Monday, April 11, 2016

understanding undeserved pain - Charles Bukowski (1920-1994)

Charles Bukowski was born as Heinrich Karl Bukowski in Andernach, Germany, to Heinrich (Henry) Bukowski and Katharina (née Fett).

Bukowski's parents met in Andernach in Germany following World War I. The poet's father was German-American and a sergeant in the United States Army serving in Germany following Germany's defeat in 1918. He had an affair with Katharina, a German friend's sister, and she became pregnant.
Charles Bukowski repeatedly claimed to be born out of wedlock, but Andernach marital records indicate that his parents married one month before his birth.

On April 23, 1923, the family sailed from Bremerhaven (Germany) to Baltimore, Maryland, where they settled. Bukowski's parents began calling their son the Anglophone version of his first name ('Heinrich'), 'Henry', in order to help him assimilate, the poet would later adopt the Anglophone version of his middle name ('Karl'), 'Charles'.

The family settled in South Central Los Angeles in 1930, the city where Charles Bukowski's father and grandfather had previously worked and lived.

In the 1930s the poet's father was often unemployed.
In the autobiographical "Ham on Rye" (1982) Charles Bukowski says that, with his mother's acquiescence, his father was frequently abusive, both physically and mentally, beating his son for the smallest imagined offence.
During his youth Bukowski was shy and socially withdrawn, a condition exacerbated during his teens by an extreme case of acne. Neighborhood children ridiculed his German accent and the clothing his parents made him wear.

In "Bukowski -- Born Into This", a 2003 film, Bukowski states that his father beat him with a razor strop three times a week from the ages of 6 to 11.
He says that it helped his writing, as he came to understand undeserved pain.
«Отцу нравилось пороть меня ремнём для правки бритвы. Мать его поддерживала. Грустная история».

In his early teens, Bukowski had an epiphany when he was introduced to alcohol by his loyal friend William "Baldy" Mullinax, son of an alcoholic surgeon.
"This [alcohol] is going to help me for a very long time", he later wrote, describing the genesis of his chronic alcoholism; or, as he saw it, the genesis of a method he could use to come to more amicable terms with his own life.
«Мне нравилось быть пьяным. Я понял, что полюблю пьянство навсегда. Оно отвлекало от реальности». (Хлеб с ветчиной)

"В шестнадцать лет он однажды вечером явился домой пьяный и его стошнило на ковёр в гостиной. Отец схватил его за шкирку и начал тыкать носом в лужу блевотины, как собаку. Сын взорвался, размахнулся как следует и врезал папе в челюсть. Генри Чарльз Буковски-старший упал и долго не вставал. После этого он ни разу не поднял на сына руку." — выдержка из интервью с Ч. Буковски за 1976 год, Rolling Stone

«Началось с того, что по молодости я написал кое-что и спрятал в ящик комода. Отец нашёл — тут-то всё и завертелось. “Никому никогда не захочется читать такое говно!” И он был недалёк от истины».

«Я бросил писать на десять лет — просто пил, жил и перемещался, и сожительствовал с дурными женщинами», — потерпев неудачу в литературном мире, Буковски вернулся в Лос-Анджелес жить с родителями. «Началось где-то в 1945-м. Я сдался. Не потому, что считал себя плохим писателем. Я просто подумал, что никак не проломиться. Отложил писательство с омерзением».

In 1969 Bukowski accepted an offer from Black Sparrow Press publisher John Martin and quit his post office job to dedicate himself to full-time writing. He was then 49 years old.

“Я писал и раньше, а он время от времени выходил на связь: «Пришлите мне ещё, давайте я посмотрю». И я ему что-то присылал. Наконец он говорит: «Я тебе так скажу, Хэнк». Я говорю: «Чего?» И он говорит... а при этом я тогда работал на почте уже одиннадцать с половиной лет… И вот он говорит: «Я тебе так скажу. Если ты бросишь свою почту, я буду платить тебе сто долларов пожизненно». Я говорю: «Чего?» А он: «Ну да. Если ты даже ничего больше не напишешь, я буду платить тебе по сто долларов в месяц всю оставшуюся жизнь». Я говорю: «Ну, это неплохо. Дай мне подумать чуток?» Он говорит: «Конечно». Не знаю, сколько я думал, — наверное, ещё пару пива выпил, а потом перезвонил ему и сказал: «Договорились».”

In 1976, Bukowski met Linda Lee Beighle, a health food restaurant owner, aspiring actress and devotee of Meher Baba. Two years later Bukowski moved from the East Hollywood area, where he had lived for most of his life, to the harborside community of San Pedro, the southernmost district of the City of Los Angeles. Beighle followed him and they lived together intermittently over the next two years. They were eventually married by Manly Palmer Hall, a Canadian-born author and mystic, in 1985.

(Буковски, Линда Ли и кот Мэнкс)

Со своей последней женой, Линдой Ли Бегли, писатель познакомится в процессе написания романа «Женщины», случайно заехав в принадлежащую Бегли закусочную. Журналистка Village View так описывала Бегли: «В девичестве Линда Бегли уехала из дому и основала ресторанчик здоровой пищи — такие во множестве усеивали весь Лос-Анджелес в 1970-х годах. Своё заведение в Редондо-Бич Линда закрыла в 1978 году, за два месяца до того, как „Хэнк“ сделал ей предложение; она утверждает, что по сию пору даёт супругу советы о правильном питании. Ей удалось убедить его отказаться от красного мяса и существенно ограничить жидкий рацион вином и пивом».

«Я одиночка, я занимаюсь своим. Бесполезно. Всё время спрашивают меня про Керуака, и неужели я не знаком с Нилом Кэссади, не был ли я с Гинзбергом и так далее. И я вынужден признаваться: нет, всех битников я пробухал; я тогда не писал ничего».

«Я люблю классическую музыку. Она есть, но её нет. Она не поглощает собой работу, но присутствует в ней».
Говоря о времени, описанном в «Фактотуме», Буковски вспоминал: «Хорошо было по вечерам возвращаться с фабрик домой, раздеваться, забираться в темноте на кровать, наливаться пивом и слушать». Любимым композитором писателя был Ян Сибелиус, которого Буковски ценил за «страсть, которая тебе фары вышибает».

За четыре года до смерти писатель говорил: «Если я перестану писать, значит, я умер. Умру — вот и остановлюсь».

Bukowski died of leukemia on March 9, 1994, in San Pedro, aged 73, shortly after completing his last novel, Pulp. The funeral rites, orchestrated by his widow, were conducted by Buddhist monks.
An account of the proceedings can be found in Gerald Locklin's book "Charles Bukowski: A Sure Bet".
His gravestone reads: "Don't Try", a phrase which Bukowski uses in one of his poems, advising aspiring writers and poets about inspiration and creativity.
Bukowski explained the phrase in a 1963 letter to John William Corrington: "Somebody at one of these places [...] asked me: 'What do you do? How do you write, create?' You don't, I told them. You don't try. That's very important: not to try, either for Cadillacs, creation or immortality. You wait, and if nothing happens, you wait some more. It's like a bug high on the wall. You wait for it to come to you. When it gets close enough you reach out, slap out and kill it. Or if you like its looks you make a pet out of it."

* * *
История одного упрямого сукина сына — Чарльз Буковски

он пришел к моей двери однажды вечером —
промокший, тощий, избитый, запуганный
белый, бесхвостый, косоглазый кот
я впустил его и накормил. он остался,
научился мне доверять. но однажды приятель,
подъезжая к дому, сбил его
я отвёз к ветеринару то, что осталось
он сказал: «вот таблетки... но шансов немного...
хребет переломан... он был сломан и раньше, но как-то сросся,
если выживет кот, то не сможет ходить...
посмотри на рентген: в него стреляли, вот видишь:
дробь осталась внутри... ещё у него когда-то был хвост,
но кто-то его отрезал...»
я забрал кота домой, стояло жаркое лето,
самое жаркое за много десятилетий,
я положил его на пол в уборной,
дал ему воды и таблеток,
он не притронулся ни к еде, ни к воде.
я обмакнул палец и смочил ему губы
и стал говорить с ним,
я не отходил от него ни на шаг, разговаривал с ним,
нежно гладил его, а в ответ он смотрел на меня
бледно-голубыми косыми глазами
шли дни, и вот он впервые сдвинулся с места
он пополз на передних лапах
(задние не работали)
добрался до своего лотка, с трудом в него залез
и я услышал трубы, возвестившие здесь,
в этой ванной, и всему городу, о возможной победе
я болел за кота — мне от жизни досталось,
не так, как ему, но тоже неслабо
однажды утром он поднялся, встал, но упал
и посмотрел на меня.
«ты сможешь», сказал я ему
он пытался снова и снова, вставал и падал
наконец, смог сделать несколько шагов,
он шатался, как пьяный,
задние ноги не хотели слушаться,
он снова упал, отдохнул и поднялся опять
остальное вы знаете: сейчас у него всё в порядке
он косоглаз и почти беззуб, но его грациозность вернулась,
а выражение глаз никогда не менялось...
иногда я даю интервью,
меня спрашивают о жизни и литературе,
а я напиваюсь, показываю моего косоглазого,
подстреленного, сбитого машиной, обесхвосченного кота
и говорю: «вот, посмотрите на это!»
но меня не понимают и спрашивают: «вы хотите сказать,
на вас повлияла проза Селина?»
«нет! — я хватаю кота, — на меня влияет то, что происходит!
например, вот такое! вот это! вот это!»
я потрясаю котом, поднимаю его повыше
в прокуренном и пьяном свете,
он спокоен, он всё понимает...
и на этом все интервью заканчиваются
хотя иногда я горжусь, когда позже вижу картинки:
вот — я, а это — мой кот
и мы сфотографированы вместе.
он тоже знает, что всё это — чушь, но что от этого как-то легче.

Charles Bukowski — The History Of One Tough Motherfucker

he came to the door one night wet thin beaten and
terrorized
a white cross-eyed tailless cat
I took him in and fed him and he stayed
grew to trust me until a friend drove up the driveway
and ran him over
I took what was left to a vet who said, “not much
chance… give him these pills… his backbone
is crushed, but is was crushed before and somehow
mended, if he lives he'll never walk, look at
these x-rays, he's been shot, look here, the pellets
are still there…also, he once had a tail, somebody
cut it off…”
I took the cat back, it was a hot summer, one of the
hottest in decades, I put him on the bathroom
floor, gave him water and pills, he wouldn't eat, he
wouldn't touch the water, I dipped my finger into it
and wet his mouth and I talked to him, I didn't go any-
where, I put in a lot of bathroom time and talked to
him and gently touched him and he looked back at
me with those pale blue crossed eyes and as the days went
by he made his first move
dragging himself forward by his front legs
(the rear ones wouldn't work)
he made it to the litter box
crawled over and in,
it was like the trumpet of possible victory
blowing in that bathroom and into the city, I
related to that cat-I'd had it bad, not that
bad but bad enough
one morning he got up, stood up, fell back down and
just looked at me.
“you can make it,” I said to him.
he kept trying, getting up falling down, finally
he walked a few steps, he was like a drunk, the
rear legs just didn't want to do it and he fell again, rested,
then got up.
you know the rest: now he's better than ever, cross-eyed
almost toothless, but the grace is back, and that look in
his eyes never left…
and now sometimes I'm interviewed, they want to hear about
life and literature and I get drunk and hold up my cross-eyed,
shot, runover de-tailed cat and I say, “look, look
at this!”
but they don't understand, they say something like, “you
say you've been influenced by Celine?”
“no,” I hold the cat up, “by what happens, by
things like this, by this, by this!”
I shake the cat, hold him up in
the smoky and drunken light, he's relaxed he knows…
it's then that the interviews end
although I am proud sometimes when I see the pictures
later and there I am and there is the cat and we are photo-
graphed together.
he too knows it's bullshit but that somehow it all helps.

[he knows it’s bullshit too but it helps get the old catfood, right?]

- Feb. 28 1983

* * *
- source

* * *
Хорошо, когда вокруг целая куча котов и кошек.
Если тебе плохо — взгляни на своих кошек, и тебе станет лучше, потому что они всё знают, знают таким, как оно есть на самом деле.
Их ничем не разволнуешь. Они просто всё знают.
Они — спасители.
Чем больше у тебя котов и кошек, тем дольше ты проживешь. Если у тебя сто котов, то ты проживешь в десять раз дольше, чем если бы у тебя было только десять. Однажды это обнаружится, и люди станут заводить по тысяче кошек и жить вечно. Это в самом деле забавно.

Having a bunch of cats around is good.
If you're feeling bad, you just look at the cats, you'll feel better, because they know that everything is, just as it is.
There's nothing to get excited about. They just know.
They're saviors.
The more cats you have, the longer you live. If you have a hundred cats, you'll live ten times longer than if you have ten. Someday this will be discovered, and people will have a thousand cats and live forever. It's truly ridiculous.
Charles Bukowski
- source

* * *
Буковски в моих переводах

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...