Saturday, May 14, 2016

Брюллов, Гоголь, Пушкин, Крылов, Лермонтов, Хогарт/ Painter Pavel Fedotov, part 2

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове», отрывки из книги,
продолжение (см. часть 1).

Фрагмент портрета Павла Андреевича Федотова (Автопортрет?) XIX век
* * *
«Удовольствие педанта — чужое удовольствие. Удовольствие таланта — есть его собственное».
- П. А. Федотов

Главной, но еще не достроенной достопримечательностью в Петербурге того времени был Исаакиевский собор: его готовили на удивление векам и народам. Собор заложили при Петре, но он сгорел. Екатерина начала его заново. Собор строился долго; нетерпеливый Павел приказал достроить его кирпичом, а тщеславный Александр велел разломать павловскую постройку. Такова была первоначальная судьба этого здания, которое больше ломали, чем строили.

Николай Первый не любил русского искусства, хотя хвастался им. Оно существовало наперекор ему.

В это время мир прославил Брюллова. Картина его [«Последний день Помпеи», 1830-1833, см. фрагменты внизу; источник] была подарена Демидовым императору Николаю Первому и находилась в Белом зале Зимнего дворца. Видали ее еще не многие; говорили, что она будет передана в Академию художеств. Знатоки хвалили необыкновенное искусство Брюллова в композиции; разглядывая гибель Помпеи, вспоминали петербургское наводнение 1824 года.
Брюллов был человеком, вечно недовольным собою, вечно переделывающим свои картины, но считали, что его можно взять в узду и тогда его кисть послужит к славе царствования.

Наконец совершилось событие. Картина Брюллова была выставлена в Античном зале Академии художеств. Она заняла почти всю стену зала, перед картиной устроена была небольшая решетка на расстоянии одной сажени. Лестница академии была переполнена. Федотов медленно поднялся по ней и остановился среди толпы. Ночью он читал описание извержения Везувия, написанное Плинием Младшим.

Плиний описывал и небо, пылающее от необычайного частого блеска как бы сливающихся молний, и сухой, освещенный пламенем извержения вулкана дождь пепла.
Брюллов изобразил толпу, бегущую и остановленную оглушительным громом извержения.

Все останавливаются, пораженные ужасом, смотрят в небо, как бы страшась, чтобы оно не рухнуло на их головы. Прежний страх подавляется новым, и этот мгновенный промежуток, освещенный молнией электрического удара, позволяет в остановленном движении показать стремительность катастрофы; веришь, видя остановленные в падении статуи и падающий с головы женщины глиняный сосуд.

Богатое семейство бежало из города, но испуганные громом кони понесли, сломалась ось.


Красавица лежит на земле, рядом с колесом; возле нее ребенок; стараясь поднять мать с земли, он расстегнул застежку, придерживающую платье.

А там кони несутся вдаль. На первом плане плечистый воин — какой-нибудь правофланговый в легионе — с юным своим братом несет на плечах старика отца, а тот, смотря в небо, закрывается от каменного дождя рукой. Юноша что-то говорит старухе, поднимая ее; это, вероятно, изображен Плиний Младший. Молодые супруги бегут, прикрываясь развевающимся плащом.

Целое семейство бежит. Мужчина прижимает к себе жену. Мать стоит на коленях между двумя дочерьми — они молятся богам своим. А тут бежит христианский священник: ведь катастрофа произошла на рубеже эпох, это как бы сам мир Рима падает при свете молнии, в вулканическом извержении… Женщина бежит с незажженным светильником в руках. Скупец собирает сокровища, рассеянные по земле, — золото, уже ненужное.

Павел Андреевич сидел в тесном, подпоясанном мундире и писал:
«Счастлив тот, кто может довольствоваться своим положением, кто может всюду находить поэзию, ожемчуживать равно и слезу горести и слезу радости. Горькая мысль из уст его сладка кажется, сладкая ж — восхитительна. Я завидую этой способности. Я завидую всегда, но теперь эта зависть имеет место еще более.
Я стою на карауле, что может быть неприятнее, и стараюсь развлечься тем, что происходит вокруг меня интересного. Вы помните Триумфальные ворота в Петербурге, сооруженные в честь гвардии Александра? Это мой пост. Колоссальное здание бронзовое, со славами, богатырями, ворота, каких не бывало и в царстве титанов. Вокруг милая, унылая, северная природа, живописно убранная рукой человека и приодетая природою в зимние узоры.
Пролегает путь людей чужих и идей моих, уплывает вдаль и сливается с туманным, желто-розовым восходом. Тянутся обозы, чухны в глупых ушастых шапках, с вечно усталыми, полусонными и, кроме глупости, ничего более не выражающими рожами, мелькают запряженные в маленькие санки румяные молочницы, изредка, вздымая пыль столбом, пролетит пышная и атласная коляска богача. Далеко от города тихо, молчаливо, лишь изредка валдайские пташечки [колокольчики], которым все равно, что и весна, что и зима, потягивают свою ребяческую песенку. Дорожные, которые укутанные, мало отличаются от кулей в обозах; вот пища для живописи.
Бессмертный Гогарт [английский художник Уильям Хогарт (William Hogarth, 1697 – 1764); см. подробнее], воскресни с твоей кистью! Вот тебе пища. Какая смесь одежд и лиц, наречий, сословий, что за костюмы! Введите каждого в лучший маскарад, прикажите для эффекта каждому так же отряхнуться (как в луже воробьи), как отряхиваются от морозной пыли они, выходя из саней, прописаться на заставе, надвиньте на них шапки те же и так же попросите таковую чету медвежьими лапками проплясать казачка, то, уверяю вас, не брильянты, не любезности… Дорожные обратили на себя приятное внимание. (Вот это одно из лучших холодных блюд — пища живописи. Все это беспрестанно перед моими глазами.)
А загляните в их сердца, прислушайтесь к их биению, и вы найдете всевозможные и невозможные номера по метроному. Едет купец, уязвленный золотой стрелой корыстолюбия, едет бессребреник, бескорыстный [поэт-любовник]; едет эффектный гвардеец из отпуска; едут юные дети определиться кто в корпус, в будущие Ахилесы или повесы, кто в Смольный доказать, что и в нашем климате могут расти розы, едут, не боясь нашего мороза, родители их, пожилые и старые, согретые любовью к детям своим; едут оскорбленные надежды без порядочной одежды; едет охотник травить зайца, едут блонды на травлю роскоши… едет слава на воротах, едет и мое почтение к стопам вашим…»

Федотов ходил в Академию художеств, получал за свои рисунки невысокие отметки, смотрел на рисунки мастеров.

Почему искусство почти всегда изображает гибель? Почему Бруни [Бруни Ф. А. (1799–1875) — русский живописец позднего классицизма, прекрасный мастер по композиции картин] рисует потоп и евреев, погибающих от змей, а Брюллов изображает гибель Рима, гибель Помпеи и хочет изобразить гибель Пскова? Почему так много распятий? Но надо торопиться на караул...

На карауле Федотов играл на флейте, сочинял стихи и располагал по порядку краски. Он любил краски, любил вещи, красное дерево, стекло, свет свечи, Неву и красные занавески в дальнем доме около Сенатской площади, отраженные в Неве, и белые ночи, когда в Петербурге все теряло тень, когда памятники и здания освещены солнцем из-за горизонта.

Федотов знал, что бедствия обыкновенно не выглядят так красиво, что даже при гибели Помпеи, которую так живописно изобразил Брюллов, на самом деле люди бежали, привязав к голове подушки, чтобы защитить себя от падающих камней, воздух был весь полон пепла. При наводнении в Петербурге волны несли грязь и мусор.

...из письма П. В. Нащокина к Пушкину о прибытии художника [Брюллова] в Москву: «Любезный друг Александр Сергеевич, долго я к тебе не писал — давно я от тебя ничего не получал; впрочем, мне бы хотелось тебя видеть — и поговорить с тобою, чем переписываться. Авось удастся мне весной к тебе побывать… Теперь пишу тебе вследствие обеда, который был у Окулова, в честь знаменитого Брюллова. Он отправляется в Петербург по именному повелению. Уже давно, т. е. так давно, что даже не помню, не встречал я такого ловкого, образованного и умного человека; о таланте говорить мне тоже нечего, известен он всему Миру и Риму. Тебя, т. е. твое творение, он понимает и удивляется равнодушию русских относительно к тебе
Он заметил здесь вообще большое чинопочитание, сам же он чину мелкого, даже не коллежский асессор… Приехал он в Москву за два или три часа до начала спектакля: кресел он не достал, пошел в стулья, где встретил своего старого товарища, узнал его скоро, по калмыцкому его лицу — это был Каракалпаков, смотритель ламп и тому подобного Московского театра. Калмык же, не имея, со своей стороны, такого сильного авантажа, не узнал до тех пор, пока Брюллов не назвался…»

В окнах магазинов уже продают какие-то весенние товары — фуражки, хлыстики. Спокойно поднимаются колонны Александрийского театра. Внизу висит афиша о том, что сегодня в первый раз будет представлена комедия господина Гоголя «Ревизор». Федотов добыл билет не без труда.
«Что произошло, что изменилось? — спросил себя художник [после спектакля]. — Я увидал новую натуру, буду рисовать людей в их простых, горьких и стыдных иногда взаимоотношениях. Я нарисую и житие на чужой счет господина Хлестакова и дом Антона Антоныча накануне праздников. Я нарисую Анну Андреевну и дочку ее Марью Антоновну. Герои мои получили отчество и адрес. Я получил обратно свое детство, я вспомню улицу, на которой родился, и грязь на этой улице, и крапиву, выраставшую весной. Я знаю, что надо рисовать, для чего надо рисовать…»


(Павел Федотов. Зарисовки. Жующий молодой человек. Извозчик и полицейский.)

Лодка тронулась. Вода за бортом так близка и так ласкова, что хотелось ее потрогать рукой.

* * *
«Крылов принадлежит всем возрастам и всем знаниям. Он более, нежели литератор и поэт». 
- П. А. Вяземский

Жил в это время в Петербурге седовласый полный человек, библиограф по профессии и старый писатель. Про него говорили, что он ленив; на самом деле он работал все время и сам составил каталог Публичной библиотеки. Стариком он изучал греческий язык, для того чтобы прочесть Гомера в подлиннике. В холодном Петербурге он и зимой не боялся открывать окна; голуби ходили по книгам в его комнате.
Все знали его басни. Стих его вошел в стих Грибоедова; отрывками из его басен переговаривались в домах и на улицах. Он писал так, что люди запоминали его стихи с детства. Человек этот когда-то давно, в молодости, издавал смелый журнал, был другом Радищева, держал типографию.
Про молодость Крылов вспомнил, увидев рисунки Федотова, говорливые, точные, не пестрые, умные и неопытные. Он с трудом поднялся с дивана, вышел на Садовую улицу, прошел под темными арками Гостиного двора. В Гостином дворе приказчики выгоняли метлами голубей из-за вывесок. Он идет к Неве походкой сильного, хотя и старого, человека, смотрит на каланчу городской думы, нет ли шаров. Он любил смотреть на пожары.

...Иван Андреевич придвинул к себе бумагу, велел горничной налить в чернильницу чернил взамен пересохших и написал Павлу Андреевичу Федотову письмо: старик посылал молодому привет и благословение на чин народного нравописателя, напоминая ему о значении сцен из обыкновенной жизни. Он писал не торопясь, хотя и волнуясь; подписался, посыпал синеватую бумагу песком и сам пошел отправить письмо.
Крылова знали все, но почти никто с ним не общался. На парадах, где изредка он появлялся, на собраниях он всегда стоял отдельно — сильный, замкнутый, простой и молчаливый. Получить письмо от Крылова было так же изумительно, как услышать, идя в строю мимо памятника Петра, команду «вольно» и, повернув голову, увидеть, что эти слова сказал сам могучий бронзовый всадник.

Вовремя сказанное слово могуче. В искусстве люди переговариваются через десятилетия и столетия, через тысячи лет, не повышая и не искажая голоса. Крылов сказал вовремя. Письмо дошло до человека, который его знал, у него учился правде.

* * *
Пушкин жил в опале; поэма «Медный всадник» была запрещена, реалистическая проза не была до конца понята критикой.
...Двадцать седьмого января сказали, что Пушкин умер.
...Федотов вместе с толпой попал в комнату, заставленную с одной стороны ширмой.
...Дьячок в черном стихаре басом протяжно читал псалтырь: — «Во смерти нет памятствования о тебе; во гробе кто будет славить тебя? Утомлен я воздыханиями моими. Иссохло от печали око мое». Пушкин лежал в гробу, одетый в штатское...

* * *
Все так обдумано давно,
И с вас потребуют одно
Слепое лишь повиновение
И распекут за сочинение.
- П. А. Федотов

На улицах Петербурга запрещалось курить. Город был полон предосторожностей: караулы стояли на заставах, у казарм, у дворцов и правительственных зданий. Караулы стояли и внутри дворца.
Однажды Федотову показалось, что пахнет дымом; он доложил по начальству. Пришел старый лакей, понюхал голубоватый дымок, висящий в воздухе, и сказал:
— Дым уже два дня идет: треснула кирпичная кладка трубы, мы заткнули мочалкой и замазали глиной. Теперь во всем порядок, только бревно возле трубы загорелось; мы запрыскали и опять замазали. Коменданту доложено.
Через день в карауле на Галерной гавани Павел Андреевич читал книгу. Вошел ефрейтор, доложил:
— Ваше высокоблагородие, в Санкт-Петербурге беда!
Павел Андреевич вышел на улицу; там, за низкими домами, за широкой рекой, пылал край Зимнего дворца. Пламя вырывалось из высоких окон в два ряда. Горело еще только полдворца. Руки огня высовывались в окна все дальше и дальше. Окна светлели и вырывались из стены, как будто пристраивались к строю солдаты двух огненных шеренг.

— Декабрь, мороз. Топка — самое пожарное время! — сказал разводящий.Около Смоленского кладбища горели деревянные домики. Пожар тушили егеря, растаскивая бревна руками.

После сдачи караула Федотов пошел по истоптанному льду к Зимнему дворцу. Здесь Федотов встретился со знакомым лейб-гвардейцем, корнетом Манделем.
— Я не виноват, — сказал корнет, — и даже семнадцатого декабря удостоился после развода высочайшего одобрения… Мы стояли в фельдмаршальском зале. Штаны на мне лосиные, натянутые, воротник застегнут, мундир в обтяжку, и оттого судороги в ногах и приливы крови в голову
— Когда загорелось?
— Сижу я и читаю «Библиотеку для чтения». Чудесная статья — «Испытанный способ предохранить овсяные полосы от нападения медведей». Сижу я боком — иначе сидеть штаны не пускают… Советует господин Марков жечь на полях артиллерийский палильный фитиль, читаю и сам чувствую гарь, думаю, чудится… Медведи не любят запаха гари… Смотрю — внизу около лампы голубоватый дым, а вокруг суетня. Иду с лампой в соседний зал и вижу: дежурный камер-лакей с двумя солдатами гофинтендантской команды ломами вскрывают паркет перед зеркальной дверью. «Кто позволил?» — «Огонь». Я говорю им: «Глупые люди, это лампа моя отражается в зеркалах!» И вдруг зеркальная дверь падает прямо на нас, и оттуда густой дым, такой, как на парадах от стрельбы. Лакеи побежали, а я командую солдатам: «Стать на корточки! С караула не уходить!» Сам хочу присесть, но лосины мне этого не разрешают...

* * *
И мой смиренный, кроткий меч
Не знал кровавых, грозных сеч;
Тупой, родясь, умрет неточен.
В крови пред славой непорочен.
- П. А. Федотов

Ружье в николаевское царствование не было оружием, это был музыкальный инструмент. Ружье специально ослабляли в сочленениях, винты подпиливались, для того чтобы ружье было темпистым, чтобы оно бряцало. Рисунки, картины, статуи, казармы и соборы в николаевское время также не были рисунками, картинами, статуями и соборами: все это были тоже декорации.

Жизнь была слишком подчинена правилам и приказам. Если в войсках смертность превышала указанные в специальном циркуляре цифры, командирам частей объявлялся выговор. Поэтому появились запасные покойники, которые хотя и умерли сверх плана, но не объявлялись и состояли на довольствии в числе живых и даже числились на учении, ожидая свободных вакансий на смерть. Так жили люди, и рядом с ними жили мертвые души; они даже как бы маршировали.
В начале июля 1837 года великий князь Михаил Павлович приехал в лейб-гвардии Финляндский полк. Встречен он был по всем правилам: в воздух бросали шапки, кричали «ура».
Павел Федотов. Встреча в лагере лейб-гвардии Финлянского полка 
великого князя Михаила Павловича 8 июля 1837 года. 1838

Федотов по этому поводу нарисовал большую акварель. На акварели показано множество офицеров полка с большим сходством. Акварель была передана великому князю, и за нее Павлу Андреевичу пожаловали брильянтовый перстень.

Николай Павлович про искусство привык говорить безапелляционно: советовал Пушкину переделать «Бориса Годунова» в роман и обижался, что Александр Сергеевич этим не восторгнулся, а ответил с сухостью.

Пришла новая инструкция — придумали обучать солдат фехтованию на штыках. Для обучения призвали капитана Ренгау — шведского офицера, хотя и было известно, что именно в русской армии штыковой бой поставлен хорошо и даже отлично. Ренгау создал систему совершенно балетную. Не труд был бедой, бедой была его бесполезность. Заговорили, запутали, замучивали полуголодного солдата разной, как тогда говорили в полках, словесностью.

* * *
Лейб-гвардии Финляндский полк — полк привилегированный, офицеры там были из богатых и чиновных семей. Солдатского сына Павла Федотова привела в тот полк золотая медаль. Полковые друзья Федотова были люди неплохие, мечтающие о какой-то справедливости, но справедливости близкой, маленькой: чтобы солдат меньше били, чтобы офицеров меньше гоняли на службу, чтобы умнее была цензура.
Среди сослуживцев и друзей Федотова знаем Александра Васильевича Дружинина, человека из чиновной и богатой семьи; родился Дружинин в 1824 году в Санкт-Петербурге.

Павел Федотов. Братья Дружинины, 1840-е годы

Биографию художника Федотова приходится отчасти писать и по его картинам. Он учился рисовать, создавая портреты знакомых, радуясь, что полковые товарищи и друзья, к которым он ходил, соглашаются позировать и даже кормят художника обедами. Дружинины Федотовым зарисованы: все трое братьев — Григорий, Андрей и Александр Дружинины сидят за столом. Слева, куря и положив на зеленый стол длинную руку с углем, закрепленным в рейсфедере, сидит Андрей Дружинин, перед ним лежит белый лист бумаги; Андрей Васильевич задумчиво пускает дым.

Он [Александр Дружинин] ценил Федотова, первый напечатал о нем воспоминания, но он не мог ему помочь, потому что не понимал положения художника. Для Александра Дружинина бедность нечто вроде забавного приключения.

Федотов любил Лермонтова: Лермонтов был его другом и его вождем. Томик Лермонтова попался ему как-то под руки. Дружинин передает с изумлением: «Во время чтения восторг его как обыкновенно восприимчивых людей принял размеры даже слишком великие: он говорил беспрестанно:
— Боже мой, неужели человек может высказывать такие чудеса в одной строке… За два таких стихотворения — два года жизни».
Федотов знал цену жизни и знал цену подвига творцов искусства.
Александр Дружинин много писал, но нужды и цены настоящего труда не знал.

В 1852 году перед тяжелой болезнью Федотова Александр Васильевич заходил к другу и звал его к себе в деревню на полный отдых, обещал ему построить мастерскую в саду посреди рощи из белых роз. Федотов не любил рисовать цветы и не захотел отдыхать в имении Дружинина...

Дружинин после смерти художника писал, воздавая честь скромности плебея:
«Мне кажется, что Федотов скорей бы умер, нежели стал просить помощи у лучшего своего друга. На его похоронах я удостоверился в том, что некоторые из самых дорогих приятелей покойного не знали ни о положении его семейства, ни о постоянных, неистощимых усилиях Павла Андреевича для облегчения участи престарелого отца и других своих родственников. Федотов жил так же, как и трудился: никакая тяжесть ноши не заставляла его помышлять о чужих плечах».
Благополучные люди жестоки и не любопытны.

Про дом Ждановичей, связанный с Федотовым тем, что сыновья служили вместе с ним в Финляндском полку, можно сказать только хорошее. Все члены семьи по-своему любили Павла Андреевича и охотно ему позировали; потом они сохранили свои портреты, связав тем свою судьбу с судьбой художника.

Скромнее, вероятно, был дом Флугов — соседей Федотова по Васильевскому острову. Здесь остались тоже портреты Флугов и их друзей. Вероятно, это были хорошие люди, но Федотов для них не совсем свой человек.
Он у них грелся.
Павел Федотов. Портрет Г. Г. Флуга. 1848-1849

Дома у него было очень холодно, дрова часто выпрашивать со склада Финляндского полка неудобно, а дрова в старом Петербурге были очень дороги. Федотов в своей мастерской работал в тулупе. У друзей тепло; Павел Андреевич сидел, курил, разговаривал с милыми людьми, слегка ухаживал за женщинами...

Однажды Ольга Петровна и Петр Владимирович [Ждановичи] послали ему деньги, но художник ответил: «…и на сей раз откажусь от посланного. Я не в крутых и подобную штучку сам сегодня завернул в конверт к батюшке».
«Не в крутых» — это значит, что художник не в крутых обстоятельствах, а штучка, которую прислали Ждановичи, очевидно, золотой.

Иллюстрации (помимо ссылок в тексте) отсюда

см. продолжение (часть 3)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...