Thursday, November 26, 2015

Памяти Володи Герасимова (1935-2015) / Vladimir Gerasimov, St. Petersburg's Spirit of place

Он родился 12 апреля 1935 года в деревне Тупицыно Вологодской области, блокадные годы провел в Ленинграде, недолго учился на филологическом факультете Ленинградского университета и всю жизнь был самоучкой. Тем не менее, послушать исторические рассказы Герасимова и погулять с ним по старому Петербургу приезжали люди из других городов и даже стран.
Его познания и изящество устного изложения вошли в легенду, но он ни разу не поддался на искушение записать что-либо из своих миниатюр.
Несколько десятилетий Владимир Герасимов приезжал в Пушкинский заповедник на Псковщину, где зарабатывал экскурсоводом.
В последние годы он преподавал в гимназии историю Петербурга.
Среди близких друзей Герасимова были Иосиф Бродский, Лев Лосев, Сергей Довлатов, Владимир Уфлянд.
- источник

Его любили, им восхищались все.
Он знал всё и обо всем.
И не было человека скромнее.
Даже в 80 лет его называли Володей.
Программа памяти Володи Герасимова — историка, краеведа, энциклопедиста.
Он умер 20 августа [2015], во сне, один в своей небольшой петербургской квартире, по-видимому, задохнувшись от дыма из кухни, где что-то загорелось.
Герасимов был притчей в петербургских языцех — не просто ходячей энциклопедией (каких не так уж мало), но исключительно изысканным в своих устных рассказах.

Вспоминает Андрей Арьев:
Вы знаете, Володя Герасимов — это человек, может быть, единственный, который постоянно в моем сознании присутствовал как человек, у которого нужно узнать смысл жизни. Это я говорю с некоторым пафосом, но, действительно, я все время задумывался о смысле его существования, смысле абсолютно гармоническом и в то же время несколько странном. Потому что Володя, при его огромных познаниях, никогда в жизни ничего не написал. То есть когда-то в студенческие годы что-то делал, но уже в 1990-е годы, когда можно было спокойно что-то делать, он ничего не писал. Я в это время, в 1990-е годы, говорю ему:
«Давай что-то сделаем в журнале «Звезда».
«Да, вот отлично, пора опубликовать переписку Николая Второго — это очень интересный материал, там столько нужно накомментировать».
Я говорю: «Ну, давай, отлично, вот все и сделаем».
Эта тема осталась за ним. Я ему звонил время от времени: «Да, отлично, много материала набирается». Я ему: «Ну, давай что-нибудь представляй». «Понимаешь, там еще много надо комментировать».
В общем, это долго довольно длилось, я ему все звоню: «Хорошо, то, что у тебя есть, давай, приноси мне, я из этого сделаю какую-то публикацию». Он говорит: «Нет, ну что ты, там еще нужно то-то, то-то прочитать».
В конце концов я ему, видимо, сильно надоел, когда я ему последний раз звонил: «Володя, все, отдавай материал, я сделаю сам, что нужно».
Он говорит: «Нет, я еще должен что-то прочитать».
«Сколько же будешь читать?».
А он говорит: «Да нет, я писать не буду».
«Почему?»
«Потому что лучше я за это время еще несколько книжек прочитаю».

Это человек, который вбирал в себя необыкновенное количество информации, очень важной, культурно, исторически ценной, при этом не хранил ее для себя, он ее не выплескивал наружу так формально, ни на какие бумаги, никуда. За его счет жило огромное количество культурных людей, для которых он был полной энциклопедией. Причем, это очень важно, что эта энциклопедия была такая устная. То, что написано, неизвестно: что-то тебе подойдет, что-то тебе не подойдет, а общаясь с Герасимовым, всегда можно было спросить — это нужно? это не нужно? — и он обо всем этом говорил.
То есть, Володя Герасимов, вроде бы, ничего не написав, выполнял функцию такую просветительскую, которой в России всегда недоставало. При любых режимах, в любые века с просвещением в России было всегда очень плохо. Все думали, что нас вывезет какая-то духовность, духовность и духовность, а вот то, чтобы знать, что вокруг тебя находится, знать, среди какого многообразного мира ты живешь, вот с этим было очень плохо. Вот эту просветительскую функцию Володя выполнял как никто. Причем, это очень важно, просвещение очень сильно отличается от пропаганды. Потому что пропаганда, как бы она убедительна ни была, и за какие бы убедительные цели она ни ратовала, она всегда основана на лжи. Вся информация, которая исходила от Володи, всегда была основана на правде и делала наш мир гораздо более разнообразным и по-настоящему осязаемым.
Так что для меня это было очень важно, что существует такой человек, который внешним образом ни к чему отношения не имеет, а в то же время является таким важным, во всяком случае, для нашего отечества, субъектом, через которого доходит до нас просвещение.
Он знал, конечно, безумное количество вещей, его можно было спросить о любом подоконнике, о любом балконе в Петербурге, о чем угодно.

Здесь в Пушкине, где я живу, мы как-то с ним идем по одному садику, я ему говорю: «Смотри, какая глупая и смешная вещь». Детский сад, и там зацементированный под столбик фонтан, собственно из цемента такой круглый столбик и наверху торчит просто железная трубка, из которой вода капает. Я говорю: «Какой-то бред, непонятное что-то». Он говорит: «Ты что, не знаешь?». «А что знать, на что смотреть, когда такая пошлая идиотская затея?». Он говорит: «Нет, если бы ты поколупал получше этот цемент, то ты увидел бы внутри Афродиту». Я говорю: «Какую Афродиту?». Он говорит: «Очень просто: тут действительно была Афродита небольшая обнаженная, но поскольку учреждение детское, то местные деятели решили оградить детей от этого разврата и всю вокруг обмазали, зацементировали, и получился такой столб». Явно фаллический при этом вид, потому что наверху была какая-то железная трубка.

Так что с Володей было жить просто замечательно, удовольствие. При этом он рассуждал очень просто и здраво, что тоже очень важно, он никогда не исповедовал каких-то огромных концепций, не выдвигал, ни за какие идеи не боролся. Я помню, одно из его любимых выражений, когда ему надоедали, чтобы он сказал, когда было лучше — сегодня, или завтра будет лучше, или жилось в советское время, тогда все-таки многие жили хорошо? Он говорил: «Дело не в том, когда было хорошо, тогда или сейчас. Дело в том, что если сравнивать, при советском режиме двух вещей не было, которые мне очень нравились: не было хороших книг и хорошего пива. А сейчас есть и хорошие книги, и хорошее пиво. Так что выбирайте сами».

К нему, конечно, стекалось огромное количество народу, он никогда не делал разницы между тем, позвонил, попросил его об услуге какой-нибудь известный всем литературовед, искусствовед, или просто приехали какие-то ребята из Пушкинского заповедника. Кто угодно, лишь бы приехали, он всегда обо всем подробно и замечательно рассказывал. Память у него была абсолютная, и она не ухудшалась от того образа жизни, который он вел, а вел он образ жизни, всем известно какой: он любил выпивать. Но при этом его сознание выпивка только прочищала, мне кажется. Во всяком случае, никогда он не терял суждения и способности рассказывать увлекательно, в каком бы он ни находился состоянии.

фотография отсюда
Он вообще был талантливым во всех областях, где не нужно было, как он думал, зря тратить время. Он прекрасно фотографировал, у меня есть несколько замечательных, может быть, лучших снимков, которые он сделал еще в Пушкинских горах, — портретов, пейзажей. Он знал, как это делается, но потом проявлять и где-то печатать — это мало его интересовало. Но он воспитал прекрасных фотографов, в том числе знаменитый фотограф наш Лева Поляков — ученик Герасимова, не говоря о том, что он всех своих родных и знакомых этому делу обучил. В общем, замечательный был человек, во многих отношениях для меня идеальный.

Я помню, что однажды у нас в Березине, где мы жили (там сейчас музей Довлатова) собралась удивительная компания из троих неподражаемых рассказчиков — Женя Рейн, Сережа Довлатов и Володя Герасимов. Рейн известен своими фантасмагорическими историями, громкими, с преувеличениями и так далее, тоже упоительный рассказчик. Володя описывал все то, что можно было увидеть. Это страшно раздражало Сергея, у него были претензии к Володе такие: «Он рассказывает обо всем неодушевленном, а мне неодушевленное абсолютно неинтересно. Никакие наличники, я об этом слышать не хочу, я хочу слышать только о живых людях». А Герасимова раздражало как раз в Сереже то, что он рассказывал обо всех людях вроде бы правду, но в то же время об этой правде можно было много спорить, если примерять ее к реальным людям.

Все знают повесть Довлатова «Заповедник», многие полагают, что в образе Митрофанова, очень яркого персонажа, изображен Володя Герасимов. Когда Володя Герасимов приехал в Нью-Йорк, Сергей ему говорит: «Ну что, ты, наверное, обиделся на меня за это произведение, за этого Митрофанова?». Володя отвечает: «Да нет, не обиделся. Я на тебя обиделся, что ты думаешь, будто я общался с такими подонками, как Стасик Потоцкий, — это твои приятели, а не мои».

Отрывки; источник: Радио Свобода. Иван Толстой. Памяти Володи Герасимова
фотография отсюда
* * *
Подружился с ленинградскими экскурсоводами. Уже который год они приезжали в заповедник на лето. Один из них — Володя Митрофанов. Он-то меня и сагитировал. И сам приехал вслед. Хотелось бы рассказать подробнее об этом человеке.
В школьные годы Митрофанов славился так называемой «зеркальной памятью». С легкостью заучивал наизусть целые главы из учебников. Его демонстрировали как чудо-ребенка. Мало того, Бог одарил его неутолимой жаждой знаний. В нем сочетались безграничная любознательность и феноменальная память. Его ожидала блестящая научная карьера.
Митрофанова интересовало все; биология, география, теория поля, чревовещание, филателия, супрематизм, основы дрессировки... Он прочитывал три серьезных книги в день... Триумфально кончил школу, легко поступил на филфак.
Университетская профессура была озадачена. Митрофанов знал абсолютно все и требовал новых познаний. Крупные ученые сутками просиживали в библиотеках, штудируя для Митрофанова забытые теории и разделы науки. Параллельно Митрофанов слушал лекции на юридическом, биологическом и химическом факультетах.
Уникальная память и безмерная жажда знаний — в сочетании — творили чудеса. Но тут выявилось поразительное обстоятельство. Этими качествами натура Митрофанова целиком и полностью исчерпывалась. Другими качествами Митрофанов не обладал. Он родился гением чистого познания.
Сергей Довлатов «Заповедник»

* * *
Герои некрологов похожи друг на друга, они умнее, лучше и талантливее тех, кто здесь пока остался, это закон жанра. Но Герасимов и при жизни был лучшим, мне не дадут соврать те, кто слышал его, – армия оставшихся знатоков не будет знать о Петербурге половины того, что знал о нем Герасимов. Любому, кто хотел понять таинственную связь своей жизни с нашим городом, он, с небольшими перерывами на сон и питье, помогал разгадать загадку этой связи. Иногда получалось. Создатель наградил Герасимова талантом, профессиональным обаянием проповедника, абсолютным знанием русского языка и невероятной, божественной памятью. Не уставая и не спотыкаясь, он бродил со своими устными рассказами в трех веках петербургской жизни и с удовольствием брал попутчиков.
Мы были знакомы давно, и я, мало чего понимая в человеческой индивидуальности, знакомила его со всеми своими редакторами, стараясь пристроить его к какой-нибудь рубрике. Пыталась забивать гвозди микроскопом.

Трудно не поддаться обаянию текста Довлатова, но, пожалуйста, не считайте Митрофанова из «Заповедника» вылитым Герасимовым. Сам Герасимов справедливо считал, что этот образ даже как шарж не тянет.

фотография отсюда
Бродский посвятил Герасимову стихотворение «Стрельна», хотя вместе они там ни разу не были. Просто захотел – и посвятил. Но как всегда бывает со стихами Бродского, они стали пророческими: последний дом, где жил Герасимов после Коломны, стоит на пороге Стрельны, прямо за этим домом Стрельна и начинается. Там Герасимов и умер то ли 18, то ли 19 августа. Этого никто не знает.
источник

* * *
На 81-м году жизни умер «петербургский всевед», филолог, историк, участник «Филологической школы» Владимир Васильевич Герасимов.

В. Герасимов (в интервью 2003 года):

Дом 185 по Фонтанке... Здесь после окончания Лицея жил Пушкин. Я попал сюда в 1979 году. Дом на Садовой, где я жил до войны и в блокаду, пошел на капремонт, и воистину чудесной силой обстоятельств меня вместе с женой и маленькой дочкой отселили сюда — к Пушкину. Бывшая пушкинская квартира находится прямо надо мной, а я занимаю две комнаты в бывшей квартире барона Модеста Корфа, сотоварища Пушкина по Лицею. Корф оставил о своем житии по соседству с Пушкиным любопытные воспоминания. В частности, говорится о ссоре, которая произошла между ними из-за того, что Корф, заступаясь за своего слугу, побил палкой «дядьку» Пушкина — Никиту Козлова. Пушкин вызвал Корфа на дуэль, но тот вызов отклонил, сказав: «Я не потому с тобой не буду драться, что ты Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер...» Он имел в виду известную дуэль между Александром Сергеевичем и таким же, как он, не в меру вспыльчивым Вильгельмом Карловичем... Мы с женой всякий раз вспоминаем этот эпизод, когда на третьем этаже над нами возникает какой-то шум: «Опять пушкинские слуги дерутся!»
Конечно же, это чудо, что я, в то время водивший экскурсии в Пушкинских Горах, поселился в доме, где когда-то жил Пушкин. Как, впрочем, чудо и то, что комнаты мои, да и всю нынешнюю коммуналку, занимал уже после Корфа великий, обожаемый мною зодчий Карл Росси. Он умер здесь в 1849 году забытый всеми, едва сводивший концы с концами. Хочется вспомнить и еще об одном моем предшественнике — клоуне Борисе Вяткине. Он въехал сюда сразу после войны, когда здесь обитали 29 человек. Его знаменитая Манюня — или несколько Манюнь — бегали по коридорам, где бегают сегодня две мои безвестные собаки.

[…] рассказ о старом дубе, что растет во дворе дома № 108 по набережной Мойки. По преданию, этот дуб уже большим деревом привез из Крыма Лев Александрович Нарышкин и тогда же, при Екатерине II, посадил его перед своим петербургским домом. Дуб воспет в 1799 году Гаврилой Романовичем Державиным: «Вот тот высокий дуб...» А уже в середине XIX века о нем вспоминает в своих комментариях к полным сочинениям Державина академик Яков Грот. Он пишет, что Турчанинов, директор тогдашнего демидовского «Дома призрения трудящихся» (каковым стал бывший нарышкинский дом), говорил ему, что под сенью этого дуба любила сиживать Екатерина II. Почти трехсотлетний дуб-ветеран, в отличие от других своих сверстников, погибших или погибающих «петровских дубов», и сегодня растет и даже плодоносит. Я думаю, что желуди от него следовало бы собирать, проращивать и высаживать в городе. Особенно в нынешнем, юбилейном для него году. Это было бы глубоко символично. Но, увы, нет никому в нынешнем Петербурге дела до такого рода символики...

Я никогда не задумывался в детстве и даже в юности, кем мне предстоит стать. Но с молодых ногтей я читал. Читал много, запойно, бессистемно и с величайшим удовольствием. Начинал, закутанный тряпьем в промерзшей блокадной квартире, с «Мифов Древней Греции» в пересказе братьев Успенских. Подростком я боготворил Гофмана и Гоголя, познакомился с Достоевским... Незаметно книгочейство стало моей болезнью.
В одной песенке Окуджавы есть такие слова: «Мы успели 40 тысяч книжек прочитать и понимаем, что к чему и что почем, и очень точно...» Понятно, что это перефраз Шекспира: «Я любил Офелию, как 40 тысяч братьев ее любить не могут...» Но 40 тысяч книг?! Я бы тоже хотел прочитать столько... Однако, по моим расчетам, сделать это в течение жизни человеку не удастся. Прочтет максимум 5 тысяч. Моя личная библиотека невелика: в ней около 2 тысяч книг. Впрочем, это мало о чем говорит... У Эль Греко их было 150, а у Чосера всего 60...

Виктор Бузинов [ведет на «Радио России» передачи «Прогулки по Петербургу»]: Владимир Васильевич, говорят, Вы чуть ли не наперечет знаете историю всех петербургских домов дореволюционной постройки: кто ими владел, кто из знаменитостей в них жил или бывал... Я вот составил перечень пяти прогулок, в каждом маршруте по три дома. От Вас требуется сообщить о них нечто такое, что знает далеко не каждый. Тяните билет!

— Литейный проспект, дома 60, 56 и 46. Начну с Литейного, 60... На фасаде этого дома висят две памятные доски. На одной из них сообщается, что здесь, на квартире народницы Александры Калмыковой — она занималась тогда изданием марксистской литературы, — Владимир Ильич Ульянов (Ленин) вел переговоры об издании газеты «Искра» с тогдашним своим союзником по партийной борьбе, а впоследствии с одним из злейших своих врагов — Петром Бернгардовичем Струве. Правда, о Струве на доске ничего не сказано.
В этом же доме по стечению обстоятельств бывал и старший брат Владимира Ульянова — Александр. Он приходил сюда в 1885 году к Салтыкову-Щедрину с просьбой поддержать требования петербургских студентов. О том, что Михаил Евграфович около тринадцати лет жил здесь в одной из квартир второго этажа и умер в 1889 году, и начертано на второй памятной доске, украшающей фасад дома.
Но вот как иногда прихотливо соприкасаются и пересекаются судьбы людские... Сообщником старшего Ульянова по участию в заговоре 1887 года с целью убить Александра III был польский юноша, в будущем польский маршал Юзеф Пилсудский. Именно он привез заговорщикам из Вильно чемодан с динамитом. Оба они проходили по одному процессу, на котором Ульянов был приговорен к виселице, а Пилсудский — к каторге.
Однако вот что любопытно: до самой смерти Пилсудский был великим поклонником Салтыкова-Щедрина. Любил он его не только за своеобразный, свойственный и самому Пилсудскому сарказм, но, понятно, и за те русофобские настроения, которые проглядывали иногда в творчестве писателя.
Но и это еще не все... Судьбе было угодно свести Пилсудского с другим Ульяновым — Владимиром, который, как я уже говорил, тоже бывал в этом доме. Свести на уровне противостоявших друг другу армий. Первой конной, в 1920-м посланной Лениным на Варшаву, и той, которой командовал он сам...

Теперь перейдем к дому № 56, Мариинской больнице. Мало кто знает, что в этой «непрестижной», по советским временам, больнице в марте 1936 года умирал один из самых великих представителей Серебряного века — Михаил Алексеевич Кузмин.
Знаменитый поэт превратился в «нищего гражданина» сразу после Октябрьского переворота, когда его квартиру на Рылеева, 17 «уплотнили», оставив Кузмину маленькую проходную комнату. Здесь собирались гости, вели поэтические разговоры, пили чай с принесенными ими же баранками и сахаром. Здесь Кузмин написал в конце 20-х свою лучшую и самую таинственную книгу «Форель разбивает лед». Здесь как организатор «несанкционированных сборищ» ожидал вечно соседско-пролетарского доноса на себя...
Но раньше НКВДшников к нему подоспела смерть, которую он встретил с величайшим достоинством. Его многолетний друг прозаик Юркун был последним, кто навестил Кузмина в переполненной, душной палате Мариинской — тогда она была имени Куйбышева — больницы. Кузмин сказал с улыбкой: «Все закончено. Идите. Осталось оформить мелкие формальности». И едва Юркун вышел за дверь, как Кузмина не стало.

...Вообще-то город познается ногами. Одних книг о нем — мало.
Я просто так, из общего любопытства, походил по городу в детстве и ранней юности, а во времена учебы в университете эти пешие прогулки приобрели несколько иной характер...

— Позвольте воспользоваться цитатой из эссе профессора элитного Дартмутского колледжа Льва Лосева, известного поэта, Вашего друга по Ленинградскому университету Леши Лифшица: «Он не кончил курса университета главным образом потому, что там стало неинтересно. Вместо этого он сам стал нашим университетом. Во всяком случае, меня он просветил больше, чем пять лет лекций и семинаров на филфаке».

— Здесь Леша не совсем точен... Я действительно покинул университет, написав заявление с просьбой отчислить меня по собственному желанию, но фактически вышибла меня с 4-го курса военная кафедра. Я не являлся туда целый семестр, и мне было сказано, что если я не уйду сам, то через полчаса меня «уйдут» по приказу. Вообще же я относился к университету с большим пиететом. Поступал я на отделение журналистики филфака, хотя о журналистике имел самое поверхностное представление. Да к тому же страдал аграфией: мог создавать приличные устные тексты, но не писать их...
Однако, кроме журналистики, был филфак. Стояла «оттепель» 50-х. Мои друзья-товарищи по факультету все как на подбор были людьми одаренными. Многие писали стихи или прозу. Я не сочинял стихов, но знал многое из тех и о тех, кто их сочинял когда-то. Меня воротило от официальных воззрений, которых придерживалось тогда большинство университетского ЛИТО во главе с Леонидом Хаустовым, и мне очень нравились ранние стихи Михаила Красильникова, Сергея Кулле, Леонида Виноградова, Михаила Еремина, Александра Кондратова, Александра Шарымова, Владимира Уфлянда — всех тех, кого десятилетия спустя назовут поэтами «Филологической школы».
Я был дружен почти с каждым из них. Все мы, как на подбор, были тогда нонконформистами. И самым ярким, самым талантливым из нас был, безусловно, Иосиф Бродский. Я впервые встретил его в одной богемной квартире на Благодатном переулке, а затем перезнакомил со многими ребятами из своего университетского круга.

Я был у Бродского в Америке весной 1990 года. Иосиф водил меня по Нью-Йорку один день, и три дня моим гидом был Сергей Довлатов, но, между нами говоря, если бы я жил в Нью-Йорке столько, сколько они, то рассказал бы побольше...
Кстати, я стал, наверное, последним из петербуржцев, кто встретился с Довлатовым: это было в апреле 1990-го, а в августе он умер... Увы, большинство моих друзей и хороших знакомых уже ушли из жизни. От большой нашей компании 50-х годов здесь в Петербурге остались лишь двое: поэты Владимир Уфлянд и Михаил Еремин. Это самые близкие для меня люди.

— Тоскуете по прошлому?

— Иногда... Но вообще-то живу сегодняшним днем. Преподаю «Историю Петербурга» в классической гимназии Петроградской стороны. Часто участвую в радиопрогулках по Петербургу, вожу по городу, будучи заранее «присоветанным», эксклюзивные экскурсии, рассчитанные на двух-трех человек. От обычных экскурсий я давно отказался, хотя и провел их за свою жизнь, хлеба насущного ради, великое множество... Вот только что закончил обзирать с немцами объекты для будущих съемок фильма о литературном Петербурге. Привычно по несколько часов в неделю провожу в Публичке, занимаюсь с пятилетним внуком, которого пока интересуют не питерские дома, а динозавры и средневековые крепости...

— А университет, Владимир Васильевич, окончить так никогда и не пытались?

— Окончить никогда не поздно. Китайский писатель Лу Сунлин окончил университет в 90 лет. Но надо ли мне следовать его примеру?
источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...