Wednesday, November 30, 2016

Переводчику: «выбрать автора, как выбирают друга, чтобы ваши вкусы совпадали»/ Nina Shulgina, from interview (2016)

Нина Шульгина: Мой отец учился до революции в университете в Цюрихе, на физфаке, прекрасно знал немецкий, французский и английский языки. Когда началась Первая мировая война, его, как русского студента, интернировали. И в лагере для интернированных его народолюбие оформилось в коммунистические идеи. Он вернулся в Россию, в качестве военкома участвовал в Гражданской войне, воевал с белополяками. Потом занимался научной работой. В последние годы жизни, тяжело заболев, взялся за переводы с немецкого. В числе его работ, в основном философских сочинений, и книга известного швейцарского историка культуры Якоба Буркхардта.
Отец умер в 42 года и запечатлелся в моей памяти, как романтик революции, идеалист, отдавший жизнь за неосуществимую идею. После него осталось много разных словарей, привезенных из Швейцарии, и его любовь к слову. Вот и потянуло меня в филологию.

Когда я окончила романо-германское отделение МГУ, меня направили работать в Библиотеку иностранной литературы. В библиотеке я познакомилась со своим будущим мужем [Михаил Владимирович Фридман (1922 — 2006) — литературовед, прозаик, поэт и переводчик, специалист по румынской литературе]. Это тоже сыграло в моей судьбе немаловажную роль. Мои первые шаги на этом поприще были сделаны с его помощью.

В Чехословакии, как и в других наших сателлитах, в обязательном порядке изучался русский язык, – и у нас с Пражским педагогическим издательством был заключен контракт на совместные издания. Я редактировала учебники чешского языка, очерки по чешской грамматике, книги с параллельными текстами – русскими в переводе на чешский, разговорники и прочую подобную литературу. Все это углубляло мои знания, как чешского, так и русского языка, и в значительной мере подготовило меня к переводу. В 1960-е я уже стала переводить чешских авторов.

[...] с пяти лет ходила в немецкую группу и учила немецкий в школе. Однако после войны даже слышать звуки этого языка было неприятно.

В оккупированной Чехословакии пострадала, прежде всего, интеллигенция. Почти всех уволили с работы. И, конечно, не в последнюю очередь репрессии коснулись писателей. Большинство из них было выброшено из литературы на 20 лет – вплоть до «бархатной революции» 1989 года. Книги Кундеры, Вацулика, Гавела и многих других были изъяты из библиотек и оказались в подвалах. Кундере, чтобы выжить, пришлось писать астрологические прогнозы под чужим именем. Некоторые знакомые, боясь с ним здороваться, переходили на другую сторону улицы. Правда, потом какой-то издатель предложил ему написать сценарий по «Идиоту» под чужим именем. Но он отказался даже «под угрозой голода». И вместо этого написал пьесу «Жак и его господин» по роману Дидро «Жак-фаталист». [см. об этом также в статье]
Из-за [Достоевского] некоторые в России считают Кундеру чуть ли не русофобом. Кундеровское неприятие Достоевского стало темой раздора его с Бродским, упрекавшим его в нелюбви к России. Но это, конечно же, чушь! Кундера часто объясняется в любви к Толстому, Чехову, русская культура и литература пронизывает почти все его творчество.
Впрочем, он объясняет свою неприятие Достоевского: это издерганность его героев, излишняя сентиментальность, избыток чувств. Кстати, в этом он солидарен с русским Набоковым, которого трудно было бы обвинить в русофобии. Кундера поясняет: когда всё построено на эмоциональности – можно ждать самого худшего.

С момента оккупации [...] чешские писатели были под запретом, однако еще оставались словаки. Страна тогда была общая, хотя эти два народа, надо сказать, очень разные. И их мирный «развод» в 1993 году во многом естественен. Словаки всегда были больше «под венграми», чехи – «под немцами». Это отразилось и на их культурах.
Для меня словацкая литература была своего рода отдушиной, я почти 20 лет в основном переводила ее.

[...] Кундера удивительно строг, даже педантичен по отношению к переводу. Однажды в одном из переводов, дабы не повторять слова «он», я написала «герой». Кундера заметил это и прислал мне письмо с просьбой придерживаться его текста.

Года два назад в ответ на мое поздравление он [Кундера] написал мне: «Мои книги живут в России благодаря вашим превосходным переводам. В России – в стране, которая так много значила для моей страны».

[...] Кундера не захотел печатать книгу в журнале «Театр». Но он вообще с трудом соглашался на любые журнальные публикации.
Но когда я пришла забирать свой перевод из «Иностранной литературы», Григорий Чхартишвили, работавший там заместителем главного редактора, попросил оставить его для обсуждения на редколлегии. По ее решению роман был принят к публикации.

Кундера человек очень сложный, очень требовательный.
Он прослеживает каждое слово в переводе и считает, что его значение должно полностью соответствовать значению в оригинале.

Набоков в своем эссе «Искусство перевода» пишет о трех ступенях грехопадения переводчика. Первая ступень – самый невинный грех, когда переводчик просто чего-то не знает, что-то не понимает и делает ошибку в переводе. Второй – когда он умышленно что-то опускает, не потрудившись дойти до сути. Или придумывает что-то поверхностное и не соответствующее оригиналу. Но самый страшный грех, за который полагается жесточайшая пытка, когда он берется украшать, полировать, изменять структуру фразы, стиля, считая, что он напишет лучше, чем автор.

У нас была очень хорошая школа перевода и редакторов. Может быть, и Набоков, и Кундера не учитывали, что между переводчиком и выходом книги еще стоит редактор, который приглаживает текст, делая его банально «правильным». Каждый настоящий писатель индивидуален по стилю, нанося некую червоточину обычному потоку слов. Как, например, можно пригладить Андрея Платонова или «отредактировать» Льва Толстого? Собственно, найти русский адекват, соответствующий оригиналу, это и есть самое сложное в переводе.
Еще Рабле говорил: «Перевод, как женщина, что неверна, если она красива, и верна, если невзрачна». Но я всегда стараюсь свести до минимума это противоречие.
Самое главное в переводе – языковой слух. Иногда изменишь порядок слов, и фраза звучит уже совсем по-иному. Перевод – это усилие, это большая напряженная работа.

Одна из самых сложных моих работ была «Жизнь не здесь». Там много стихов, метафор, большое количество героев. И мне бывало нелегко воспроизводить эротизм прозы Кундеры. У нас в России все-таки очень сдержанная литература, была, во всяком случае. У нас нет даже литературной лексики для этого. Либо совсем грубая, матерная, либо выражение «заниматься любовью». Но, кажется, я как-то справилась с этой сложностью.

В переводе его собственного текста Кундера интересуется всем. За искажением стилистическим очень часто искажается и смысл.
Кундера – мыслитель. У него все базируется не столько на языке, сколько на мысли.

[...] чешская литература, кроме Кундеры, у нас практически не раскупается и мало читается. [...] Чешская литература более замкнута в себе самой, ограничена своими пределами. Кроме Милана Кундеры, а в прошлом Гашека и Чапека, в мире, да и у нас в России, мало кто из чехов или словаков получили широкую известность. Даже Богумил Грабал, самый, пожалуй, знаменитый в Чехии писатель. Но и он не достиг мировой славы Кундеры.

[...] Я не знаю второго такого случая, чтобы кто-то из нынешних зарубежных писателей издавался с 1990 года в разных изданиях, включая собрание сочинений в 4-х томах. В его [Кундеры] последней книжке – «Торжество незначительности» [опубликована в 2015 году] – снова речь о России. Пусть это Калинин, Сталин, но все равно Россия не дает ему покоя.
Францию он, видимо, так до конца и не принял. В 1978 году его лишили чешского гражданства, и он, конечно, благодарен этой стране, что она предоставила ему все. Но наша общая подруга однажды заезжала к нему в Париж и надеялась, что он покажет ей город, но он ходил с ней по его улочкам и говорил только о Чехии.
Вернуться в Чехию он не может, ибо его Чехии уже нет. Роман «Неведение» именно об этом. Может быть, и наше поколение уже не узнаёт Москвы. Нельзя вернуться туда, чего уже нет. Молодым этого не понять. Сплошные перевертыши… Сейчас все переиначивается, мифы, в которые мы верили, развенчиваются, наши герои стали уже антигероями. Все воспринимается по-другому. И, может, через какое-то время все снова изменится. В Европе, пожалуй, все не так зыбко, прошлое в сознании людей там более устойчиво.

Мы с ним [с Кундерой] теперь почти не общаемся. Я лишь всегда поздравляю его с днем рождения, обычно он отвечает.
Вольтер писал: «Кто хочет заниматься переводом, тому надлежит выбрать автора, как выбирают друга, чтобы ваши вкусы совпадали». Милан Кундера для меня именно такой автор. Он, как никто другой, оправдал мое почти полувековое занятие переводом.

С сокращениями; источник

См. также другие материалы

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...