Wednesday, July 20, 2016

Старые дураки/ Philip Larkin - the Old Fools (1973)

«Старые дураки» (The Old Fools), длинное позднее стихотворение, навеянное длительной агонией матери поэта [написано 12 января 1973 года; сборник High Windows - source].

Приведем его начало:

(Что произошло, старые дураки должны думать,
что сделало их вот такими? Они полагают, что ли, что это более по-взрослому, когда у тебя отвисла челюсь и слюна течет,
и ты писаешь под себя, и не можешь вспомнить,
кто звонил тебе сегодня утром? Или что они могут, если только захотят, вернуться в то время, когда они танцевали ночь напролет,
или шли на собственную свадьбу,
или вскидывали винтовку на плечо однажды в сентябре* [видимо, 1939-го]?
Или они воображают, что на самом деле ничего не изменилось,
и что они всегда вели себя как калеки или пьяницы,
или целые дни проводили в тяжкой непрерывной дреме,
следя за движением света?
Если они не воображают себе этого (а они не могут), то вот что странно: почему они не вопят?)

Это только первая строфа, за ней следуют еще три, выполненные с тем же формальным совершенством, с той же интенсивностью образного ряда, внезапностью стилистических и мыслительных поворотов. И конечно, это текст страшный, беспросветный.

*
Георгий Яропольский [(1958—2015) — российский поэт и переводчик]:

Но в этом стихотворении Ларкин еще и пытается понять, каким образом перестает светить свет для человека; лучше все-таки дочитаем его до конца:

(В смерти ты разбиваешься: те частицы, что были тобой,
начитают разлетаться прочь друг от друга навсегда,
и никто этого не видит. Это только забвение, правда:
такое бывало раньше, но тогда оно близилось к концу
и всегда смешивалось с удивительной попыткой
привести к цветению миллионно-лепестковый цветок
пребывания здесь. В следующий раз ты не сможешь притвориться,
будто будет что-нибудь еще. И вот первые признаки:
не помнить, как, не слышать, кто, способность
делать выбор иссякла. Их внешность показывает, что им предстоит:
пепельные волосы, жабьи руки, лиловые лица, ссохшиеся в морщины, —
как могут они этого не замечать?)

Но самый поразительный образ в этой строфе — это, конечно же, the million-petalled flower of being here, «цветок, о миллион лепестков, пребывания здесь». Мы не часто об этом задумываемся, и даже самые изощренные романисты, изображая поток сознания, вряд ли способны воспроизвести на бумаге более дюжины мыслительных слоев (Толстому, как известно, так и не удалась попытка запечатлеть один свой день), да это и ни к чему, потому что, даже если вообразить, что кто-то окажется способен охватить все, что происходит в сознании и подсознании, вкупе с вихревыми сменами ощущений, трудно представить себе, как такое читать. Фотографическое воссоздание «полноты бытия» невозможно, и даже для указания на нее, для упоминания о ней вскользь, намеком, требуется определенная дерзость, и вот ее-то Ларкину не занимать:

(Возможно, быть старым означает иметь у себя в голове
освещенные комнаты и людей в них, изображающих тех,
кого ты знаешь, но не вполне помнишь их имена; каждый из них смутно вырисовывается,
как восстановленная глубокая потеря, появляясь из знакомых дверей,
ставя на стол лампу, улыбаясь с лестницы, вынимая
из шкафа знакомую книгу; или иногда только
сами комнаты, стулья и горящий камин,
облетевший куст у окна или чуть приметное дружелюбие солнечного света
на стене в какой-нибудь одинокий
летний вечер, когда прекратился дождь. Вот где они живут:
не здесь и не сейчас, но там, где все это когда-то произошло.
Вот почему они производят
впечатление озадаченного отсутствия, пытаясь быть там,
но находясь здесь. Ибо те комнаты отдаляются, оставляя
непобедимый холод, постоянную усталость, прорехи
в дыхании и их, старых дураков, что горбятся под
горой исчезновения, никогда не постигая,
насколько она близка. Должно быть, причина их молчания в том,
что вершина, которая остается на виду, куда бы мы ни шли,
для них — полого поднимающаяся земля. Неужели они никогда не смогут
рассказать, что тянет их обратно и как это закончится? Не ночью?
Не при незнакомцах? Никогда, на протяжении
всего этого ужасного вывернутого детства? Что ж,
мы это выясним.)

Что здесь добавить? В 48 строк впрессовано множество жизней, причем жизней не только конечных, но и проводимых в постоянном лицезрении «горы исчезновения».
То, что поэт никогда не закрывает на нее глаза, не имеет никакого отношения к «угрюмому пессимизму»; здесь уместнее вспомнить слова Э. М. Форстера: «Смерть разрушает человека, но идея смерти его спасает», иначе говоря, жизнь становится еще прекраснее и ценнее, когда мы по-настоящему осознаем, что нам предстоит умереть.
Потому-то так дороги делаются и «облетевший куст у окна», и «чуть приметное дружелюбие солнечного света на стене». И кто бы ни пытался обвинить поэта в «мизантропии», я в этом стихотворении вижу только огромное человеко- и жизнелюбие, потому что автор не вычленяет себя (и своих читателей, выступающих в роли доверенных лиц) из числа «старых дураков», но прямо говорит о том, что и мы не исключение, нам самим предстоит через все это пройти и все это узнать. Честный и беспощадный взгляд оказывается по ту сторону оптимизма и пессимизма, потому что вознесена, выше даже «горы исчезновения», та точка, из которой производится «съемка».

отрывки; источник

* * *
Extract from Poems on Aging: ‘Not for Sissies

By Jane Gross:
From time to time, I intend to post exceptional poems on the subject of aging. One of my favorites is “The Old Fools” by Philip Larkin, called to my attention several years ago by a novelist-turned-friend, Hilma Wolitzer.

The day Ms. Wolitzer shared the poem with me, I was interviewing her about a new novel, “The Doctor’s Daughter,” which involves a middle-aged woman’s reaction to her father’s decline. Ms. Wolitzer, like so many of us, had cared for both of her parents at the end their lives and used that experience in crafting the novel, which was published in 2006.

Ms. Wolitzer writes:

I was much younger when I first read Philip Larkin’s “The Old Fools.” Even my parents were still alive and vibrantly sentient then, and my mind skittered away from thoughts of aging and death — theirs and my own. But as a writer I was struck with admiration and envy by the startling beauty of the poem’s language. I couldn’t (and still can’t) imagine a lovelier or more accurate way to describe existence than “the million-petalled flower of being here.”

And then later, as my mother and father began to fail in tandem, to lose their faculties, their personalities, and (perhaps worst of all) their autonomy, I saw the harsher truth in calling that final stage of their lives — those “days of thin continuous dreaming” — a “hideous inverted childhood.”

The poet bluntly asks “Why aren’t they screaming?”
It’s not exactly a rhetorical question.
Even the homely domestic details of all we try vainly to hold in memory: “Setting down a lamp, smiling from a stair, extracting a known book from the shelves,” are artfully chosen and perfectly phrased examples of what we most cherish and must eventually surrender.
Mr. Larkin, the man, was not noted for his sympathetic nature, but this poem, written in his early 50s, goes with unflinching understanding to the bitter heart of aging and its deprivations.
Why aren’t we screaming, indeed?

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...