Friday, May 27, 2016

Как дать картине центр тоски?/ Painter Pavel Fedotov, part 5

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове», отрывки из книги,
продолжение (см. часть 1, часть 2, часть 3, часть 4)

А. Бейдеман. Портрет Павла Федотова

Преодолевший столько трудностей на пути к искусству, Федотов сравнивал талант с блеском алмаза:
«Алмаз бесцветен — как хрусталь, как вода, как воздух — да искры есть. [...] Я знаю, что человек без занятий в душе своей — враг каждому трудящемуся человеку!». (источник)

* * *
Павел Федотов. Офицер и денщик. 1850-1851
Вспомнил: деревня. Грязь за окном. Темно. Дом отрезан. Гитара. Офицер. Мало света. В глубине денщик стоит и курит. Ночь. Поют петухи. Подробностей как можно меньше.
Надо, чтоб было понятно, каково этому офицеру, хотя, может быть, он и глупый. Утром пьет ячменный кофе, играет на гитаре.
Что он делает с тоски?
Свеча осветит самовар краем, гитара отразит свет, рубашка офицера освещена. В глубине денщик черноволосый. На первом плане стул твердого рисунка. Написать его, не отходя.
Как передать, что времени слишком много? Как дать картине центр тоски?

Павел Федотов. Анкор, еще анкор! 1851-1852
На мольберте стоял набросок: ночь, маленькая комната, на улице, вероятно, мороз, а тут лампа с красным абажуром, красная скатерть еще более окрашивает свет. Офицер лежит на диване, закинув босую ногу; внизу красный свет переходит почти в черноту, и там видно, как белый пудель, вытянувшись, прыгает через палку.

«Посмотри, — сказал он (Федотов) мне, указывая на картину, — знаешь ли ты, кто мне открыл секрет этой краски? Карл П. Брюллов — я видел его во сне… и он мне рассказал, какую краску надобно употребить для подобного освещения».
- П. С. Лебедев

[Предельный лаконизм рисуночной техники, нарушение привычной логики построения пространства по законам прямой перспективы, фрагментарность фигур в этюдах к картине «Игроки» (1852, Киевский национальный музей русского искусства), даже синий цвет бумаги создают потрясающий психологический эффект, внушая почти ирреальное чувство тревоги и опасности.
Павел Федотов. Эскиз-вариант композиции. «Игроки»

Павел Федотов. «Игроки». Холст, масло. 1852 

Не поддается однозначному толкованию и полотно «Анкор, еще анкор!» (1851-1852). Его живописная экспрессия, горячечный колорит оказываются важнее нехитрой сюжетной завязки — офицер от скуки деревенского постоя заставляет пуделя прыгать туда-сюда через длинный чубук.
Павел Федотов. Анкор, еще анкор! 1851-1852. Фрагмент
Залитое красноватым светом, теряющее свои очертания пространство деревенской избы, тающие в сумраке бесформенные фигуры и предметы порождают в душе смутное беспокойство, заставляя задуматься не столько о судьбе героя картины, сколько о жизни и судьбе ее автора. - источник]

* * *
«Уложим же воображение и мысли в котомку — и с Богом!». 
- Вельтман

На Кавказе шла долгая, долгая война. Нужны были солдаты. Агина забрали, как мещанина, в рекруты. Лев Жемчужников отправился разыскивать Агина и нашел его в аракчеевских казармах. Лоб Василия был уже забрит, чтобы не сбежал рекрут, чтобы узнал его каждый квартальный. Остался один способ — выкупить. Начали собирать деньги. Для того чтобы оттянуть посылку в полк, Агина по знакомству устроили, как больного меланхолическим помешательством, в шестом корпусе больницы на Выборгской стороне.
Федотов с Жемчужниковым отправились навестить больного. Шел лед, мосты были разведены.

Павел Федотов. Приход дворцового гренадера в свою бывшую роту Финляндского полка. 1849-1850

В длинных одноэтажных больничных корпусах долго искали шестую палату. В коридорах пахло капустой и казенными вещами; небо закоптелых сводов низко. Большая низкая комната заставлена плоскими койками, над койками — палки, на палках — черные доски, на досках мелом написаны фамилии больных и названия болезней. На койках сидели люди: одни чинили сапоги, другие бормотали что-то, как будто разговаривая друг с другом. В углу играли в карты и хлопали колодой проигравшегося по носу. А там, в конце коридора, выл кто-то. Агина можно было узнать только по толстой нижней губе и острому подбородку, да еще, пожалуй, он был не так бледен, как остальные больные. Взгляд у него уже здешний — бегающий, лазаретный. Федотов присел на кровать Агина.
— Ваше благородие, — сказал больной с соседней койки, — подберите ноги: под ихней кроватью черт, он вас за ноги трогает.
За окнами по двору бегали, догоняя друг друга, большие здешние крысы разных цветов. Федотов вернулся домой совсем больным. Собрали друзья деньги на покупку рекрутской квитанции...
Л. Жемчужников. Портрет Павла Федотова. 1850-е
* * *
Картины Павла Андреевича переживали перерождение и появлялись в новом виде.
Уничтожались детали, на выбор которых до этого уходили месяцы.
А. Дружинин в книге «Воспоминание о русском художнике Павле Андреевиче Федотове» рассказывал:
«Чтобы понять, до какой степени этот труд был велик, нужно вспомнить необыкновенную добросовестность Федотова и его глубокое отвращение к рисовке предметов из головы, то есть без натуры перед глазами.

Так, например, при отделке „Сватовства“ Федотову прежде всего понадобился образец комнаты, приличной сюжету картины. Под разными предлогами он входил во многие купеческие дома, придумывал, высматривал и оставался недовольным. Там хороши были стены, но аксессуары с ними не ладили; там годилась обстановка, но комната была слишком светла и велика. Один раз, проходя около какого-то русского трактира (близ Гостиного двора, если не ошибаюсь), художник приметил сквозь окна главной комнаты люстру с закопченными стеклышками, которая „так и легла сама в его картину“. Тотчас же зашел он в таверну и с неописанным удовольствием нашел то, чего искал так долго. Стены, вымазанные желто-бурою краскою, картины самой наивной отделки, потолок, изукрашенный расписными „пукетами“, пожелтевшие двери, — все это совершенно согласовалось с идеалом, столько дней носившимся в воображении Федотова».

Эскизы к картине «Игроки» (один из них вверху) написаны Федотовым на французской грубой бумаге углем, мелом и желтым мягким карандашом. Они очень живописны. Они очень трагичны.

Павел Федотов. Домашний вор (Муж-вор). 1851
Игрок, проигравшись, в спальне жены хочет похитить ее брильянты, муж и жена при свете луны встречаются у комода. Это трагическое узнавание: муж уже вор.
Годами пододвигается тема игры, подвигается она к картине.

...Император вернулся в творчество Федотова очень скоро, но это уже были наброски сумасшедшего Федотова. Николай Первый дан в профиль, плечо его с генеральским эполетом отодвинуто, лицо дано в чистый профиль. Император уже не молод, но еще красив, лоб с залысинами, он внимательно глядит вниз, рассматривая Федотова через большое увеличительное стекло. Федотов снизу смотрит на императора, испуганно по-детски открыв рот; внизу что-то вроде знамени, на котором написано: «То ли дело егеря». На том же рисунке есть брошенные карты и слова «Ва-банк».

* * *
Надо честно работать, быть готовым к честной гибели. Время сказало: лучше не любить, если имеешь совесть и верных сто рублей ассигнациями, иначе двадцать восемь рублей шестьдесят копеек серебром и пять человек на иждивении. [Старик-отец Федотова, две сестры, двое племянников].

...Как гробы, навалены гранитные камни — продолжить хотят набережную. Впереди взморье; там, где сейчас закапывают павший скот, лежат пятеро — декабристы. «А вот и я… Не принимаете? Говорите, что я не однополчанин?» Павел Андреевич стоял долго, потом сел на камни, обхватил голову руками и начал плакать. Насилу Коршунов увел его.
Федотов плакал дорогой; плакал дома, катаясь по полу. Коршунов положил на голову Павла Андреевича холодное полотенце. Федотов стих. Потом встал, спокойно приказал Коршунову оставаться дома и ушел.
Пропал из дому Федотов. Прошел слух, что он присматривал люстру для новой квартиры. Пошел потом к Бейдеману и оставил записку о величии искусства.
После него пришел Коршунов — он повсюду искал хозяина. Потом академию известили из полиции: при части содержится сумасшедший, который говорит, что он художник Федотов.
Конференц-секретарь подтвердил, что такой художник действительно существует, и что он даже академик, и нужно его отправить в сумасшедший дом.
У друзей Федотова рассказывали, что Павел Андреевич людей узнает, но просит к нему не ходить, что он собирает вокруг себя сумасшедших и учит их рисовать, говорит о терпении и об искусстве. На клочках бумаги рисует самого себя, математический знак бесконечности, игральные карты с надписью «Ва-банк!», наброски к «Руслану и Людмиле» и самого государя императора Николая Павловича сумасшедшим или мертвым, а потому бумагу и карандаш у него отобрали.

Лев Жемчужников и Александр Бейдеман в ранний, но темный осенний вечер подъехали на извозчике к больнице Николая-чудотворца. Купили яблок по дороге: их любил Федотов.
В смирительной рубахе, похожей на саван смертника, со связанными руками, с босыми ногами, бритой головой стоял перед ними тот, кого в отставке называли капитаном, а в искусстве — художником Федотовым.
— Павел Андреевич, они вам гостинцы принесли — яблочки, — произнес Коршунов.
Бейдеман начал чистить яблоко.
П. Марков. Гравюра с рисунка по сепии А. Бейдемана
«1852 год. Свидание Льва Жемчужникова и Александра Бейдемана с Павлом Федотовым в частной лечебнице»

Кругом на всех стенах, обтянутых клеенкой, был виден след на высоте головы: Федотов бился о стену.

— Вы узнаете рубаху на мне — это смертная одежда, ее надели на меня тогда, на плацу… снять ее нет приказания?
— Опять начинается, оставаться опасно, — проговорил Коршунов. — Плакать и биться будет.

Федотова было решено перевести в казенный дом душевнобольных на одиннадцатой версте.

Верный Коршунов сопровождал Федотова в новое помещение. Федотов получил маленькую отдельную комнату с дверью без ручки. Ему стало лучше, он начал рисовать, не сбивая рисунка. Кололо в боку — простуда. Трудно дышать. Он говорил Коршунову:
— Картины-то я писать умею, только в «Разборчивой невесте» может треснуть краска. Состарится картина, а надо быть всем крепкими, не стареть.

[Уже в больнице для душевнобольных, в минуту недолгого просветления сознания, Федотов пишет другу — художнику Александру Бейдеману, — лихорадочно пытаясь удержать свои прежние мысли как зерна будущих всходов:
«Сашинька, друг — присядь с карандашом к бумаге, не поленись прислать мне копию с того, что я писал к тебе — эти святые минуты жизни должны быть сбережены на всю жизнь. Не поленись дружок — этот ущерб художественный откроет новый ключ — разольется рекой, расширится озером, морем в груди твоей, морем огня — который пережжет в душе твоей всё плотское — житейское. Затеплица лишь сердце — перед Богом — во имя изящества, которого он центр и источник.
Брат навсегда твой Павел».
источник
см. также: О психической болезни русского художника П. А. Федотова]

...День четырнадцатого ноября 1852 года проходил.
Федотов ждал [прихода друзей], тихо разговаривал с Коршуновым. Лег на постель — дышать трудно. Когда будет утро? Когда запоют петухи? — Картин много не написано: мостовщики ужинают на мостовой, рядом с ними груды камней, они от ветра заслонились, сделав шалаш из тулупов…
— Я, Павел Андреевич, свечку зажгу.
— Сон не приходит. Коршунов, как нарисовать музыку?
— Не знаю, Павел Андреевич… Трубы какие-нибудь, и солдаты идут…
— Века, как секундный ход стенных часов, человечество строит мостовую, создает едва заметный фундамент культуры, и вдруг вопль миллиона людей — война; слабая женщина у комода плачет, и все это как кузнечик в траве… А утро запоздало, мы умираем и живем тихо, как трава…
— Я вас, Павел Андреевич, шинелькой покрою, а свечку мы рисуночком заслоним. Спите, Павел Андреевич!
— Как хорошо отражаются в стеклах две разные свечи и за стеклом небо… Какая спокойная и печальная даль… Все можно передать в живописи. Рим, гордый, беззаконный, хвалящийся казнями, колоннами, подушной податью. Исаакиевским собором и полосатыми шлагбаумами, рушится в музыке «Руслан и Людмила», и вместо него картина про простого человека, про естественную жизнь…
— У вас, Павел Андреевич, ноги совсем застыли.
— Я боюсь и робею. Мне холодно. Жизнь человека — она должна быть кем-нибудь полностью изображена. А я боюсь сейчас даже воробья: он мне может нос оцарапать, и я остерегаюсь.

Врач сказал: — Четырнадцатого числа ноября месяца сюда помещенный для пользования от помешательства ума академик Павел Федотов умер от грудной водяной болезни.

— Федотов был прост, как дитя. Книжку о нем Дружинина читали? Есть в ней занятное… Только ведь Дружинин за искусство чистое — и вдруг написал о воине-художнике. Федотов умел судить, воевать и строить. Александр Васильевич Дружинин свой талант теряет, за других прячется, а с Федотовым только то общее было, что они в одном полку служили… Путает он все, за чужие могилы прячется… Одним словом, франт и чернокнижник!

* * *
Портрет Павла Андреевича Федотова (Автопортрет?) XIX век

1815, 22 июня (4 июля н.ст.) — Рождение Павла Андреевича Федотова в семье бедного чиновника. (В 1819 году отец Павла Андреевича — Андрей Илларионович получает дворянство по «заслуженным воинским чинам»; он был старым суворовским солдатом, получившим чин поручика при отставке.)

1826 — Павел Федотов принят в Первый кадетский корпус.

1833 — Павел Федотов кончает одним из первых кадетский корпус с чином прапорщика и отправлен в Санкт-Петербург в лейб-гвардии Финляндский полк.

1834 — Получение билета на право занятий в рисовальных классах Академии художеств.

1837 — Получение билета на право копирования в Эрмитаже.

1838 — Федотов получает чин подпоручика.

1840 — Первая встреча с Брюлловым.

1840–1842 — Ряд акварелей из воинского быта.

1841 — Федотов получает чин штабс-капитана.

1843 — Выход в отставку в чине капитана.

1844 — Ряд сепий, в том числе «Болезнь Фидельки», «Смерть Фидельки».

1846 — «Свежий кавалер» (Утро чиновника, получившего первый крестик).

1846–1847 — «Старость художника, женившегося без приданого в надежде на свой талант».

1847 — «Разборчивая невеста». Вторая встреча с Брюлловым; Брюллов добивается от Академии художеств помощи художнику.

1848 — «Сватовство майора». Участие в академической выставке; получение звания академика. «Всё холера виновата» (акварель).

Конец 1840-х годов — Федотов создает иллюстрации к произведениям Гоголя, Тургенева, Достоевского. Знакомство с Петрашевским.

1849—1851 «Завтрак аристократа» (Не в пору гость).

1850 — Поездка в Москву. Выставка. Успех выставки. Знакомство с А. Островским, встреча с Гоголем; враждебная статья профессора Леонтьева в «Москвитянине». Четыре сепии и две картины.

1850–1851 — «Анкор, еще анкор!»

1851 — Ухудшение материального положения родных художника. Картина «Вдовушка». «Домашний вор» (сцена у комода).

1851–1852 — «Игроки».

1852 — Начало болезни.

1852, 14 [26] ноября — Смерть 37-летнего художника в сумасшедшем доме.

См. также:
Федотов Павел Андреевич - Стихотворения;

Георгиевская лента и Сватовство майора;

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...