Wednesday, December 02, 2015

исчез человек и нет его, куда девался — никто не знает/ private diaries during the Great Terror (1937-1938)

Arzamas вместе с проектом «Прожито» выбрал записи из частных дневников, предшествовавшие аресту их владельцев в годы Большого террора. Почти все эти дневники побывали в Архиве ФСБ — главном источнике сведений для историка, который занимается событиями 1937 и 1938 года [отрывки дополнены мной из источников по ссылкам; см. также - Е.К.]

*
Евдоким Николаевич Николаев родился в 1872 году в селе Шеметово Коломенского района Московской области в крестьянской семье. Самоучка. До 1917 года работал монтером, затем старшим механиком телеграфа на станции «Москва-1» Казанской железной дороги. В 1920-м арестован ЧК и приговорен реввоентрибуналом «за контрреволюционную деятельность» к пяти годом лишения свободы с отбытием наказания в лагерях особого назначения. Освобожден досрочно в 1922 году. При аресте у него была конфискована библиотека, насчитывавшая около 10 тысяч томов. В 1937 году особым совещанием НКВД Николаев осужден вторично, опять «за контрреволюционную деятельность», и приговорен к заключению сроком на 8 лет. Для отбытия наказания направлен в Полтавскую тюрьму.
Библиотека, которую Николаеву удалось к тому времени почти полностью восстановить, была вновь конфискована.
Как следует из дела, находясь в заключении, Николаев «своей контрреволюционной деятельности не прекратил, а, наоборот, активизировал таковую», и в 1938 году «особой тройкой» Управления НКВД по Полтавской области он был приговорен к расстрелу с конфискацией имущества.

[14 января 1931 г.]
...Подчас никто не знает, что делается не только в одном городе, но даже на соседней улице одного города: исчез человек и нет его, куда девался — никто не знает. И родные или не знают, или им под страшной угрозой запрещено говорить.
[На рубеже 20—30-х гг. прослеживает­ся ужесточение репрессий. Прокатилась мас­совая волна арестов «буржуазных специа­листов» и ученых (дела т. н. «Союзного бюро меньшевиков», «Промпартии», «Трудовой крестьянской партии», «Академии наук»). Регулярно проводятся обыски и аресты «ли­шенцев» (бывших офицеров царской армии, дворян, священников, частных торговцев и других лиц, лишенных избирательных прав). Так, в ночь на 10 октября 1930 г. в трех районах столицы арестовано 147 человек. В ночь на 8 октября — 197 человек. И это не предел. Более того, в сводке об итогах этой опера­ции отмечено «исключительно невниматель­ное отношение со стороны лиц, произво­дивших обыски и аресты, к порученной им работе, чем объясняется низкий про­цент арестов». Только в декабре 1930 г. опера­тивным отделом ОГПУ в Москве выписано 966 ордеров на арест и обыск.]

[3 января 1936 г.]
День хмурый. Т<емпература> в<оздуха>4°. Тихо, мрачно, всюду шпионы, то и дело шмыгают темные кареты, и действительно темные, т. к. не имеют не только, как ранее, хотя маленького окошечка, но даже и отдушины. И вот эти «черные вороны», как их зовут, шмыгают по улицам Москвы, а ночью их <количество> увеличивается в десять раз. Жутко.

[17 января 1936 г.]
...То и дело слышишь, что всюду идут обыски, аресты, все суды переполнены людьми, которых судят за то, что бы ранее только поощряли. Все тюрьмы переполнены.
[Убийство С. Кирова 1 декабря 1934 г. послужило поводом для нового витка репрессий. В этот же день принимается постановле­ние ЦИК «О внесении изменений в действу­ющие уголовно-процессуальные кодексы со­юзных республик», поправшее основопола­гающие принципы права: предписывалось, в частности, заканчивать следствие по делам о терроре в срок не более 10 дней, дела слушать без участия сторон, не допускалась подача ходатайств о помиловании. Резко возросло число осужденных по делам, расследуемым органами госбезопасности.]

Все дорого, недоброкачественно и почти ничего нет, что составляет первую необходимость. Исповедуется террор, насилие. Все обязаны работать в принудительном порядке, и притом только лишь из-за куска насущного хлеба. Никто не имеет права разинуть рта, все уже стали бояться что-либо в своем уме и мышлении подумать, не только горько сказать о своем бедственном и голодно-рабском положении вслух. Все разрушено, все старинные памятники разрушаются и уничтожаются. Что-то дикое творится, люди стали друг друга бояться, все тихо стонет, ропщет.

[16 апреля 1936 г.]
...Прошел весь район — нигде нет папирос за 35 к<опеек>, исчезли, оказывается. Зашел к одному знакомому торговцу, он мне сообщил, что у него стоит громадный ящик этих папирос, но не только их запрещено до 1 Мая н<ового> с<тиля> продавать, но даже и откупоривать ящики, в которых они запакованы. Это очередная гнусная большевистская подлость. Например, к Св. Пасхе все молочное и яйца исчезли из продажи, даже деревенских притесняли на рынках эти продукты продавать, в особенности яйца, творог, сметану. Ну времена!

20 марта 1937 года
День ясный. Т[емпература] в[оздуха] среди дня +4 °R [градус Реомюра, единица измерения температуры, в которой температура замерзания воды принята за 0 градусов, а температура кипения — за 80 градусов. +4 °R равны +5 °C]. Д[авление] в[оздуха] 777,5 мм. Во всем идет страшный грабеж со стороны наших головотяпов-тиранов из Кремля, в особенности предметов первой и неотложной необходимости, как, например, лекарства. Оно вздорожало на 1000 % против былого времени.

[21 марта 1937 года]
Т[емпература] в[оздуха] +3 °R. Д[авление] в[оздуха] 777,8 мм. День, как и предыдущие, ясный…

[На этом записи в дневнике обрываются]
Арестован 21 марта 1937 года, осужден за контрреволюционную деятельность, расстрелян 27 января 1938 года.

*
Николай Васильевич Устрялов, правовед, философ, политический деятель

«4 июня 1937 года
Иногда думаешь: — Как хорошо бы не думать!
В самом деле, есть нечто беспокойное, изнурительное в самой стихии мысли. Говорят: „навязчивые мысли“. Но разве не каждая мысль является в какой-то степени „навязчивой“? Мыслительный процесс в значительной мере самопроизволен. Хочешь затушить его, как свечу, — и не выходит. „Черные мысли, как мухи, жаля, жужжат и кружатся…“
Но, с другой стороны, разве в природе мысли нет внутреннего света, способного побороть тьму этих черных мух? Конечно, есть.

Но, должно быть, именно вот это-то противоборство света и тьмы в нашем мозговом аппарате и утомляет, изнашивает, изнуряет его. „Свет победил, но аппарат окончательно сдал“.

Как хорошо бы не думать! Разумеется, это вздор. Это равносильно иному: „как хорошо бы не жить“. Ибо — cogito, ergo sum. Значит, остается: света, больше света! Mehr Licht! 
(12 ч. 40 м. дня)».

Арестован 6 июня 1937 года, расстрелян 14 сентября 1937 года.

*
Андрей Степанович Аржиловский, крестьянин Червишевской волости Тюменского уезда

«27 июля 1937 года
После несвоевременных холодов — настало наконец тепло: сейчас прошел теплый дождь и погода устанавливается грибная. Заколачиваю трудодни и ворчу на ребят за их нежизнеспособность. Ворчу я, конечно, зря: скромность моих ребят дороже хамства. Но не заклевали бы эти ублюдки тихих ребят! Живем впроголодь».

Дневник изъят при аресте 29 августа 1937 года. Андрей Аржиловский расстрелян 5 сентября 1937 года как член «кулацкой вредительской группировки».

*
Юлия Иосифовна Соколова-Пятницкая, инженер [жена большевика Осипа Пятницкого]

«28 мая 1938 года
Не выходила из комнаты, и обед не готовила, и Вовку [младший сын Юлии Соколовой и Осипа Пятницкого, родился в 1925 году] почти не кормила. После вчерашнего ужаса [7 июля 1937 года был арестован и затем расстрелян муж Соколовой, Осип Пятницкий, а 15 февраля 1938 года арестовали их старшего сына, десятиклассника Игоря. 27 мая 1938 года Соколова в очередной раз пыталась выяснить его судьбу — и узнала, что он признан виновным в некоем преступлении и осужден на пять лет детской трудовой колонии] и головной боли — слабость и отупение: ничего не чувствую, но пустота тоже болезненна. Одно только знаю — что без работы невозможно: я наделаю глупостей или сойду с ума, хотя, может быть, уже больна. Я разучилась говорить. Может быть, я и не сумею больше работать, может быть, я все забыла. Все-таки легче быть один раз казненной, чем много раз унижаемой, оплевываемой, бесправной — при теоретической возможности пользоваться всеми правами сталинской конституции… Ведь были же месяцы, когда голова моя была ясной. Я умела себя держать в руках, я пыталась бороться за свою жизнь, у меня не было конфликтов с советской властью. Но что-то новое случилось: или я больная, или меня нужно изолировать от своих граждан. В газетах я вижу много отвратительного, во двор посмотрю — тоже все переворачивает

Подумав об Игоре — хочется протестовать и нужно протестовать, но это тоже невозможно, вредно сейчас протестовать: люди ошибаются, но все же делают необходимое дело, без которого советской власти может быть нанесен большой ущерб. И вот весь комплекс этих соображений, чувств, впечатлений от фактов — делает чрезвычайно мучительными условия существования… Завтра, если не арестуют, пойду в Наркомат…

...А во дворе сегодня целый день было необычайно оживленно. Во-первых, утром вывозили конфискованные вещи из третьего подъезда и из первого подъезда, а во‑вторых, въезжала семья из четырех человек: молодая женщина, двое детей по 10 лет и тоже молодой работник НКВД. Уже успел „заработать“. Вещей — три огромных грузовика. Мебель стильная, дорогая, огромные зеркала, рояль, всякие сундуки, столики, кровати какие-то белые. Рабочих 8 человек, из комендатуры — человек. Сам хозяин — вооруженный и хлопочущий около „своих“ вещей, вразвалку, маленький, отвратительный. Вещи еще до сих пор во дворе, не перетаскали. Все замечательно упаковано, но тут же, во дворе, раскрывают. Это началось с двух часов дня, а сейчас уже первый час ночи. Отвратительная такая обнаженность действий.

Вспоминается, как конфисковали вещи, как приходили за брюками Пятницкого, как забирали радио, велосипед Игоря, как щупали воротник моего пальто — очевидно, жалели, что женское, как на руке тащили последнее пальто Пятницкого. Как сказали: „Пока пользуйтесь“ — гардеробом, зеркалом, теми остатками, которые у тебя теперь в комнате; как, наконец, заставляли меня три человека в развороченном кабинете Пятницкого, при конфискации, когда уже сделали опись, подписаться в том, что никаких претензий насчет вещей к НКВД нет. Как я прочла, какие именно вещи записаны, и страшно смутилась, что количество белья Пятницкого сильно преуменьшено, что целый ряд мелких вещей, как часы Игоря, ручки вечные, разные электрические, приятные для нас вещички, чемоданы и т. д. не внесены. Я замешкалась, попробовала отказать подписать, и как мне угрожающе сказали: „Ну, тогда вы вообще не получите“. Как я сообразила, что то, что мое, могут возвратить, нужно будет Пятницкому… Как я с отвратительным чувством подписала.
Это все было 6 декабря и 30 декабря, и я совсем не знала, что все это означает, что вещи для Пятницкого не потребуются, что лучше бы я все же не подписалась — пусть бы знали, что я не оправдываю этот погром. А ведь у нас не было ничего чужого. Пятницкий писал, я работала, и он работал, и жили мы очень скромно

Я думала, что конфискуют вещи в пользу государства — оказывается, добрая толика и, очевидно, самых ценных вещей вот таким работникам. Ну, что же нового в существе этих людей в этот „боевой“ отрезок времени?..
Самое страшное во мне — это развивающийся процесс недоверия к качеству людей, которые ведут следствие, налагают право на арест. Конечно, я знаю, что Ежов и некоторые другие, среди них — крупные и мелкие работники — прекрасные, настоящие люди — борцы ведут необычайную, тяжелую работу, но большинство… тоже ведут тяжелую работу, как люди низкого качества: глупые, пошлые, способные на низость. Меня очень мучает, что я так настроена, но факты (то, что сама испытала, то, что вижу — отдельными штрихами, то, что приходится слышать просто случайно от знакомых, стоящих в тюремной очереди…) не позволяют настроиться иначе. Все зависит от того, к кому попадешь в лапы: к человеку или к с…, к умному или к тупице, к культурному или к невежде, к настоящему коммунисту или к шкурнику. Горе тем, кто попадает ко второй категории, — „именно так“.

Хорошее лекарство три раза приняла. Голова не болит (работать, правда, не могу), что-то все же нервы напряжены, но наблюдать могла и злилась. Нужно стать совсем нечувствительной. Я думаю, что, когда начну работать — и самообслуживание нужно, и пищу добывать, и готовить, — вот когда будет дикая усталость — переживания — отупление. Перестану выбалтывать все, что беспокоит, а может быть, и нет. Сейчас еле влачу жалкое существование — и мало впечатлений. В работе будут трудности, придется сталкиваться с людьми, с какими? Новые факты — содержательная жизнь. И захочется выбалтывать на бумаге — уже привыкла, да и Пятницкого нет. Он порядочно… от меня наслушался, зато с другими болтать не было никакой потребности, да и не будет, разве только с кем-либо из НКВД. Несмотря ни на что, они ближе».

Арестована 27 октября 1938 года. На основании дневника обвинена в антисовет­ской агитации. Приговорена к пяти годам трудовых лагерей, умерла в 1940 году, работая землекопом в Бурминском отделении Карлага.

[см. подробнее:
1938, 27 октября — Арест Ю.И. Соколовой Кандалакшским городским НКВД. Обыск. Нахождение дневника, послужившего основой для приговора Обвинение в антисоветской агитации среди рабочих Новогэсстроя. Направление в Мурманскую тюрьму УНКВД. Приговор: 5 лет ИТЛ. Доставка в Чурбай-Нуринское отделение Карлага.

1939, лето — Свидание с сыном Игорем в Центральном промышленном отделе Карлага.

1939, конец — Конфликт с лагерным начальством. Этап в Бурминское отделение Карлага. Направление на общие работы на строительство Мухтарской плотины. Работа землекопом.

1940, зима — Болезнь. Получение отказа в медицинской помощи. Смерть в кошаре для овец в Бурме. Похоронена в степи.

1956 — Реабилитация И.А. Пятницкого, Ю.И. Соколовой-Пятницкой, И.И. Пятницкого]

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...