Saturday, July 09, 2016

Мне нравится быть на периферии событий/ Philip Larkin (1922-1985)

Филип Артур Ларкин (1922 — 1985) — один из крупнейших английских поэтов второй половины XX века.

По окончании (в 1943 году) Оксфордского университета работал библиотекарем при различных колледжах и университетах;
в 1955 был назначен директором библиотеки при университете Халла, где трудился до конца жизни, создав одно из лучших книгохранилищ Англии.

За первым поэтическим сборником Ларкина, «Северный корабль» (The North Sea, 1945), последовали два романа, «Джилл» (Jill, 1946) и «Девушка зимой» (A Girl in Winter, 1947), но широкая известность пришла к нему после выхода в свет второго сборника стихотворений, «Без иллюзий» (The Less Deceived, 1955).

В дальнейшем при жизни Ларкина были опубликованы еще два сборника стихов, «Свадьбы на Троицу» (Whitsun Weddings, 1964) и «Высокие окна» (High Windows, 1974).

Изначально ориентировавшийся на поэзию У. Б. Йетса и У. Х. Одена, Ларкин, испытывая также и влияние Т. Гарди, стремился к ясности и доступности поэтического языка, вводя в стихи явления будничной жизни и сочетая иронию с романтизмом.

Филип Ларкин выпустил также сборник рецензий на джазовую музыку «Все, что джаз» (All What Jazz, 1970) и сборник эссе «Писания по требованию» (Required Writing, 1983).
В 1984 году Ларкину было предложено почетное звание поэта-лауреата, от которого он отказался.

Писатель скончался 2 декабря 1985 года от рака пищевода. Ему было 63.

источник

* * *
(P. Larkin, 1960 - photo source)

Philip Larkin was born on 9 August 1922 at 2, Poultney Road, Radford, Coventry, the only son and younger child (his sister Catherine/Kitty, was 10 years older) of Sydney Larkin (1884–1948), and his wife, Eva Emily Day (1886–1977).

His father, a self-made man who had risen to be Coventry City Treasurer, was a singular individual, 'nihilistically disillusioned in middle age', who combined a love of literature with an enthusiasm for Nazism, and had attended two Nuremberg rallies during the mid-'30s.
He introduced his son to the works of Ezra Pound, T. S. Eliot, James Joyce and above all D. H. Lawrence.
His mother was a nervous and passive woman, "a kind of defective mechanism... Her ideal is 'to collapse' and to be taken care of", [Larkin to Monica Jones, 8 April 1955 , Letters to Monica] dominated by her husband.

Larkin's early childhood was in some respects unusual: he was educated at home until the age of 8 by his mother and sister, neither friends nor relatives ever visited the family home, and he developed a stammer.

За границей Филип Ларкин провел считанное число дней. Два раза, почти в детстве (в 1936 и 1937 гг.) съездил на каникулы в Германию с отцом-германофилом (не лишенным симпатий к нацизму). Один раз, в 1952 году, побывал с приятелем в Париже, о чем впоследствии старался не вспоминать.
Получив в 1976 году Шекспировскую премию гамбургского фонда FVS, за полгода до даты её присуждения в письмах начал жаловаться на необходимость ехать в этот Гамбург, с его дурацким континентальным правосторонним движением, и выступать перед «всеми этими нацистами». Наконец отправился туда со своей подругой Моникой Джонс, пробыл около сорока часов, на город не взглянул, произнес речь о вреде субсидий для поэзии и вернулся в Англию:
«Я не отказался бы съездить в Китай (говорил Ларкин в другом интервью), но только если бы можно было в тот же день вернуться. Ненавижу находиться за границей».

Ларкин всячески пропагандировал возврат к «подлинно английской» линии английской поэзии, якобы искаженной и затемненной влияниями ирландскими (Йейтс, которым он увлекался в молодости, чтобы затем «отказаться» от него ради Гарди) или, еще того хуже, американскими (Паунд и Элиот, с которыми он считал нужным бороться).

Не-английской поэзией он подчеркнуто не интересовался: «Зарубежная поэзия? Нет!» („Foreign poetry? No!“).

В заказных, как правило, рецензиях и заметках (основной сборник его эссе так и называется “Required Writing” [Required Writing: Miscellaneous Pieces 1955-1982], «Написанное по требованию»), Филип Ларкин писал все-таки о Томасе Гарди (и прежде всего о Гарди — основной для него автор), о Руперте Бруке, об Одене, о Дилане Томасе, о Джоне Бетжемене.

Larkin began at Oxford University in October 1940, a year after the outbreak of Second World War.
Due to his poor eyesight, Larkin failed his military medical examination and was able to study for the usual three years. He met Kingsley Amis, [Sir Kingsley William Amis, CBE (16 April 1922 – 22 October 1995) was an English novelist, poet, critic, and teacher] who encouraged his taste for ridicule and irreverence and who remained a close friend throughout Larkin's life.
Amis, Larkin and other university friends formed a group they dubbed "The Seven", meeting to discuss each other's poetry, listen to jazz, and drink enthusiastically.

Печататься Филип Ларкин начал рано, в 1940 году – ему было 18 лет.
From his mid-teens Larkin "wrote ceaselessly", producing both poetry, and fiction: he wrote five full-length novels, each of which he destroyed shortly after completion.
Еще школьником в Ковентри, а затем оксфордским студентом он публикует стихи в (более или менее «любительских») журналах.
Around this time he developed a pseudonymous alter ego for his prose, Brunette Coleman.
В 1945 году выходит первый стихотворный сборник Ларкина, «Северный корабль» (The North Ship) (автору не было и 23-х лет).
В следующем, 1946 году появляется первый роман «Джилл» (Jill).

Еще через год, в феврале 1947-го выходит второй роман «Девушка зимой» (A Girl in Winter).
Затем в течение нескольких лет Ларкин пытается написать свою третью прозаическую книгу, но в итоге отказывается от карьеры прозаика. Позже в интервью он, со свойственной ему иронией, говорил:
«Я думал, что шесть месяцев в году буду писать по 500 слов в день, отправлять результат издателю, а оставшееся время спокойно жить на Лазурном берегу, отвлекаемый разве что чтением корректуры. Вышло иначе — какое разочарование».

Между тем, надо было зарабатывать на жизнь.
В 1943 году, почти сразу после окончания Оксфорда, Ларкин начинает работать в библиотеке.
Сначала в библиотеке Веллингтона (графство Шропшир).
С 1946 года - в библиотеке университетского колледжа в Лестере [By June 1946, Larkin was halfway through qualifying for membership of the Library Association and was appointed assistant librarian at University College, Leicester.
Here started Larkin's friendship with Monica Jones, a lecturer in English at Leicester.

Six weeks after his father's death from cancer in March 1948, Larkin proposed to Ruth Bowman (they met in 1944), and that summer the couple spent their annual holiday touring Hardy country. In 1950 they split up.]

С 1950 года — работа в университетской библиотеке в Белфасте (The Queen's University of Belfast).

Наконец, в 1955 году, Ларкин возглавляет университетскую библиотеку города Халл (University Librarian at the University of Hull), на северо-востоке Англии (Brynmor Jones Library).
В Халле Ларкин прожил до самой смерти, продолжая работать директором библиотеки.

Professor R.L. Brett (chairman of the library committee): "At first I was impressed with the time he spent in his office, arriving early and leaving late. It was only later that I realised that his office was also his study where he spent hours on his private writing as well as the work of the library. Then he would return home and on a good many evenings start writing again."

Of the city itself Larkin commented:
"I never thought about Hull until I was here. Having got here, it suits me in many ways. It is a little on the edge of things, I think even its natives would say that. I rather like being on the edge of things. One doesn't really go anywhere by design, you know, you put in for jobs and move about, you know, I've lived in other places."

Larkin became a great figure in post-war British librarianship. Ten years after the new library's completion, Larkin computerized records for the entire library stock, making it the first library in Europe to install a GEAC system, an automated online circulation system. He excelled as an administrator, committee man and arbitrator. "He treated his staff decently, and he motivated them. He did this with a combination of efficiency, high standards, humour and compassion."

Стихи, поначалу существовавшие наравне с прозой, он сам воспринимал как нечто равностепенное с ней.
В интервью Ларкин рассказывал, как к 28 годам (в 1950-м): «Я впервые почувствовал, что говорю сам за себя. Мысль, чувства, язык соотнеслись друг с другом, и пришли в движение».
Так начинается «настоящий Ларкин». При этом происходят две метаморфозы — прозаик превращается в поэта, а поэт «романтический», ориентированный на Йейтса, превращается в «реалиста», ориентирующегося на Томаса Гарди.
Ларкин описывает это так:
«Когда реакция противодействия [на увлечение Йейтсом] наступила, она была недраматичной, полной и окончательной. В начале 1946 года я поселился в новом месте [в Лестере]. Окно спальни выходило на восток, так что солнце будило меня непривычно рано. По утрам я читал. У моего изголовья всегда лежал маленький синенький томик “Избранных стихотворений” Томаса Гарди. Я знал Гарди как романиста, что до его стихов, я был согласен с приговором Литтона Стречи: “сумрак не развеивается даже известной элегантностью фразировки”. Это мнение продержалось во мне недолго...».
Здесь та же склонность к иронической сдержанности, к тому, что англичане зовут understatement [сдержанность, замалчивание].

Возникает, далее, проблема перевода. Стихи, как известно, не переводятся. У Ларкина каждый звук взвешен, каждое слово продумано — а я вынужден переводить его жалкой прозой... Иными словами, возможное благозвучие русского перевода приносится в жертву близости к английскому оригиналу. «Поэзия» при такой процедуре, разумеется, исчезает.

Стихи, утверждал Ларкин, ссылаясь на Сэмюела Батлера [(Samuel Butler, 1835 — 1902) — английский писатель, художник, переводчик, один из классиков викторианской литературы], должны нравиться сразу и без всяких усилий; вы открываете книжку, вы начинаете читать и вам нравится.

Есть стихи Ларкина, в финале которых происходит как бы взлет, переход в иную плоскость, выход в иррациональное. Но есть и такие, которые заканчиваются на безнадежнейшей, беспросветнейшей ноте (как хрестоматийное «Докери и сын», Dockery and Son, с его знаменитым финалом:
Life is first boredom, than fear.
Whether or not we use it, it goes,
And leaves what something hidden from us chose,
And age, and then the only end of age.

Жизнь — сначала скука, потом страх.
Пользуемся мы ею или нет, она проходит,
и оставляет нечто, не нами, но чем-то скрытым от нас избранное,
и старость, и потом лишь конец старости.

«Настоящий» Ларкин начинается с «Менее обманутых», The Less Deceived (1955); прозаик становится поэтом.

У Ларкина творческий период растягивается почти на три десятилетия, с 1949-1950 гг. до 1977 года, когда было создано итоговое, может быть — величайшее его стихотворение, Aubade, вообще, наверное, одно из величайших стихотворений ХХ века, уже не попавшее ни в один из прижизненных сборников (выходивших, с почти педантической точностью, раз в десятилетие).

«По-видимому, я не был рожден для прозы, — говорил Филип Ларкин в интервью (их брали у него в конце жизни довольно часто). — Романы пишутся о других людях, стихи — о самом себе. Я недостаточно хорошо знал других людей, недостаточно любил их».

В другом интервью: «Лишения для меня — то же, что нарциссы для Водсворта» (“Deprivation is for me what daffodils were for Wordsworth”), фраза, которую пишущие о нем цитируют снова и снова.
«Именно несчастье вызывает к жизни стихи. Счастье — нет».
«Я думаю, что в основе моей популярности, если таковая вообще имеется, лежит как раз тот факт, что я пишу о несчастии. В конце концов, ведь большинство людей и вправду несчастны, разве нет?»

На обложке сборника стихотворений некий критик сообщает, что Ларкин — «наш самый совершенный и незабываемый поэт общих мест человеческого опыта» (common places of experience). А Дерек Уолкотт начинает свою статью о Ларкине словами: «Обыкновенное лицо, обыкновенный голос, обыкновенная жизнь...», да и статья озаглавлена «Мастер обыденного» (The Master of the Ordinary).

The average face, the average life… На самом деле у Ларкина замечательное, выразительное лицо. Чем дальше, тем выразительней, своеобразней, тем значительней оно становится. Первое, что бросается в глаза, конечно — очки. Очки закрытого человека.

— Что касается Халла, то он мне нравится, потому что расположен так далеко от всего. По дороге в никуда, как кто-то сказал. Он лежит посреди этой пустынной местности, а за ней уже только море. Мне это нравится.

— Вы, значит, не испытываете потребности быть в центре событий? — спрашивает журналист.
— О нет. Я испытываю очень большую потребность быть на периферии событий.

— И никакого желания посмотреть последнюю пьесу?
— К значительнейшим минутам моей жизни я отношу то мгновение, когда я осознал, что можно просто взять и уйти из театра.

Смотрим дальше на фотографии. Ларкин рано начал лысеть, довольно рано стал глохнуть, в юности заикался, очки носил с детства. В молодости заикание и застенчивость доходили до того, что, покупая в кассе железнодорожный билет, он вынужден был писать на бумажке название нужной ему станции.
Вообще, железным здоровьем он не отличался. Умер Ларкин относительно рано, в шестьдесят три года, в мучениях, представить себе которые никто из нас, живущих, не в состоянии. Невольно начинаешь думать, что все описанные им больницы дождались его, что карета «скорой помощи» выехала из его же потрясающего одноименного стихотворения 1961 года.

Глаза на поздних фотографиях, как это часто бывает, смягчившиеся, совсем не колкие, знающие о смерти.
«Надо быть добрым, покуда еще есть время», писал он в одном из самых последних стихотворений. Агрессии нет в его облике. А человек он был вовсе не безобидный, многое и многих отвергавший весьма решительно; склонный, по крайней мере в письмах, которые он писал во множестве, к выражениям в высшей степени нецензурным.

Усредненная биография послевоенного европейского поэта — это как раз все то, от чего Ларкин сознательно отказался: университетская карьера, преподавание в Америке, “writer in residence”, конференции, гранты, поездки в Италию по стипендии какого-нибудь фонда, поэтические фестивали в Роттердаме и все прочие прелести европейско-американской культурной жизни. Поселиться в провинции, каждый день ходить на работу, взять на себя простые тяготы повседневного существования — для поэта путь своеобразный.

Свой дом, и сад, и машина, и эта проклятая необходимость зарабатывать себе пенсию, которой Ларкин так и не успел воспользоваться, но просто плюнуть на которую не решился:

“Ah, were I courageous enough
To shout Stuff your pension!
But I know, all too well, that’s the stuff
That dreams are made on.”

Что можно перевести примерно как:
«Ах, если бы у меня хватило смелости крикнуть:
Засуньте вашу пенсию подальше!
Но я слишком хорошо знаю, что это вещество,
из которого сотканы наши сны».
Читатель заметил аллюзию на Шекспира, великолепно усиленную каламбуром.

Пресловутый переход Ларкина от Йейтса к Гарди есть, в конце концов, ни что иное, как все то же «преодоление-продолжение» символизма, с поправкой на другую страну, другую эпоху, другие традиции. Шеймес Хини (Seamus Heaney, 1939-2013) в короткой блистательной статье о Ларкине [очевидно, Joy Or Night: Last Things in the Poetry of W. B. Yeats and Philip Larkin] прослеживает его световую символику. Едва свет появляется в его стихах, пишет он, Ларкин не в силах противостоять живущему в нем романтическому поэту, готовому, вопреки всему скепсису, ответить на призыв этого света, как герой китсовского «Соловья» — «Уже с тобою!» (Already with thee!); «Йейтс» в Ларкине не умер, но продолжает жить как бы параллельно с «Гарди», почему и возникают подчас в его стихах моменты «видения», прозрения, откровения света, которым рационалист и скептик в Ларкине словно не доверяет, но без которых его стихи не были бы самими собою.

Возьмем пример «Свадьбы на Троицу» (The Whitsun Weddings, 1958), длинный, в восемьдесят строк, текст, давший название, наверное, лучшему его сборнику.

Ларкин мог сказать об этом стихотворении, что это просто «запись очень счастливого дня. Я ничего не менял, надо было только записать. Это мог бы сделать кто угодно».

Подробно описывается путешествие на поезде — откуда не сказано, допустим из Халла — в Лондон, в жаркую летнюю субботу, на Троицу; вид из окна, с той необыкновенной точностью неприглядных, «бедных» деталей, которая Ларкину всегда была свойственна. На каждой станции в поезд садятся молодожены, едущие тоже в Лондон, в свадебное, очевидно, путешествие. «Рассказчик» наблюдает сцены проводов — отцы в костюмах с широкими ремнями на брюках, шумные и толстые матери, дяди, выкрикивающие скабрезности, подружки невест в нейлоновых перчатках и с поддельными драгоценностями. Это тоже бедная, грустная и смешная, еще отмеченная послевоенной скудостью жизнь, на которую «рассказчик» смотрит внимательно, отстраненно, про себя улыбаясь, с тайной грустью в то же самое время. И вот они все в поезде, эти свежеповенчанные пары, и все приближаются к Лондону, и никто не думает о других, кого никогда больше не встретит, или о том, что все их жизни будут содержать в себе этот час, проведенный вместе.
Всё проходит, и эти полчаса пройдут, и это начало совместной жизни для молодоженов одновременно закончится, как закончится их молодость, выделяющая их, вместе с фатой и прочими свадебными аксессуарами, из толпы провожающих, из других пассажиров.
Эпизод реалистичен, но и символичен в то же время.

We slowed again,
And as the tightened breaks took hold, there swelled
A sense of falling, like an arrow-shower
Sent out of sight, somewhere becoming rain.

(Мы опять замедлили ход,
и когда натянутые тормоза схватили [колеса],
возникло чувство падения, похожее на ливень стрел,
посланный за пределы видимости, где-то становящийся дождем.)

Это уже не эпизод только земной — вернее, эпизод по-прежнему земной и обыденной жизни, но разыгрывается он в «метафизических» кулисах.

Вот два, относительно коротких, стихотворения, которые я процитирую целиком. Первое (с его интенсивным зрительным рядом и напряженной моторикой особенно трудное для подстрочного перевода, но — попробуем) называется Absences, «Отсутствия» (во множественном числе) и датируется 1950 годом:
(Дождь стучит каплями по морю, море откидывается и вздыхает.
Бегущие покатости ввергаются в бездны,
внезапно встают башнями, пенно-волосатыми. С противоположной стороны
волна падает стеною; за нею тащится другая,
в безустанной игре там,
где нет ни кораблей, ни мелей.

Над морем же еще более безбрежный день,
просеянный ветром, прокладывает озаренные галереи.
Они переходят в гигантскую ребристость, затем развеиваются.

Такие [небесные] мансарды, в которых нет меня! Такие отсутствия!)

«Меня» там нет, «душа» не взлетает в те выси. Но выси-то сами есть, «небесные мансарды», в которых отсутствую я, присутствуют. Иными словами, переживание своей причастности к запредельному есть вместе с тем, в то же самое время, и переживание своей отставленности от него.

«Разговаривая в постели».
(Разговаривать в постели должно было быть проще всего.
Лежать вместе уводит в такую даль.
Символ двух людей, честных друг с другом.

И всё же, больше и больше времени проходит в молчании.
Снаружи, неполный ветра непокой
Строит и рассеивает облака по небу,

и темные города громоздятся на горизонте.
Всему этому нет до нас дела. Ничто не объясняет, почему,
на этом уникальном расстоянии от одиночества,

становится все труднее найти
слова, правдивые и добрые одновременно,
или хотя бы не неправдивые и не недобрые.)

Без этого ночного (вечернего? предутреннего?) неба над спальней, постелью и одиночеством отчаяние было бы окончательным.

...выпады против религии, которые позволял себе Ларкин — например, в итоговом, величайшем своем стихотворении Aubade («Утренняя серенада»), где религия — «эта широкая, битая молью музыкальная парча, созданная, чтобы сделать вид, будто мы никогда не умираем» (That vast moth-eaten musical brocade / Created to pretend we never die).

В 1954 году написано «Посещение церкви» (Church Going: But superstition, like belief, must die...).

In 1964, in the wake of the publication of The Whitsun Weddings, Larkin was the subject of an episode of the arts programme Monitor, directed by Patrick Garland.
The programme, which shows him being interviewed by fellow poet John Betjeman (see the photo above) in a series of locations in and around Hull, allowed Larkin to play a significant part in the creation of his own public persona; one he would prefer his readers to imagine.

Ларкин время от времени принимал позу «анти-интеллектуала», читающего одни детективы, что было, главным образом, реакцией на представления об «ученой поэзии», распространенные в университетской среде.

Собственно, это и была его основная претензия к «современной поэзии», к модернизму, к Паунду и Элиоту. Возникает как бы новая (плохая) поэзия, обращенная не к читателю, но к студентам, к университетской академической среде, которая стихи не читает, но «изучает». Старая плохая поэзия пыталась, по крайней мере, как-то задеть и тронуть читателя, новая даже и не пытается. Читатель же вновь и вновь вынужден иметь дело со стихами, которые непонятны без отсылки к таким, «самодовольная бесцветность которых заставляет думать, что их авторы просто напоминают самим себе то, что они и так уже знают, не пытаясь передать свое знание кому бы то ни было».

Редкая статья о Ларкине обходится без его формулы «запас мифов», myth-kitty (kitty есть, собственно, банк, кошелек, в который несколько человек кладут деньги, употребляемые затем для каких-либо общих целей, для покупки провианта, к примеру; слово, вошедшее, кажется, в интернациональный обиход студенческих общежитий) — формулы, впервые употребленной им в 1955 году в антологии «Поэты пятидесятых»:
«Каждое стихотворение должно быть своей собственной, только что созданной вселенной. Поэтому я не верю в “традицию”, или в общественный запас мифов, или в небрежные аллюзии в стихах на другие стихи или других поэтов. Аллюзии эти неприятно напоминают болтовню литературных пигмеев, старающихся показать, что они знакомы с большими людьми».

Из интервью Филипа Ларкина известному критику Яну Гамильтону (Ian Hamilton), 1964 год:
«Против чего я протестую, так это против того, что поэзия попала в руки критической индустрии, которая занимается культурой вообще, в абстракции, и в этом я действительно виню Элиота и Паунда. У Элиота и Паунда есть, по-моему, что-то от тех американцев, которых можно было встретить году этак в 1910-м. Знаете, когда американцы начали ездить в Европу в конце прошлого века, о них говорили, что они комически увлечены культурой — тогда ходили анекдоты типа: “Элмер, мы в Париже или в Риме? — А какой сегодня день? — Четверг. — Значит, в Риме”. Это было связано с представлением, будто культуру можно заказать целиком, что это отдельное блюдо, стоящее в меню, — это очень по-американски, а также по-немецки, я думаю.

Это привело к какому-то почти механистическому взгляду на поэзию, будто каждое стихотворение должно включать в себя все предыдущие, вроде того, как Форд Зефир заключает в себе что-то от Форда Т.
Значит, чтобы из тебя вышел толк, ты должен прочесть все предыдущие стихи. Я не согласен с этим эволюционистским взглядом на поэзию. Когда пишешь, вообще не думаешь о других стихах — разве лишь для того, чтобы удостовериться, что не делаешь чего-то, что уже сделали другие, например, не пишешь пьесу в стихах о молодом человеке, отец которого умер, а мать вышла замуж за дядю.
...Античность не значит для меня ничего, классическая и библейская мифология — очень мало, и я полагаю, что пользование ими сегодня не только оставляет в стихах пустые места, но и позволяет автору уклониться от обязанности быть оригинальным».

Стихи должны доставлять удовольствие, повторяет Ларкин снова и снова, они должны быть понятны сразу, в первом прочтении. Они пишутся не для комментаторов, а для читателя, которому поэт пытается передать овладевшее им чувство, пережитое им впечатление.

Раньше я плевал на жизнь и заботился только о совершенстве искусства, говорил Ларкин незадолго до смерти своему будущему биографу Эндрю Моушену [Andrew Motion; see Philip Larkin: A Writer's Life], теперь, когда искусство меня покинуло, у меня осталась лишь разбитая жизнь.

Когда в начале девяностых годов были опубликованы письма Ларкина, с их, скажем так, сомнительными высказываниями о женщинах, неграх, засилье иностранцев, вообще о людях, разразился скандал, долго не утихавший.
Защитники Ларкина справедливо указывали на то, что речь идет о высказываниях сугубо частного характера, вовсе не предназначавшихся для печати, к тому же — таков был вообще его эпистолярный стиль — сделанных отчасти в шутку или из-под некоей иронической маски.

Отредактированные отрывки;
источник: Алексей Макушинский - Земные сны// Владислав Ходасевич и Филип Ларкин

* * *
In 1971 Larkin regained contact with his school friend Colin Gunner, who had led a picaresque life. Their subsequent correspondence has gained notoriety as in these letters "Larkin was particularly frank about political and personal opinions", expressing right-wing views and using racist language.


In 1983 Monica Jones was hospitalised with shingles. The severity of her symptoms, including its effects on her eyes, distressed Larkin. As her health declined, regular care became necessary: within a month she moved into his Newland Park home and remained there for the rest of her life.

At the memorial service for John Betjeman, who died in July 1984, Larkin was asked if he would accept the post of Poet Laureate. He declined, not least because he felt he had long since ceased to be a writer of poetry in a meaningful sense.
The following year Larkin began to suffer from oesophageal cancer.
On 11 June 1985 he underwent surgery, but his cancer was found to have spread and was inoperable.
On 28 November he collapsed and was readmitted to hospital.
He died four days later, on 2 December 1985, at the age of 63, and was buried at the Cottingham municipal cemetery near Hull.

Larkin had asked on his deathbed that his diaries be destroyed. The request was granted by Monica Jones, the main beneficiary of his will, and Betty Mackereth; the latter shredded the unread diaries page by page, then had them burned.

Three of his poems, "This Be The Verse", "The Whitsun Weddings" and "An Arundel Tomb", featured in the Nation's Top 100 Poems as voted for by viewers of the BBC's Bookworm in 1995.
Larkin was chosen in a 2003 Poetry Book Society survey, almost two decades after his death, as Britain's best-loved poet of the previous 50 years,
and in 2008 The Times named him Britain's greatest post-war writer.

- Wikipedia

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...