Wednesday, May 11, 2016

О дневниках Ольги Берггольц/ Olga Berggoltz (1910-1975), diaries

Ольга Берггольц начала вести дневник в 1923 году и вела почти до конца жизни. Я занималась дневниками советских писателей и наблюдала, что часто в 1930-е годы кто-то перестает писать вообще, кто-то, движимый самоцензурой и страхом, уничтожает или переписывает дневник. Берггольц же последовательно и откровенно ведет записи. Есть ощущение, что она писала, понимая, что их будут читать и издавать.

В 1937 году Берггольц исключили из Союза писателей и из кандидатов в члены ВКП(б) по делу Леопольда Авербаха, с которым у нее был бурный роман. Но посадили ее позже, 13 декабря 1938 года — незадолго до этого был арестован друг ее семьи Дьяконов, в доме его называли Ленька Анк. Он оговорил ее на допросе под пытками.

При аресте дневники Берггольц были конфискованы сотрудниками НКВД. Велись допросы, следователь делал в дневнике пометы красным карандашом, которые производят сейчас довольно странное впечатление: обвинение по 58-й статье, а он подчеркивает фрагменты, связанные с личной жизнью, нецензурную брань.
Дальше случается удивительное — ее отпускают. Берггольц провела в тюрьме полгода, там у нее был выкидыш после побоев. За нее заступился Александр Фадеев. Самое поразительное, что после освобождения ей отдают все тетради. Выйдя из тюрьмы, она первым же делом начала восстанавливаться в Союзе писателей и в рядах кандидатов в члены партии.

отрывки; источник

* * *
В 1937 году в СССР начался «большой террор». Хочу предложить вниманию читателей уникальный подлинный документ 1937 года – «Протокол № 14 заседания партийного комитета завода «Электросила» имени С. М. Кирова от 29 мая 1937 г.», на котором из кандидатов в члены ВКП (б) исключили Ольгу Берггольц (поскольку она писала историю завода для серии «История заводов и фабрик», то была прикреплена к парторганизации завода).

«Правильно говорили о гнилости Берггольц. У тебя жизнь сложилась так, что до сих пор ты ищешь и находишь опору в Авербахе, причем не с точки зрения политической, а с точки зрения интимной, личной. Твои взаимоотношения с Макарьевым, Авербахом, Беспамятн<ов>ым, который был секретарем Авербаха и который думал устроить какой-то реванш – ты это знала и скрыла. Скрыла и связь с Ю. Германом, Макарьевым. Разве ты помогаешь разоблачать?»

т. КРУЛЬ – Ты жена Молчанова, имела дочь, а вела себя так вульгарно, с другими крутила, в машинах кататься ездила, по ресторанам ходила, по 3 часа просиживала с ним – чем это объяснить?
Ответ: Это было простое знакомство, а я себя вульгарно не вела. Авербах был человек остроумный, веселый. Все считали за удовольствие пойти к нему посидеть. Теперь я убедилась, что муж мой был прав в свое время, назвав его политическим авантюристом.

полный текст

* * *
Аудиозапись выступления Марии Берггольц на вечере в ЦДРИ (1977)

* * *
Так получилось, что первым вышел дневник с 1941 по 1945 год, то есть «Блокадный». Это, конечно же, связано с 70-летием Победы. Но с точки зрения нормальной читательской логики это не очень хорошо. Лучше бы было следить за жизнью Ольги Берггольц по дневникам в ее естественном развитии. Дневники начинаются с 1923 года, то есть с ее тринадцати лет, и доходят до середины 70-х годов, то есть до ее смерти.
Это издание готовилось по полной версии дневников, находящихся в РГАЛИ. Предыдущее издание «Ольга. Запретный дневник» было подготовлено на основании уже опубликованных М.Ф. Берггольц [сестры О.Ф.] отрывков из дневников, которые выходили в журналах в первые годы перестройки и, к сожалению, прошли тогда незамеченными.

Для Ольги Берггольц дневник был ее творческой мастерской. Если мы посмотрим на оглавление ее произведений, то там есть «Стихи из дневника», знаменитый «Февральский дневник», «Дневные звезды», которые насквозь дневниковая проза. Она вообще без него не могла существовать и вела его постоянно. Умудряясь описывать невозможное: смерть дочери Ирины, собрания и аресты, состояние отупляющего голода, гибель мужа, свидания с Георгием Макогоненко — при этом у меня, как у читателя, возникает ощущение, что она смотрит на себя со стороны, как на чужого человека.
Но с дневниками многое непонятно. Например, мы знаем точно, что часть тетрадей была изъята при аресте. Неясно, почему часть вернули вместе со страшными подчеркиваниями следователя. Но при этом абсолютно очевидно, что часть дневников 1934 года, где описывается убийство Кирова и последствия тех дней, отсутствует, это понятно из контекста. Почему одно возвращали, а другое оставляли? Непонятно. Часто перерывы были связаны с тюрьмой, болезнями или с теми периодами, когда она пила.

Иногда она пишет о том, что люди, которые будут читать ее дневник, будут изумлены, о чем она беспокоилась во время блокады. Такие дневники обычно предназначены не для современников, а для следующих поколений.

Она очень боялась за себя и свой дневник. 17 сентября 1941 года она пишет: «Сегодня Коля закопает эти мои дневники. Все-таки в них много правды, несмотря на их ничтожность и мелкость. Если выживу — пригодятся, чтоб написать всю правду» — именно поэтому муж Николай Молчанов по ее просьбе закапывает их во дворе дома, где жила ее мать. Потом почти то же самое повторяет Макогоненко уже в 1949 году, когда она ждет ареста по «ленинградскому делу»: он на даче прибивает две тетради к обратной стороне скамейки.

В Ольге Берггольц, как в страстной личности и поэте, произошло несколько внутренних взрывов. Первый переворот — еще юношеский: это перенос веры в Христа в веру в Ленина. Именно сначала в Ленина, а не в советскую власть, которой еще толком не было. Отсюда эти стихи-рыдания, оплакивания, написанные на его смерть.
Второй по силе взрыв — это тюрьма. Но проблема была не только в том, что была разрушена вера в компартию. Главная драма состояла в том, что она поняла: она — часть этой системы, она лгала всем и себе. И тогда для нее наступает главная проблема — как избавиться от лжи или не участвовать в ней. Именно поэтому она с такой радостью встречает весть о войне. Да и не только она; казалось, что война не позволит лгать.
Но тут наступает следующее испытание — ложь во время войны, в которой надо соучаствовать. Однако именно блокада позволяет ей оторваться от общей пропагандистской линии. После приезда из Москвы весной 1942 года, после того как она увидела, что власть пытается всячески скрыть правду о гибели города, она берет на себя единственно возможный контакт с умирающими людьми — человеческий, личный. Потому что она тоже «ленинградская вдова», потому что она — одна из них. И это работает. Ее слышат. Она говорит людям, что герои — не только солдаты, летчики, танкисты, а герои — это они, простые, погибающие от голода люди. И их подвигу поставят памятник. Это было разрушением сталинской иерархии. Только власть могла определять, кто герой, а кто нет. Но она взяла на себя огромную ответственность. Она стала себя считать заступницей за Город. Интересно, что это было в отсутствие Ахматовой, которая всегда была его негласной Музой. Но на время войны ее место занимает Берггольц.
После войны тема лжи снова выступила для нее на первый план. Собственно, ее алкоголизм — это ответ на невозможность жить в условиях бесконечной фальши.
Ее советскость, как и советскость ее близкого друга Твардовского, — это история честных, порядочных людей и поэтов, которые разрушаются, выжигаются изнутри, пытаясь принимать правила системы, в которую они перестают верить.

Дневник — довольно распространенное понятие. Дело в том, что для Ольги Берггольц подневное переживание блокады как переживание сиюминутных преодолений, победы жизни над смертью стало собственной философией выживания, которую она сформулировала в огромном письме Н. Оттену, завлиту Камерного театра. Каждый раз доживание до новых граммов хлеба, доживание до праздника, до приезда, отъезда и т.д. Внутренний предел, который позволял именно дотянуть до определенного Срока. Она говорила друзьям, что их спасает микрожизнь. А ее подруга Мария Машкова перечисляла у себя в дневнике, что надо сварить на деревянных палочках обед — это центр дня, подняться по лестнице на пятый этаж, стащить парашу и донести ее до середины двора — это свершения каждого дня. Подвиг каждого дня.
Микрожизнь в подробностях выживания и доживания являл, несмотря на пафосные взрывы в ее стихах, и ее поэтический блокадный дневник. Там растворен ее личный Опыт микрожизни, описание которого ей казалось уникальным.

Я много прочла и опубликовала дневников; конечно же, этот — самый беспощадный по отношению к самой себе. Самое тяжелое в нем — даже не романы и мучительные разбирательства с Макогоненко (это уже в дневниках конца 40-х — 50-х годов); самое сильное впечатление производит ее блокадный роман с Макогоненко на фоне умирающего мужа Николая Молчанова. Голод, грязь, холод, смерть и эти встречи в пустых брошенных домах. Она понимает, что с ней творится что-то не то, но в тот момент ее ведет инстинкт Жизни, именно он вытаскивает ее из смерти. И умирающий Николай это понимает. Но как же она проклинает себя потом, после смерти Николая. Как она чувствует, что заплатит всей своей жизнью за эту влюбленность, как она спустя годы назовет это предательством.

отрывки; источник

* * *
Молитва — серебряное ведерко, которое опускает человек в свою глубину, чтобы почерпнуть в себе силы, в себе самом, которого он полагает как Бога… Он думает, что это он Богу молится, — нет, он взывает к собственным силам. - Ольга Берггольц
см. Фрагменты из книги «Запрещенный дневник»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...