Wednesday, August 03, 2016

Норштейн о живописи/ Norshtein on painting

Ю. Норштейн: Я воспринимал жизнь ноздрями, глазами... Пространство двора – вот это был мой дом. Мое ощущение жизни было связано с изобразительным искусством. Я был поглощен живописью.
1946 год, после войны. Случайно соседи мне дали альбом, «Сто репродукций», тираж был небольшой... И я пересмотрел все эти репродукции. Мне понравились несколько вещей – каюсь, грешен: украл.

«Анкор» Федотова [Павел Андреевич Федотов (1815 — 1852); речь о его незавершенной картине «Анкор, ещё анкор!» (1851—1852) – Е.К.]. Когда я смотрел на эту картину, у меня было полное ощущение, что позади меня – коридор, темнота, а я стою внутри этого пространства. Здесь для меня ничего нового не было... Яичница иногда мелькала на столе, зеркало раздвинуто козырьком – у такого зеркала брился мой папа. Свет, вот этот синий свет [в окне] – я его видел в Марьиной роще.

Прыгает пудель. Я его одушевлял. Слышал стук его лап... Как скрипела кушетка, как переворачивался этот человек, как в это мгновение звенела гитара... Где сейчас увидеть такое таинство игры света? Из чего живопись состоит – вот из этого...

[из интервью, 2011 год:

...картина Павла Федотова «Анкор, еще анкор!». Мне было лет шесть, когда наши соседи дали мне посмотреть пачку из ста репродукций собрания Третьяковской галереи. Я еще ничего не понимал, не знал, естественно, такого слова — «живопись», но почему-то именно на эту вещь обратил внимание. Может быть, потому, что настроение, состояние этой живописной работы очень сходилось с тем, что я видел у себя в комнате. Когда гас свет (тогда он достаточно часто отключался), мама зажигала свечу, и вот этот свет я видел у себя в комнате. Или когда папа брился, он брился точно с таким же зеркалом, с которым брился тот герой, лежащий на кушетке. На картине натюрморт, раскрытое зеркало. Это было отражение того, что я видел в реальности. Меня это потрясло. Уже потом я стал соображать по поводу трагизма этой картины.]

Юрий Норштейн: Удивительные бывают совпадения. В детстве у нас с братом был журнал, который назывался «Круглый год». И там я впервые увидел пейзаж, который назывался «Московский дворик» Поленова.
(Василий Дмитриевич Поленов. Московский дворик. 1878)

Я страшно любил этот пейзаж и мысленно путешествовал там, внутри. Я уходил в кусты, за забор, представлял, как там прохладно, выходил обратно на солнцепек, смотрел на купола, которые сверкают на солнце, и всегда поражался: как можно было сделать так, что купола сверкают на солнце? Мне, наверное, было лет семь-восемь...
Я не представлял, что это где-то существует в Москве. Это было где-то там, давно, в XIX веке. И каково было моё удивление, когда я перешел сюда работать, на кукольную студию – и думаю: какое страшно знакомое место, Боже мой. Бывает же такое: в детстве ты проникся этим пейзажем, этой живописью – и вдруг оказался внутри этого пространства!
Здесь всё было напоено солнцем – так мне казалось. И это не потому, что мы были молодыми. Просто замечательно было – выйти во двор, а тут твои знакомцы. Шмели гудят, мальвы растут... Прекрасно. Собственно, я здесь все фильмы снял.

Поленовский этот дворик... Там была атмосфера. Подходишь к мальве, а там шмель копается. Я обожал его лапки трогать соломкой. И он лапкой дергал, совершенно как ребенок.

источник
* * *
Норштейн: Знаешь, одна из моих любимых жанровых вещей в Третьяковке — Владимира Маковского, «Варят варенье» [Владимир Егорович Маковский (26 января/7 февраля 1846, Москва — 21 февраля 1920, Петроград) — русский художник-передвижник].
Не то чтобы она какая-то необыкновенная по живописи, а просто меня и брата в детстве мама возила в такой город — Клинцы, это почти на границе с Белоруссией. Это маленький городок, который в августе начинал невероятно пахнуть — везде, за заборами, в домиках, просто на улицах варили варенье. Из яблок, из слив. Я туда сейчас боюсь ехать, потому что я знаю — увижу другой город.

И когда я увидел у Маковского эту картину, где сидят два пожилых человека, муж и жена, и вспомнил город Клинцы, этот медный тазик — мне просто от этой живописи ударило по ноздрям.

Норштейн: ...Мы начали снимать фильм «Лиса и Заяц». Студия у нас была в церкви, которую писал Поленов в своем знаменитом пейзаже «Московский дворик». На Арбате, неподалеку жил Окуджава.
(Василий Дмитриевич Поленов. Московский дворик. 1878)

Дворик этот был особым местом: оно было налито счастьем до краев. Там цвели мальвы, в мальвах рылись шмели. Я обожал смотреть, как они там суетятся, как потом оттуда вылезают, — и у них такие серьезные, обсыпанные пыльцой морды, кошели на лапах наполнены продуктами — серьезные люди.

из беседы с Резо Габриадзе

* * *
— Он [Валентин Серов] не гонится за эффектами, но в этих лицах судьба, как говорили современники: «каждый портрет — биография». И в этой галерее лиц судьба страны. Поэтому так раздражает, когда из него делают конфетного художника. Он был чрезвычайно внимателен по отношению к своим моделям. В портрете Левитана вы обнаружите черты, знакомые по левитановским пейзажам: нервную умиротворенность. Портрет удивителен по свету — лицо погружено в полумрак. Световым пятном выделяется кисть руки, безжизненно свесившись с кресла в белой манжете. Но после смерти Левитана он пишет другой портрет, где Левитан весь исковерканный, искореженный своей нервностью. Смотрит уже не глазами, а глазницами, словно из темноты. Это же не фиксация реальности, это портрет-представление.

Серов был беспощаден к своей натуре. Например, портрет Шаляпина, которым он восхищался, любил писать его.
А ведь Серов делает угольный портрет Шаляпина. Кто знает, может, задумал его как живописный, но сделал углем набросок — и понял, что дальше его некуда продвигать. Там все сказано. И поворот головы, и как вальяжно рука держит отворот сюртука. И артистизм, но очень земной. Вы же знаете, сам Серов среди сотен своих работ считал лучшими два ранних портрета. «Девочку с персиками» и «Девушку, освещенную солнцем». Признавался в этом Грабарю: «Вот я вроде тогда, как с ума сошел». А ему в момент достижения этой вершины было 23 года.

сердечно он был настроен по отношению к миру. Глубоко сопереживал всему живущему. Это могла быть и стайка взлетающих воробьёв из его рисунка Крылову, и ворона, и квартет с мартышкой, мишкой, ослом и козлом

Для меня уход Серова непостижимым образом связан со смертью выдающихся личностей. Примерно в одно время, словно по какому-то темному знаку… В 1900-м умирает Левитан, в 1904-м — Чехов, в 1910-м — Врубель и Толстой. В 1911-м — Серов. Рассуждаем о нем, как о пожившем, степенном авторе, а ему было всего 45.

из интервью, 2016

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...