убежденным атеистом.


Образование он получил сначала в средней школе, а затем на философском факультете Бухарестского университета. Во время учебы наибольший интерес проявлял к наследию Кьеркегора, Зиммеля, Бергсона, Ницше. Как правило, Сиорану импонировали философы, которые одновременно были хорошими писателями. Зиммель [Georg Simmel (1858 – 1918), немецкий социолог, философ, критик], по его словам, писал просто замечательно, причем отличался необыкновенно ясным, прозрачным языком, «что с немцами случается крайне редко». По этой же причине он высоко ценил Бергсона, который тоже был «настоящим писателем» (единственный его упрек в адрес Бергсона – тот мало внимания уделял трагичности существования).

В сознании самого Сиорана ощущение трагичности жизни было центральным с самых ранних лет.
На формирование его пессимистического мировосприятия повлияло множество факторов. Прежде всего — раннее знакомство со смертью. В родительском доме Сиорана был сад, расположенный рядом с кладбищем, и в детстве будущий философ дружил с могильщиком. Вспоминая об этом, он отмечал, что детские годы, проведенные по соседству с кладбищем, ранний непосредственный контакт со смертью, должно быть, незаметно оказали на него сильное влияние:
«Когда я был молодым, я думал о смерти не переставая. Это было какое-то наваждение: я думал о ней даже за едой. Буквально вся моя жизнь протекала под знаком смерти. Со временем эта мысль ослабла, но так и не покинула меня. Она перестала быть мыслью, но осталась моим наваждением. Именно из-за этой мысли о смерти, с одной стороны освобождавшей меня, а с другой — парализовавшей, я не стал приобретать никакой профессии. Когда все время думаешь о смерти, нельзя иметь профессию. Поэтому-то я и стал жить так, как жил, — на обочине, подобно паразиту».

Может быть, поэтому Сиоран считал, что в философии есть только одна заслуживающая внимания проблема — это проблема смерти — и что рассуждать о чем-то другом — значит терять время. Поэтому и в литературе его единомышленниками и учителями оказывались именно те писатели прошлого, у которых взгляды на эти вещи более или менее совпадали с его собственными.
«Лукреций, Боссюэ*, Бодлер — кто лучше, чем они, понял плоть, понял все, что есть в ней гнилостного, ужасного, скандального, эфемерного?»
[*Жак Бенинь Боссюэ/ Jacques-Bénigne Bossuet (1627 — 1704) — французский проповедник, теолог, писатель; блестящий оратор и стилист.]

Другим моментом, добавившим мрачных красок в мировосприятие философа, стало его собственное физическое нездоровье и связанные с ним страдания, о которых он говорит очень часто. Физическая боль настолько ассоциируется у Сиорана с жизнью, что он готов признать, что не жил в тот день, когда не страдал. И здесь он тоже призывает в учителя и сообщники мыслителей и литераторов, о которых известно, что они страдали: «Паскаль, Достоевский, Ницше, Бодлер — все, кого я ощущаю близкими мне людьми, были людьми больными».

В числе мучивших его недугов Сиоран выделяет бессонницу и, деля все человечество на две части — на тех, кто подвержен этой напасти, и тех, кто спит спокойным сном, — превращает ее если не в философскую категорию, то, уж точно, в мощный инструмент познания: «Не так уж плохо намучиться в молодости от бессонницы, потому что это открывает вам глаза. Это чрезвычайно болезненный опыт, настоящая катастрофа. Зато она позволяет вам понять некоторые вещи, недоступные другим: бессонница выводит вас за пределы всего живого, за пределы человечества».
Кроме того, Сиоран с ранних лет мучили сильные боли в ногах, то ли ревматического, то ли нервного происхождения. А еще постоянные, редко отпускавшие его простуды. И ощущение тоски, всеобъемлющей тоски, сопровождавшей его и в Берлине, и в Дрездене, и потом в Париже.
(Говорят, мать Чорана в 1935 году признавалась ему, что если бы она заранее знала, каким несчастным будет её сын – она бы сделала аборт. - см. статью).

В то же время, истинной причиной пессимистических настроений порой бывает отчаянная любовь к жизни. Сиоран признавался своему дневнику: «Моя тайна — безумное жизнелюбие». Или писал: «Мы все находимся в аду, где каждое мгновение является чудом». Вспоминается Лермонтов, «русский Байрон», которого, кстати, Сиоран ставил гораздо выше Байрона английского: «Страшно подумать, что настанет день, когда я не смогу сказать: я! При этой мысли весь мир есть ни что иное, как ком грязи»*.

[*Из письма М. Ю. Лермонтова к М.А. Лопухиной, 2 сентября 1832 г.:

«Прощайте же, прощайте, — я не совсем хорошо себя чувствую: счастливый сон, божественный сон испортил мне весь день... не могу ни говорить, ни читать, ни писать. Странная вещь эти сны! оборотная сторона жизни, часто более приятная, нежели реальность... ибо я отнюдь не разделяю мнения тех, кто говорит, будто жизнь всего только сон; я вполне осязательно чувствую ее реальность, ее манящую пустоту! Я никогда не смогу отрешиться от нее настолько, чтобы от всего сердца презирать ее, ибо жизнь моя — я сам, тот, кто говорит с вами, — и кто через мгновение может превратиться в ничто, в одно имя, то есть опять-таки в ничто. Бог знает, будет ли существовать это «я» после жизни! Страшно подумать, что наступит день, когда не сможешь сказать: Я! При этой мысли вселенная есть только комок грязи».]

Из интервью Сиорана: «В молодости я очень сильно ощущал свою близость к романтизму, особенно немецкому. Даже и сейчас я не могу сказать, что я окончательно отошел от него. Базовое чувство у меня — Weltschmerz, мировая скорбь, от которой я так и не излечился. В значительной части и моя любовь к русской литературе объясняется во многом именно ею. Это литература, которая оказала на меня самое сильное воздействие. Особенно то, что в историях литературы называется русским байронизмом. Потому что распространяемый их влиянием Байрон оказался более интересным в России, чем в Англии. И вот ближе всего мне эти байронические русские герои, из-за чего я, собственно, и не чувствую себя западным европейцем: здесь ведь многое зависит от географии, от корней. Что-то есть в этом. А из всех персонажей Достоевского, как мне представляется, я больше всего восхищаюсь Ставрогиным и лучше всего его понимаю. Это же ведь типичный романтический персонаж, которого снедает тоска».
[// Веничка Ерофеев: Я знаю лучше, чем вы, что «мировая скорбь» — не фикция, пущенная в оборот старыми литераторами, потому что я сам ношу ее в себе и знаю, что это такое, и не хочу этого скрывать.]

Для многих противоядием от пессимизма может служить религия. Но ее Сиоран утратил достаточно рано.
В известной степени от мрачных мыслей спасает благополучное состояние дел в обществе и вера в прогресс. Но в Румынии — периферийной европейской стране, отсталой, аграрной и к тому же балканской — дела испокон веков шли плохо. А крах парламентаризма 1920-е гг. и обнаружившаяся слабость либерально-демократического режима укрепили у ее граждан, особенно у интеллигенции, комплекс национальной неполноценности. Чувство стыда за родную страну и ощущение собственной беспомощности сделали тогда многих юных пылких румын чувствительными к националистической риторике, заставили их мечтать о построении справедливого нового общества на советский манер, о железной дисциплине, о национальном возрождении, наподобие немецкого.

В те годы слегка закружилась голова и у будущего французского философа. Чоран на какое-то время сделался адептом реакционного националистического движения, известного под названием «Железная гвардия». С ним он связывал надежду на преодоление коллективной румынской апатии и безответственности, надежду на национальную революцию, способную превратить страну «из фикции в нечто реальное». В ту пору Чоран восхищался Лениным, социалистической индустриализацией и, оказавшись (по гумбольдтовской стипендии) в Берлинском университете в 1933-1935 гг., не преминул одобрительно отозваться о политике Гитлера, выводившего тогда Германию из разрухи. (В одном из частных писем Чоран называет себя «гитлеристом»).
Пытаясь теоретически обосновать необходимость для Румынии диктатуры, Чоран писал: «Вполне очевидно, что с субъективной точки зрения каждый из нас предпочел бы жить во Франции, а не в Германии и не в России... Но когда речь идет о нашей судьбе и о нашей миссии, нужно уметь отказываться от своей свободы, которая, будучи благостной сегодня, может оказаться губительной для нас завтра».

Однако следует помнить, что в ту пору все преступления нацизма еще только ждали своего часа и обо всех чудовищных издержках национализма и диктатуры можно было только догадываться. Поэтому пусть бросает камни в юного, темпераментного и патриотически настроенного румына 1930-х гг. тот, кто ни разу не ошибался в своем политическом выборе и в своих кумирах.

Интересно, что по возвращении из Германии Чоран попал в армию, но если раньше ему очень нравилась формула «молодежь в униформе», то сам он в униформе почувствовал себя весьма неуютно и предпочел от неё как можно скорее избавиться.

В 1936-м, вернувшись из Берлина, Чоран в течение года преподает философию в средней школе (Andrei Șaguna high school in Brașov).

Развитие событий, как в Румынии, так и во всем мире, очень скоро помогло начинающему философу понять, что его мечта о могучей «Румынии с населением, равным по численности населению Китая, и с судьбой, подобной судьбе Франции», так и останется мечтой. Окончательное разочарование в румынах, да и вообще в людях, еще больше усилило пессимизм философа, о котором он поведал читателям на страницах своих сочинений с красноречивыми названиями:
«На вершинах отчаяния» (1934),
«Книга иллюзий» (1936),
«Слезы и святые» (1937),
«Сумерки мыслей» (1938).
Все эти произведения были написаны на румынском языке. Позднее, уже в Париже, Чоран написал по-румынски еще одну книгу — «Молитвенник побежденных» (1944).

Во Францию Чоран попал в 1937 году, получив стипендию (Французского института в Бухаресте) для завершения философского образования. Он выбрал тему диссертации: собирался писать о Ницше.
Однако в Париже планы 26-летнего Эмиля существенно изменились. Выше уже приводилось его высказывание о выборе «обочины».
И вот, Чоран забросил университетские штудии, купил велосипед, сел на него и за год исколесил всю Францию. Подобное нарушение академической дисциплины, впрочем, не имело негативных последствий. Даже напротив — молодой человек излечился от бессонницы. С довольствия будущего философа не сняли, и он худо-бедно продолжил свое существование в стране, которая, в отличие от неразумных стран-доноров вроде Румынии или России, безрассудно распыляющих свои интеллектуальные сокровища, с буржуазной рачительностью прибирает таланты к рукам.
Франции не пришлось впоследствии жалеть о проявленном ею гостеприимстве и некотором попустительстве.

Правда, осенью 1940 года Чорану пришлось ненадолго вернуться в Румынию (с ноября 1940 по февраль 1941 года; он в этот период поддерживает «Железную гвардию»).

Уже в апреле 1941-го он вновь оказался во Франции – в качестве культурного советника румынского посольства. Но продержался на этом посту менее трех месяцев и был уволен «за бесполезностью». То ли подвел вспыльчивый характер, то ли начала действовать установка жить «на обочине».

Чоран перебирается в Париж и с тех пор ведет довольно маргинальное существование, получая еще некоторое время стипендию иностранного студента, а затем перебиваясь случайными заработками, оставаясь, в какой-то мере добровольно, своеобразным социальным изгоем. (Начал изучать буддизм, чтобы «не заразиться гитлеризмом»).

После «Молитвенника побежденных» (1944) Чоран решил писать по-французски. Для выходца с Балкан, как он сам признавался, переход на французский оказался чудовищным испытанием. Однако это была и «эмансипация», «освобождение от прошлого».

Благодаря французскому он начал жизнь с чистого листа. Поменял ипостась. Из Чорана, как назвали бы мы его, если бы ориентировались на румынское произношение, сделался Сиораном (Сьораном). При этом, предпочитая произнесение своей фамилии на французский лад, убрал с обложек свое имя перед ней, опять же в соответствии с определенной французской традицией.

В 1949 году Сиоран выпустил первую книгу, написанную по-французски, — эссе «О разложении основ». Книга создана в форме свободных фрагментарных рассуждений на тему бессмысленности мироздания и бытия. Автор стремится доказать, что история бытия совпадает с историей зла, содержащегося в человеке, этом «парадоксальном животном», которого тяга к знаниям и жажда власти ведут по пути саморазрушения. «Представьте себе Паскаля, только что узнавшего, что он проиграл свое пари, и вы получите Сиорана», — так определил его образ мысли видный французский публицист Жан-Франсуа Ревель.

Жизнь, по Сиорану, полна жестокости и фанатизма. Поэтому любая форма правления имеет тенденцию превращаться в тиранию. Любое человеческое общество, ставшее более или менее цивилизованным, со временем уничтожается теми, кто остался верен примитивной грубости. Никакого морального прогресса не существует. А заслуги философов лишь в том, «что они время от времени краснели от того, что они люди».

Чем-то подобным занимается и сам Сиоран: «Моя миссия состоит в том, чтобы пробуждать людей от их вековечного сна, пробуждать, однако, с сознанием, что я совершаю преступление и что гораздо лучше было бы оставить их такими, какие они есть, поскольку, когда они пробуждаются, мне нечего им предложить».

Пожалуй, Сиоран единственный после Ницше философ, который виртуозно владеет искусством афоризма. Как и Ницше, он «философствует поэтически». Но одновременно и полемически. К творчеству Сиорана применимо высказывание Поля Валери: «Самые значительные мысли — это те, которые противоречат нашим чувствам».

Родство Сиорана и Валери, еще одного его учителя, обнаруживается в крайней чувствительности к разрыву между инстинктом и умом, между бытием и осознанием бытия, из-за которого «человеком становишься в высшей степени именно в тот момент, когда жалеешь, что родился человеком».

В опубликованной в 1952 году книге афоризмов «Горькие силлогизмы» Сиоран продолжал развивать те же мысли, что и в первом своем французском произведении.
А вот в «Искушении существованием» (1956), наиболее ницшеанской своей книге, он попытался преодолеть свой собственный нигилизм. В итоге «Искушение существованием» оказывается протестом против мудрости, патетической апологией лжи, возвращением к некоторым спасительным фикциям. У человека нет иного выхода, кроме как сознательно восстановить разрушенные было иллюзии: «Каждая из написанных мною вещей является победой над унынием. У моих книг много недостатков, но они не сфабрикованы, они написаны под воздействием свежих импульсов: вместо того чтобы дать кому-нибудь пощечину, я просто пишу что-нибудь очень резкое. Так что мои творения являются не литературой, а фрагментами терапевтических действий — моей местью. Мои книги — это фразы, написанные для меня или против кого-нибудь, чтобы не действовать. Они представляют собой несостоявшиеся действия. Явление достаточно распространенное, но в моем случае систематическое».
Нечто подобное Сиоран говорит и о своем скептицизме: «У каждого свой наркотик; мой наркотик — это скептицизм. Я весь пропитан им. Однако этот яд позволяет мне жить, и, если бы не он, мне нужно было бы что-то более сильное и более опасное».
Он признает только философию, занятую облегчением страданий, а вовсе не поисками истины. Кстати, Сиоран предпочитая называть себя мыслителем, а не философом.

Буддизм Сиоран воспринимал, конечно, не как религиозную систему, а только как инструмент, с помощью которого можно в известной степени сохранять душевное равновесие. Он высказывал предположение, что, доведись ему родиться буддистом, а не христианином, он, может быть, и сохранил бы веру, поскольку религия, преодолевшая идею Бога, его вполне бы устроила. Однако, хотя буддизм, как, впрочем, и вообще вся индийская философия, и оказывал на него анестезирующее действие — даже тормозил его писательскую деятельность, делал ее не столь необходимой, — хотя порой Сиорану и казалось, что он буддист, по зрелом размышлении он приходил к выводу, что все обстоит совсем не так просто, ибо «невозможно достигнуть невозмутимости человеку неистовому».

Творчество Сиорана похоже на «Болеро» Равеля: одна и та же тема, повторяемая до бесконечности на различных инструментах.
В 1960 году появилась на свет еще одна книга Сиорана — «История и утопия»,
в 1964 году — «Падение во время»,
в 1969 г. — «Незадачливый демиург»,
в 1973 г. — «О злополучии появления на свет»,
в 1979 г. — «Мучительный выбор»,
в 1987 г. — «Признания и анафемы».
Названия говорят сами за себя. Особенно характерно последнее из них: клерикальный термин косвенно подтверждает сделанное однажды Сиораном признание: «Я тащу за собой лохмотья теологии... Нигилизм поповича».

Сиоран всю жизнь только тем и занимался, что сокрушал былых кумиров.

Надо сказать, что он был не слишком благодарным учеником. Изрядно поучившись одно время у Кьеркегора, по прошествии лет Сиоран стал относиться к нему весьма критически.
«Возникает такое ощущение, что он просто не может остановиться, что его несет словесный поток, порой становящийся для читателя невыносимым».
Таким же немилосердным оказывается он и по отношению к своему бывшему наставнику, особенно в области французского языка, Полю Валери: «Валери упрекает Ницше в том, что он был слишком литератором! Это Валери-то, который, несмотря на все свои презрительные гримасы, был всего лишь литератором!»
А вот еще одна запись в дневнике: «Перечел несколько страниц из Шопенгауэра. Что еще может нормально восприниматься, так это моралист и человек настроения. А вот собственно философская сторона явно устарела: все эти отсылки к воле по любому поводу напоминают какую-то блажь или навязчивую идею маньяка».
Столь же критичен он и по отношению к другому своему учителю: «Ницше меня утомляет. Порой эта усталость переходит просто в отвращение. Невозможно принять мыслителя, чей идеал является прямой противоположностью того, кем он был сам. Есть что-то непристойное в слабом человеке, прославляющем силу».
При этом Ницше остается в его глазах гигантом по сравнению с его последователями в XX в.: «Все эти профессора во главе с Хайдеггером живут, паразитируя на Ницше, и воображают, что быть философом — значит рассуждать о философии. Они напоминают мне тех поэтов, которые воображают, что смысл стихотворения сводится к воспеванию поэзии».

Неприязнь к Хайдеггеру возникла у Чорана еще в 1930-е гг.: «Только что прочел "Отрешенность" Хайдеггера. Когда он переходит на нормальный язык, сразу становится ясно, как мало ему есть что сказать. Я всегда считал, что жаргон [терминология] — это невероятный обман».
«Кретинизация с помощью философии, — обрушивается Сиоран на Мишеля Фуко, — это настоящее святотатство, явление для Франции новое. До настоящего времени такую привилегию имела вроде бы одна лишь Германия».
Похоже, Сиорана раздражали любые модные течения. Так, его возмущает «квазинаучная порнография» Фрейда, «на целый век овладевшая некрепкими умами молодых людей, разного рода бездельников, псевдоврачей и чокнутых — всех, кто хочет заполучить ключ от того, от чего ключа нет».
Неблагосклонно отнесся он и к структурализму: «Попытался было почитать "Империю знаков" Барта. Ну и стиль. О самых простых вещах говорится таким туманным слогом, с такой головокружительной претенциозностью и манерностью, что кажется, еще немного — и тебя стошнит. Сам по себе автор и умен, и тонок, и отнюдь не пуст, но вызывает при этом несказанное отвращение».

Однако все эти высказывания интересны не столько сами по себе, сколько в той мере, в какой они высвечивают характер их автора, — довольно ершистый. Сиоран и сам признавал это: «Я являюсь, результатом сложения противоречащих друг другу наследственностей и узнаю в себе как характер отца, так и характер матери, особенно матери, тщеславной, капризной, меланхоличной». Писал также, что любая дискуссия приводит его в угнетенное состояние, что истина для него рождается отнюдь не в споре: «Я создан для того, чтобы произносить резкие монологи». «Четкость мысли, увы, не мой случай. Я всегда был немного путаником, как, впрочем, и все мои соотечественники».
В общем, этот мыслитель отличался еще и склонностью к самобичеванию.

Вероятно, здесь стóит сказать о том, как Сиоран жил в Париже, в промежутке между концом 1940-х и 20 июня 1995-го, когда перестало биться его сердце.
Жил он в общем так же, как и раньше, — «на обочине». Это жизнь перебивающегося от гонорара к гонорару свободного художника, страшно малообеспеченного. Лишь на недолгое время получил должность руководителя серии в издательстве «Плон», но вскоре ее потерял.
Очень много времени проводил в библиотеках и у букинистов; признавался, что делает это не от избытка трудолюбия, а как раз от большой лени — чтобы отдалить момент, когда нужно садиться за письменный стол. Принимал приглашения на обеды и коктейли, делал визиты и, удрученный пустопорожними беседами и ощущением потерянного времени, неоднократно давал обет одиночества, планировал создать вокруг себя такой вакуум, чтобы Париж как бы перестал быть Парижем.

Очень долго обитал в дешевых гостиницах, в основном в мансардах; лишь в 1960-е снял скромную квартирку на улице Одеон. Причем никогда не имел никакого имущества. Выезжал иногда в провинцию на отдых.
Посещал театры, но главное — концерты классической музыки. Музыка была его страстью, его главной отдушиной. Моцарт, Палестрина, Кавальери, Гендель и, разумеется, Бах («подобие религии для меня»). Если существует на свете какой-то абсолют, утверждал Сиоран, то это Бах, своим присутствием в мире доказавший, что сотворение вселенной не стало полной неудачей. «Без Баха я был бы законченным нигилистом».

[Долгие годы, до самой смерти мыслителя, его верной спутницей оставалась Симон Боэ (Simone Boué).
Несмотря на склонность к уединенной жизни, Сиоран поддерживал дружеские отношения со многими известными людьми, среди которых историк религии, писатель и философ Мирча Элиаде (Mircea Eliade), писатель Эжен Ионеско (Eugène Ionesco), поэт Пауль Целан (Paul Celan), писатель Сэмюэль Бекетт (Samuel Beckett), поэт и художник Анри Мишо (Henri Michaux), Фердинандо Саватер (Fernando Savater).]

Следует отметить любовь Сиорана к России. Обширность его познаний в области русской литературы поражает. Дневники мыслителя пестрят упоминаниями о Лермонтове, Гоголе, Тургеневе, Достоевском, Толстом, Гончарове, Тютчеве, Чехове, Бунине, Мережковском, Блоке, Есенине, Ахматовой, Пастернаке, Цветаевой. Достоевский для Сиорана — настоящее божество; любовь либо нелюбовь к нему — критерий интеллектуальной состоятельности человека. Например, одно то, что Тейяр де Шарден не оценил по достоинству автора «Бесов», вызвало суровый отклик Сиорана: «Что за идиот этот иезуит!»

Сиоран хорошо знал русскую философию: Чаадаева, Соловьева, Шестова, Бердяева, Розанова. Особенно Розанова: «Розанов — мой брат. Это, несомненно, мыслитель, нет, человек, с которым у меня больше всего общих черт». Или вот о Соловьеве: «Меня поражает Соловьев. Меня будоражит все, что я читаю о нем».

Неизгладимое впечатление производила на Сиорана русская духовная музыка: «Какая глубина, какое величие!» Русские народные песни, особенно в исполнении Шаляпина, тоже всякий раз заставляли с новой силой ощутить давнюю симпатию к России.

Россия была дорога Чорану еще и некоторым сходством с Румынией. Он склонен обнаруживать схожесть между двумя странами и на уровне климатических условий, и на уровне национального характера, и на уровне духа.

«В Париже даже на самый незначительный снегопад смотрят как на катастрофу. А у меня на родине слой снега иногда достигал двух метров, и никто не жаловался. Есть две разновидности наций: избалованные и смирившиеся. Вот я, например, принадлежу к нации, у которой поражение эндемично».
Или еще из того же дневника: «Идет снег. Весь город покрыт белой пеленой, весь утонул в белой массе. О, как же я хорошо понимаю российское безволие, как хорошо понимаю Обломова, каторгу и русскую церковь. То, что Кюстин говорит о русских, которые не просто сталкиваются с несчастьем, но обрели к нему привычку, так хорошо подходит к моей родной стране».

Поэтому румынам, «итальянизированным славянам», он всегда давал совет держаться России, а не Запада: «Вместо того чтобы ехать на Запад, моим соотечественникам следовало бы направить свои стопы в Россию, где они с гораздо большей вероятностью нашли бы себе собеседников, озабоченных теми же проблемами, что и они сами. Как они не видят, что именно там находится их духовный центр, что именно там нужно искать то, что они надеются найти, и что именно там вопросы духовного порядка наиболее актуальны и остры? А они приезжают сюда, где находят то, от чего бегут, и где никто не может им ничего ответить, не может оказать никакой действенной помощи, не может дать надежды. Какое недоразумение!»

Примечательно, что это пишет Сиоран, не питающий симпатий к социализму в СССР. Дневниковая запись того же периода: «Если уж губить свою жизнь, то лучше губить ее в Париже, чем в каком-либо другом месте».

Несмотря на всё, на протяжении жизни Сиоран сохранял любовь к родине, которую постоянно критиковал, дабы смягчить боль от переживаний за нее. Нужно любой ценой, полагал он, оторваться от своих корней, дабы верность своему племени не выродилась в идолопоклонство: «Национализм — это грех против духа, к сожалению, грех всеобщий. Стоики были не так уж глупы, и нет ничего лучше, чем идея человека как гражданина космоса. Как ни смешна идея прогресса, но христианство было огромным шагом вперед по сравнению с иудаизмом, шагом от племени к человечеству».

Чувствуется, что воспоминания о заблуждениях молодости не оставляли философа; чужой язык стал для него эмансипацией, освобождением от прошлого. «Мои устремления, мои былые безумства — я различаю время от времени их продолжение в настоящем. Я еще не совсем излечился от моего прошлого».

Источники: Сиоран, или Горькие силлогизмы на вершинах отчаяния; wikipedia

Выписки из книг Чорана (Сиорана) - в моём цитатнике

Saturday, July 15, 2017

Dalai Lama with Muslim leaders

His Holiness the Dalai Lama playfully posing with Muslim leaders from Turtuk who came to meet him on the final day of his teachings in Disket, Nubra Valley, J&K, India on July 13, 2017.
(Photo by Tenzin Choejor)


Его Святейшество Далай-лама шутливо позирует для фотографов с представителями мусульманского сообщества из поселения Туртук. Дискет, долина Нубра, штат Джамму и Кашмир, Индия. 13 июля 2017 г. Фото: Тензин Чойджор.

источник

Thursday, July 06, 2017

архивные фото, human nature

People bringing their dogs for destruction because of the raised dogs tax, Berlin, 1926.
Очередь на уничтожение животных – из-за повышения налога на собак. Берлин, 1926 год

*
Хохочущий Освенцим
Эсэсовцы-офицеры и охранники концларегя Освенцим на отдыхе. Фотографии сделаны в мае-декабре 1944 года.
источник; еще фото
In 2006, a photo album (known as “Laughing at Auschwitz”) created by Karl-Friedrich Höcker came to the attention of the United States Holocaust Memorial Museum; the album contains rare images of the life of German functionaries at Auschwitz while the camp remained in operation, including some of the few photos of Josef Mengele at Auschwitz.
These unique photographs were taken between May and December 1944, and they show the officers and guards relaxing and enjoying themselves -- as countless people were being murdered and cremated at the nearby death camp.
The images are significant because there are few photos available today of the "social life" of the SS officers who were responsible for the mass murder at Auschwitz, the Berliner Morgenpost newspaper writes. The paper claims that these are the first leisure time photos of the concentration camp's SS officers to be discovered, though similar images do exist for other camps, including Sachsenhausen, Dachau and Buchenwald.

Tuesday, July 04, 2017

С точки зрения гражданской ответственности мелочность — это ежедневный и благородный труд

Окончательно обжившись в Европе, однажды ты с унынием понимаешь: вот ты и попал во взрослую жизнь

Это очень эффективная школа жизни: каждое твое действие имеет наглядное последствие. И это очень трудно объяснить людям, которые живут вне системы ответственности за каждый поступок.

Я жалею своих гостей, умиляюсь их морозонеустойчивости, выдаю им шерстяные пледы стопками. Однако я не делаю теплее. Потому что каждую весну наступает день икс, когда ко мне приходят счета за газ и электричество. В этот день стон стоит над всей Прагой (преимущественно среди беспечных русскоязычных). Потому что если ты натратил за год больше, чем предполагалось, то выплачиваешь разницу, и тариф твой повышается.
Поэтому я держу в уме, что эти незаметные ежедневные два-три градуса тепла, да еще горячий душ по полчаса в тройном объеме, да еще плита и посудомойка, которая работает чаще, да еще стиральная машина — все вместе равномерно размажется по году и в итоге выльется в счет, вполне сопоставимый с тем, как если бы это я сама съездила в отпуск.
Объяснить это беспечным гостям, которые даже не выключают воду, когда чистят зубы, очень трудно. Потому что, как ни формулируй, это будет звучать негостеприимно. И я несу свой крест: чувствую себя негостеприимным и мелочным контрол-фриком, но твердо стою на том, что +20С в доме — более чем достаточно. Еще и на ночь скручиваю термодатчик до +17С.
Обращать внимание в первую очередь именно на практичные свойства любого прибора, предмета или машины — эта скучная участь настигла и меня. Памятуя о том, что я все же хочу в отпуск летом, я проявила чудеса въедливости и изучила инструкции ко всем домашним электроприборам. Выяснила, сколько они потребляют, и на какой программе расходуется меньше электроэнергии. Теперь мы копим на систему «умный дом» и на новый газовый котел, потому что через пять лет это все окупится.
А еще выяснилось, что если мы заведем собаку, то будем платить за нее налог — чтобы на улице перед домом висели пакетики для какашек, например.

Таких моментов много, но беда в том, что никто не спешит о них рассказывать.

...если с обязанностями ты худо бедно справился (иначе тебе же будет хуже), то освоить свои права особенно сложно. Даже психологически: ведь в моем русском мире расчетливость и мелочность всегда считались безусловно отрицательными, мещанскими свойствами. А широта души, нерасчетливость, щедрость — напротив, положительными качествами. Здесь же все ровно наоборот!

С точки зрения гражданской ответственности мелочность — это вовсе не грех стяжательства мелкой натуры, а ежедневный и благородный труд. С помощью которого ты приносишь пользу не только самому себе, но и всем кругом, поддерживая в тонусе: городские службы, правительство, экологию и собственное жилищное товарищество.
Расслабленная же беспечность, которая раньше казалась признаком социальной успешности, тут выглядит как глупость, лень или невоспитанность. Так что будь добр, носи свой мусор до угла. Собирай купоны. Сравнивай тарифы газа. Переходи только на зеленый свет.

отрывки; источник

Monday, July 03, 2017

the authoritarian threat in Ukraine/ "Титанік", який тоне

This publication by a Ukrainian scholar is an extremely rare analysis of other undemocratic developments in Ukraine (in the Western media).

Extracts; full text:

The only promising event in eastern Europe over the last five years was the EuroMaidan Revolution and the subsequent attempt to implement liberal reforms in Ukraine.
The hopes inspired by the first peaceful protests in Kiev were connected with the idea that authoritarian trends in Ukrainian politics could be stopped, that Ukraine could move towards European integration, and that there could be a return to political and economic pluralism in Ukraine and elsewhere in the region. However, Russia’s annexation of Crimea and the subsequent invasion of eastern Ukraine, combined with the rise in extreme forces on the Maidan and perception of western support in ousting former president Viktor Yanukovych, meant that EuroMaidan’s liberal agenda has faced an uphill battle.

In short, since the fall of Yanukovych’s regime, Ukraine has not become a vibrant democracy. On the contrary, in 2016-2017 the informal power of the president and his entourage has grown considerably and democratic institutions have been eroded.
Ukraine is now following regional authoritarian trends and is betraying domestic and international hopes of democratic transformation.

Rather than a flourishing democracy and civil society, 2016 brought the non-democratic and non-legal consolidation of power by and around the president.
According to Ukraine’s constitution, the country is a parliamentary-presidential republic. But in reality, president Petro Poroshenko has managed to informally create de facto presidential system. His clan controls most Ukrainian institutions: law-enforcement agencies, the executive, legislative, and judiciary branches of government, the electoral commission and the media.

By law, the president controls the security services, army, diplomacy and prosecutor's office. Poroshenko has chosen to appoint loyal people to these institutions, regardless of their skill or experience. An extreme example of this is Yuri Lutsenko who was appointed general prosecutor in May 2016 despite having no legal background. The president went to extreme lengths to get a majority of deputies in parliament first to change the legal requirements for the job and then to vote for his ally.

Poroshenko managed to put his junior partner from his home region of Vinnytsia, Volodymyr Groisman, into the prime minister’s seat after a long struggle for power with former prime minister Arseniy Yatsenyuk. The decision to appoint Groisman was made after month-long discussions between different clans and political groups in the presidential administration. Groisman’s appointment signaled the end of the balance between ruling clans that had characterised post-Maidan Ukraine. As of April 2016, the president controls 19 of 24 seats in the Cabinet of Ministers.

Finally, the president’s group is expanding its control over media in Ukraine.
Media independence is actually in decline. In 2016, Ukraine witnessed a number of attacks on major TV channels that constitute the major source of information about politics for Ukrainians. This trend started in May 2016 with the leak of foreign journalists’ personal information by nationalist cyber-activists. Several weeks later, the highly respected journalist Pavel Sheremet was murdered.
Then Inter, one of Ukraine’s most-watched TV channels, was attacked and burned by activists. Despite international pressure, authorities have heretofore made no real effort to investigate these attacks on journalists and media and bring those responsible to justice.

In addition to media control, there are attempts by the ruling groups to limit access to social networks. In May-June 2017, the most popular social networks VKontakte and Odnoklassniki were prohibited as “channels for Russian influence”. Even though there were some limited reasons for government security concerns the decision is a way to far-reaching in terms of violation of the basic human rights. And it has disrupted horizontal communication between families, friends and small groups across post-Soviet states.

Ukraine’s Security Services (SBU) have increased their attempt to control media and social networks. Several days ago Vasyl Hrytsak, SBU chief, called on “all patriots”, and later patriotic journalists and experts to cooperate with the SBU in order to diminish impact of the Kremlin and its “fifth column” media in Ukraine. Later, the service set up a special page on Facebook where citizens can denounce their fellow Ukrainians for lack of patriotism.

The new anti-corruption bodies, namely, the National Anti-Corruption Bureau (NABU) and the National Agency on Corruption Prevention (NACP), might be able to have a more significant impact. NABU is still outside Poroshenko’s influence. Western governments and international organisations continue to support its independence against all attempts to diminish its investigative powers or subordinate it to the General Prosecutor (and thus, to Poroshenko). But in absence of an independent court system, NABU’s effect on good governance and good politics is limited.

- Mikhail Minakov is Associate Professor at Kyiv-Mohyla Academy and President of the Foundation for Good Politics, Kyiv. He is also visiting professor at the Institute for European Studies, Europa-Universitaet Viadrina and editor-in-chief of the journal Ideology and Politics.

* * *
Petro Okhotin // 24-05-2017 via Facebook

Україна нагадує "Титанік", який тоне. Проте оркестр грає 75% української музики.

фото via
* * *
Украина попала в топ-5 стран с крупнейшей теневой экономикой. Об этом свидетельствует исследование международной Ассоциации дипломированных сертифицированных бухгалтеров (ACCA), посвященное оценке и прогнозу развития глобальной теневой экономики.
 Согласно исследованию, в котором указаны 28 стран, объем теневой экономики в Украине составляет 1 трлн 95,3 млрд гривен или 45,96% от прошлогоднего ВВП страны, который составляет 2,38 трлн гривен.
Лидером по наивысшему показателю теневой экономики является Азербайджан (67,04%), на втором месте - Нигерия (48,37%), Украина - третья. Также высокий показатель у Российской Федерации (39,07%), Шри Ланки (37,76%), Бразилии (34,76%) и Пакистана (31,78%).

источник

Sunday, July 02, 2017

40 лет без Набокова/ Nabokov, death day

Набоков: сорок лет после смерти
Анкета набоковедов


1. Каков вклад Набокова в современную культуру?
2. Как на вас повлиял Владимир Набоков?
3. Чего вы ждете от себя и других исследователей Набокова?
4. Какая тайна Набокова для вас до сих пор не раскрыта?

Дитер Циммер (Берлин)
1. С типично европейской точки зрения, Набоков нашел жизнеспособный компромисс между «экспериментальным» авангардом и конвенциональной литературой психологического реализма. Современные и в то же время читаемые книги.

2. С тех пор, как я набрел на Набокова в конце 1958 года, он был и остается моим золотым стандартом в оценке всего, что я читаю.

Сюнъитиро Акикуса (Токио)
2. Набоков изменил мое представление о мире. Я порой прослеживаю присутствие мельчайших набоковских знаков и символов в реальной жизни.

Андрей Бабиков (Москва)
4. В 90-е годы, когда я только начинал заниматься Набоковым, мне казалось, что в его книгах спрятано некое сообщение, может быть, цепочка сообщений, таких, как «Смерть мила — это тайна», раскрывающих если не тот сокрушительный секрет Фальтера из романа «Solus Rex», то, во всяком случае, нечто, критически важное для любого человека. И поныне я убежден, что Набокову было известно нечто такое, что действительно трудно выразить словами, как он сам сказал в интервью, и что открывало ему самое главное в жизни и даже спасало его. По-моему, это знание как-то связано с его особым ощущением времени и необыкновенным устройством его памяти. Отсюда его дар предвидения

Михаил Вайскопф (Иерусалим)
2. Набоков помог мне духовно выжить и самореализоваться на другой планете, какой в семидесятые годы для вчерашних кремлевских подданных оказался Израиль. Нас, репатриантов из СССР, тогда было совсем немного, и, естественно, поначалу мы очутились в языковом и культурном вакууме — ведь советские люди, инфантильные, наивные и вместе с тем агрессивные, вообще плохо приспосабливались к западной жизни. Некоторых одолела советская ностальгия, других увлекла на время расхожая религиозная альтернатива православного пошиба. Набоков явил собой блистательный образчик не маргинального, а совершенно полноценного существования в собственной и самоценной вселенной. Его «Дар» стал для нас подлинным даром.

отрывки; источник

Saturday, July 01, 2017

Comedian Celeste Barber shows how "normal people" pose compared to celebrities & models.

The Australian standup has amassed 1.8 million Instagram followers with posts that contrast celebrity fashion shots with her real-life reenactments

Celeste Barber’s Instagram parodies started as a joke between the Australian comedian and her sister before she put the pics online for everyone’s enjoyment.

- source

* * *
Celeste Barber: 'I get miffed with fashionistas thinking they are better than others'

The parodies are cheeky and funny – and speak volumes about the depiction of women in celebrity culture. And while it all started out as a joke exchanged between Barber and her sister before she put the pics online for everyone’s enjoyment, she’s also thrilled they resonate a deeper level.

“I never started out for it to be a body positive thing or be like, ‘fuck yeah’. It was always like, this is how celebrities get out of the pools [and] I’m like no, t-h-i-s is how you get out of the pool.”

Even though it’s unintentional, she’s happy for the images to be seen as a comment on sexism in the media. “I totally identify as a feminist, but I’m even more so now without knowing I was one. All of a sudden, I’m like oh yeah, I’ll march and shit, because I’ve got a voice.”
- source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...