Thursday, May 12, 2016

Судьба, как неразмотанный клубок... / Pavel Andreyevich Fedotov (1815–1852)

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове» (серия «Жизнь замечательных людей»). Отрывки из книги.

«Передовые люди не те, которые видят одно что-нибудь такое, чего другие не видят, и удивляются тому, что другие не видят; передовыми людьми можно назвать только тех, которые именно видят все то, что видят другие (все другие, а не некоторые), и, опершись на сумму всего, видят то, чего не видят другие, и уже не удивляются тому, что другие не видят того же».
- Н. В. Гоголь

Прошел грозный 1812 год; сгорела деревянная Москва, обуглились в ее садах деревья.
...Москва сгорела и построилась, над ней снова засверкали купола.
В Москву со всех сторон тянулись люди и оставались в городе. Был обычай, что человека хоронили в Москве на кладбище у той заставы, через которую он вошел в великий город.

Андрей Илларионович Федотов был суворовским солдатом, сражался с турками, ходил на приступы и участвовал в военных походах; уволен был с офицерским чином. Пришел Андрей Илларионович с войны не один, а с молодой женой-турчанкой. Вышел в отставку с военной службы и начал служить по гражданской. Овдовел. Опять женился. Служба шла — Андрей Илларионович впоследствии получил при отставке чин титулярного советника. Сейчас он построил домик. Домик сгорел в 1812 году. Андрей Илларионович опять построился там же, в местности, которая тогда называлась Огородниками, около церкви Харитония, что стояла у Мясницких ворот. Здесь и родился в 1815 году у него сын Павел.

В Огородниках редко стояли дома с гербами на фронтонах, с каменными воротами, на которых красовалась надпись гордая и спокойная: «Свободен от постоя». Это значило, что хозяин дома человек большой и к нему солдат на постой ставить нельзя. В домах, несвободных от постоя, были тростниковые стулья и на окнах разрасталась заграничная новинка — цветок герани.
Павел Андреевич Федотов родился в таком весьма небогатом доме; отец его, офицер из солдат, чин имел ничтожный.

Дома Андрей Илларионович Федотов ходил в старом турецком халате, повязывая шею шелковым платком. Утром в будни надевал длинное пальто, цилиндр и, стуча кожаными калошами по деревянным мосткам, шел на службу.

Павел Федотов. Портрет отца. 1837

Отец часто возвращался домой сердитым. За ним сторож нес иногда одну, а то и две пары сапог в руках: сапоги эти, перевязанные бечевкой, скрепленной казенной печатью, принадлежали нерадивым или нетрезвым писцам. Писец без сапог оставался на службе — переписывал, подшивал старые дела; если работа к утру была выполнена, то виновный получал сапоги обратно вместе с суровым выговором.
Андрей Федотов знал службу и не умел прощать. Честностью обладал он безмерною, но она, как у многих честных стариков, перенесших многое в жизни, облечена была в формы суровые, жесткие.

Зима в тесных горницах маленького дома на Огородниках казалась печальной и долгой; в комнатах царила тишина. Окна доверху покрывались ледяными деревьями и листьями. От жарко натопленной печи было угарно; против угара употребляли средство — вносили в комнаты тарелку со снегом: говорили, что снег вбирает угар.
В морозы катались с горки на доске, обмазанной навозом и обмороженной. Катались и на обмороженном решете, но в решето садились только девочки. Весна начиналась с грязи и с луж, потом на высокие деревья около церкви Харитония с криком прилетали грачи. Во всю ширину улицы стояли лужи, и в них отражались деревья, заборы и невысокие дома. Около луж чирикали и плескались, умывались, воробьи. Если взять щепку, то можно раскопать канавку, и лужа убегает; она бежит в ручей, который течет туда, вниз, к Каланчевке.

Павел Федотов был мальчик плотный, румяный, красногубый, белозубый и широкоплечий. Он хорошо играл в городки и умел бросать в кольцо свайку.

Весной на лугах появлялись цветы, пестрые, как детвора: колокольчики, клевер, ромашка; в саду вырастала зоря с блестящими перистыми листьями, с гладким стеблем, из которого делали дудочки.

На траве зорюшке появлялись маленькие овальные, сжатые со спины плодики; их звали просвирками.

Павел Андреевич был, как тогда говорили, «из простых». В своей автобиографии Павел Андреевич так вспоминает про тогдашнюю Москву:
«Отдаленные улицы Москвы и теперь еще сохраняют колорит сельский, а в то время они были почти то же, что деревня. Любимым местом наших игр был сенник, где можно было не только вдоволь резвиться с другими ребятишками, но оттуда сверху открывался вид на соседние дворы, а все сцены, на них происходившие, оказывались перед глазами наблюдателя, как на блюдечке. Сколько я могу дать себе отчет в настоящее время, способностью находить наслаждение в созерцательных занятиях обязан я сеннику, или, скорее, верхней его части.
Жизнь небогатого, даже попросту бедного дитяти обильна разнообразием, которое зачастую недоступно ребенку из достаточного семейства, — ребенку, развивающемуся в тесном кругу из своих родителей, гувернантки да двух-трех друзей дома — особ по большей части благовоспитанных, стало быть не имеющих ничего особенного, действующего на детскую фантазию. Возьмите теперь мое детство: я всякий день видел десятки народа самого разнохарактерного, живописного и, сверх этого, сближенного со мною. Наша многочисленная родня, как вы можете догадаться, состояла из людей простых, не улаженных светской жизнью; наша прислуга составляла часть семейства, болтала передо мной и являлась нараспашку; соседи были все люди знакомые; с их детьми я сходился не на детских вечерах, а на сеннике или в огороде; мы дружили, ссорились и дрались иногда, как только нам того хотелось. Представители разных сословий встречались на каждом шагу — и у тетушек, и у кума отца, и у приходского священника, и около сенника, и на соседних дворах…
Сила детских впечатлений, запас наблюдений, сделанных мною при самом начале моей жизни, составляют, если будет позволено так выразиться, „основной фонд моего дарования“».

* * *
Одним словом, тяжело,
Не особенно легко.
Между прочим, ничего…
- Старинная солдатская песня

Десяти лет с небольшим, в 1826 году, без всякой почти подготовки отдан был мальчик в Московский кадетский корпус на учение и пропитание. Сам Федотов в стихотворении «К моим читателям, стихов моих строгим разбирателям» говорит:
Меня судьба, отец и мать
Назначили маршировать.

Начался набор кадетов. Пятьсот воспитанников не смогли заполнить все здание. Наборы продолжались. В 1826 году осенью Павел Федотов с отцом, одетым по форме, поднялись по лестнице. К директору Федотовых не повели — их принял в овальной комнате, похожей на табакерку, дежурный офицер в мундире и в треуголке с султаном.

В корпусе было много колонн, комнат, коридоров, лестниц с перилами, украшенными бронзой, но кадеты в нем жили бедно и даже голодали, особенно с утра. Утром давали сбитень — горячую воду с имбирем и патокой; к этому прилагалась небольшая пеклеванная булка.

Секли по понедельникам. В этот день, после занятий, корпус замолкал. Под барабан по восемь человек в смену водили сечь кадетов, и слышен был из дальнего зала вой, потом перерыв, и под барабан по коридору шагала, равняясь, новая восьмерка. При сечении иногда присутствовал сам директор, человек чувствительный. Он закрывал глаза то рукой, то чистым носовым платком, а иногда даже плакал, приговаривая: — Крепче! Реже!..
Ложиться на скамейку лучше самому, и считалось удалью не кричать. Удалью считалось быть отчаянным, хотя за это можно было получить выключку и попасть юнкером на Кавказ.
...иногда наказывали по два раза в день и даже в третий раз, если и после второго раза у кадета был невеселый и неспокойный вид.

В классах было холодно, хотя печи топили жарко. Комнаты были так велики, что печи стояли в углах как наказанные. Зимою пар шел у кадетов изо рта клубами.

Преподавали разнообразные науки, учили «Всемирную историю» и, когда доходили до русской, говорили о том, что Россия страна обширная, что шинель, подбитая холстом, охраняет от жары и холода и что русские отличаются любовью к престолу и религиозностью.
За неуспешность в науках охотно наказывали голодом — лишали обеда или не давали булки к сбитню.

Федотов жил карандашом: он поправлял рисунки других и за это получал когда полбулки, а иногда и булку, чего за свой рисунок получить нельзя. Поэтому свои рисунки у него были всегда незаконченные, и его по классу рисования отмечали ленивым.


(Павел Федотов кадет, 1828 год)
В одной из ранних поэм Федотова «Чердак», написанной между 1835–1837 годами, то есть непосредственно после окончания корпуса, Федотов вспоминает корпус:
Иль иногда в смиренный час
С однокорытными костями
Завяжется лихой рассказ,
Припоминание проказ,
Как в старину с учителями,
С начальством расправлялись сами,
Как, не боясь тюремной тьмы,
Ему грубили вечно мы,
Как трубки в нужниках курили,
Как подлецов до смерти били…
Здесь рассказывается о расправах, которые называли тогда «в темную». Фискалов, то есть доносчиков, били, внезапно накинув на голову шинель.
Жизнь в корпусе была волчьей жизнью, но Федотов в ней не пропал благодаря здоровой физической силе, памяти, веселому характеру и прекрасному голосу, украшавшему церковный хор, что начальством тоже весьма учитывалось.
Федотов во фронтовой службе был исправен, но больше всего он любил читать. Он перечитал все русские книги в библиотеке; выучился немецкому языку — прочел немецкие книги и даже пытался переводить с русского на немецкий стихами. Одно обстоятельство оберегало Павла Федотова от наказания: у него была изумительная память — он мог запомнить всё, даже «Артикул воинский». Уроки кадет Федотов мог отвечать от слова до слова, и его охотно вызывали, когда приходило начальство.

Рисование преподавал человек в старом синем фраке, смуглолицый и неразговорчивый, носящий странную фамилию — Каракалпаков.

Федотов пел в церковном хоре в высокой нарядной церкви кадетского корпуса и хорошо умел читать ноты. Он научился играть на новомодной гитаре и даже овладел флейтой. Домой Павел почти не попадал. Летом кадетов не отпускали: они отбывали лагерный сбор у села Коломенского; ходили много — так много, что ныли ноги и ночью трудно было заснуть.

*
[Дневниковые записи Павы Федотова 1835 года сводятся к незначительным происшествиям и создают довольно типичный образ молодого офицера, не обремененного ничем, кроме рутинной службы, беспорядочного чтения, любительского увлечения музыкой и рисованием.
«Дома играл на гитаре и еще с собакой» [Из дневника 1835, 13 марта. Цит. по: Лещинский Я.Д. Павел Андреевич Федотов: художник и поэт. м.; л., 1946. С. 105.];
«часу в 7-м пошел бродить и зашел ко всенощной; стоял в алтаре и пересмеивался с юнкерами; вышел, недостоявши...» [Дневник Федотова. 30 марта 1835];
«отправился в Новую Деревню — в караул, в лабораторию. На плоту дожидались Лермантова (он идет в караул). Тут пили воду, пиво, трогали лягушек и выходящих из лодок девушек. Развелись (дежурного по караулу не было). В карауле спал, гулял, чертил канву. И все». [Дневник Федотова. 1 марта 1835] - из статьи].

* * *
«Судьба, как неразмотанный клубок, каждая нитка — не знаешь, цельная или с узлами, что такое и как велика, на чем конец намотан. Ничего не знаешь».
- П. А. Федотов

...Человек, Пава, создан для подвига, а искусство — для того, чтобы ему об этом напоминать. [говорил Каракалпаков] Я решил идти в театр. Я буду хотя бы заведовать лампами, театральными лампами, буду слугой у подножия искусства. Пускай надо мной прогремит голос гения! И сердце мое начнет тогда биться в полную силу, а я буду смотреть, чтобы лампы не коптили. Потому что, мальчик, искусство требует самопожертвования и труда, а здесь у меня испортился карандаш и штрихи стали металлическими, не передавая прелести натуры.

— Я не знаю Брюллова, никогда не видел его.
— Он невысок, широкогруд и красив, у него голова Венеры, руки Рафаэля. Ты его узнаешь из тысяч… Когда начнешь рисовать, рисуй каждый день, не отчаивайся и не поддавайся усталости. Я не прошу тебя, чтобы ты помнил о Каракалпакове.
Павел Федотов. Прогулка. 1837

На улицах дома стоят плотно, как книги на полках. Невский проспект.

Жизнь офицера, который существовал на жалованье, была самая бедная. Шил он себе шинель, собирая деньги много лет, и долго приходилось ему думать, чем подбить шинель — коленкором или диверласом [диверлас — плотная бумажная ткань]. Диверлас называли также демикотоном. Стоил он немного дороже коленкора, но тот, кто хотел шить шинель на диверласе, перед этим месяц не пил чаю.
Еще труднее жилось рядовым. Рядовой в год получал тринадцать рублей девяносто шесть с половиной копеек, а вместе с мундирными, амуничными и наградными — двадцать шесть рублей сорок три копейки ассигнациями в год. Но кормиться солдат должен был сам, съестная же артель брала у него восемнадцать рублей тридцать три копейки. Оставалось у солдата на руках восемь рублей десять копеек. На эти деньги он должен был мыться, чиниться, покупать кремень к ружью, бумагу для патронов, менять подметки у сапог, белить ремни воском, покупать портянки и белье.
По счету начальства у солдата образовывался в год дефицит в семнадцать рублей три четверти копейки. Как он солдатом покрывался, начальство не интересовалось.
Кроме того, солдат должен был покупать дратву, щетки, зеркальце, гребенки — тоже за свой счет. Так как эти вещи проверялись на смотру, то нужно было придавать им вид щегольский и единообразный. Назывались они смотровыми и помещались в особом свертке в виде несессера. Так как их проверял сам государь император, то они не употреблялись вовсе. Щетки, зеркальце, головная гребенка, портянки и кусочек мыла, фабра для усов, кремень и свинец делались миниатюрными, игрушечными, так что все солдатское хозяйство помещалось на ладони. А так как солдату были необходимы и дратва и портянки, то он тайно, под шинелью, носил и эти вещи.

Правила военные начинались с правил об осанке: «Пристойная осанка не требует, чтобы солдат держался принужденно и казался одеревенелым; напротив того, он должен стоять и ходить ловко, свободно, сообразно естественному сложению тела, и стараться вести себя так, чтобы в разговоре, взгляде, всех действиях и движениях его выражалась некоторая относительно к собственному его званию пристойная смелость без наглости, твердость без самонадеянности и нахальства и, наконец, ловкость и вежливость. Кто на время разговора опускал глаза вниз, тот навлекал на себя подозрение в лукавстве, боязни и нечистой совести. Люди, с хладнокровием взирающие на смерть, должны смело смотреть в глаза каждому, какого бы звания он ни был, но при том не показывать наглости». Солдат должен был иметь усы и бакенбарды; они в правилах были регламентированы так: «Усы не должны быть длинны, так как таковые, напротив того, безобразят лицо и дают ему вид зверский и часто даже отвратительный». Служба была тяжелая — барабанная. Клеенчатый кивер зимой холодил, летом грел. [как школьная форма советских времен]

...На стене дворцовой гауптвахты висели великолепные английские часы, очень старинные. На циферблате их стрелки обозначали час, минуту, секунду, год, фазу луны, месяц и даже затмение солнца. Часы эти отличались звонким отчетливым ходом, были редкостью мировою и на гауптвахту попали случайно. Часы стояли прежде в собственном кабинете императора Павла I, но государь император, опоздав однажды на вахтпарад, на часы разгневался и отправил их на гауптвахту. Вскоре после этого государь был задушен. Дать распоряжение о возвращении часов позабыли, и часы остались на гауптвахте под вечным арестом.

На чистом обороте бумаги с вызовом на караул писал Федотов свой дневник. Записи его однообразны: «играл на флейте», «пил кофе», «рисовал». Рисовал он еще слабо, рисовал портреты товарищей. Однажды, когда ему стало очень грустно, нарисовал он себя молодым офицером под плакучей березой или ивой, облокотившимся на урну. Шел год за годом. К флейте присоединил Федотов гитару. При гитаре можно петь. Пение поощрялось.

В то время за ничтожную плату давали билеты на право посещения Академии художеств, и каждый желающий мог в академии копировать классиков, рисовать натуру, пользуясь советами профессоров. Федотов проходил высокими сводчатыми коридорами, в коридорах висели барельефы, покрытые пылью. Здесь разговаривали не о строе, а об искусстве: о том, что купол Исаакиевского собора слишком высок и весь собор не похож на русскую церковь. Рассказывали об успехах Карла Брюллова, который путешествовал по Греции и Востоку. Доставали и рассматривали старые рисунки и акварели Брюллова. Федотов увлекался рисунками и акварелью, изучал перспективу, которой интересовались все после статей Венецианова, и начал серьезно заниматься живописью.
Сам Федотов писал про свои занятия:
«…близкое соседство на Васильевском острове Академии… дало возможность походить иногда в свободные дни в вечерние рисовальные классы Академии поучиться. Тут очутился в совершенно новом мире: рядом сидит сын лавочника, по другую сторону — камер-юнкер Вонлярлярский, впереди конногвардеец Вуич, рядом с ним ученик Академии — мальчик в курточке; там сзади — чиновники, опять академисты, там опять офицер, опять какой-то драный уличный замарашка, разные по летам и нарядам, но с одинаковым соревнованием все, углубляясь на свой лист, хлопочут не поддаться друг другу…»
Кроме академических рисунков и портретов, Федотов еще рисовал на продажу портреты великого князя Михаила Павловича.

В двадцать лет люди еще идут гурьбою; еще неизвестно, кто пойдет дальше всех, кто отстанет.

...Приказано ездить на балы; на бал надо надевать короткие штаны и шелковые чулки; очень красиво выглядит нога в шелковом чулке. Правда, шелковые чулки стоят двухмесячного жалованья — сорок рублей. Однажды из дома прислали пятьдесят рублей — вот и чулки и еще десять рублей — приехать в карете ко дворцу: на извозчике ко дворцу не подпускают.

[В одном из посланий к отцу Павел Андреевич удивительно образно описывает приход столь редкого для Петербурга раннего весеннего тепла:
«Ах, что за весна <...> Солнце все становилось жарче и жарче, наконец в конце марта оно стало такое жаркое, что ему и самому, как повару у плиты, нестерпимо сделалось. Вот Солнце захотело прохладиться немного — захотело воды хлебнуть. Что же — да Нева подо льдом, в море — далеко посылать, да вода невкусная, а жарко, мочи нет. Что делать? Как что делать — лучи у Солнца превострые, как золотые иголки — давай ими лед точить, и что же — хоть и нехотя, а пошел лед в море соленую воду разбавлять — Нева чистехонька, льду ни следа, а воды — хоть упейся. Вот тут Солнце хлебнуло невской свежей воды — освежилось и оправилось, повалялось, понежилось в облаках мягких — отдохнуло и принялось за работу, и началась весна. Сначала она как зеленым креп[ом], как дымкою легла на сучья дерев, а там и за зеленью зелень, и теперь как изумрудная. Где лучи, есть и выгоны, словно бархат зеленый — глазу мягко и при ароматном и легком воздухе — и душе легко».
(Письмо П.А. Федотова отцу. Петербург, 1839) - из статьи].

См. часть 2

Иллюстрации отсюда

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...