Monday, October 19, 2015

право на «сбалансированное самоубийство»/ Dutch writer and physician Bert Keizer about balanssuïcide

Нидерландский врач-консультант по вопросам эвтаназии, философ, писатель, колумнист, автор десятка книг и живой свидетель тысячи человеческих смертей Берт Кайзер (Bert Keizer, род. в 1947 году) уверен, что каждый человек имеет право на «сбалансированное самоубийство».

«Нам придется теперь постичь кое-что иное, нежели наличие духа в материи. Мы вынуждены будем жить с сознанием того, что повреждение мозга есть повреждение духа».
Этими словами завершается один из бестселлеров Берта Кайзера – дневник наблюдений за обитателями нейрохирургического отделения амстердамской академической больницы, книга под названием Onverklaarbaar bewoond («Необъяснимо заселенный»).
Отчаянный борец с редукционизмом и нейрософией, Кайзер не один час провел в спорах со своим хорошим знакомым, нейробиологом Диком Сваабом, автором книги «Мы – это наш мозг».
По мнению Кайзера, современная медицина остается в тисках философского дуализма материального и идеалистического, закрывая глаза на то, что дух неотделим от тела. «Человеческое тело – лучшая картина человеческой души», – писал кумир Кайзера Людвиг Витгенштейн.
«Сегодня, не имея пока ни малейшего понятия, что такое на самом деле многие модные нынче недуги, медики пичкают пациентов таблетками с усердием и рвением, которое контрастирует с их нежеланием уделить этим пациентам больше времени», – пишет Берт Кайзер в книге Waar blijft de ziel? («Куда делась душа?»).
Двадцать лет назад Кайзер прославился благодаря тому, что первым «вынес сор из избы», написав роман о жизни дома престарелых Het refrein is Hein («В припеве – конец»), об одиночестве, смерти и о том, что медицинская помощь по-прежнему состоит в основном из борьбы с симптомами, но не более.

Берт Кайзер: Вы скорее уповаете на моральные качества вашего врача, нежели вашего сантехника. Пусть сантехник и непорядочный человек, но вот он починит трубу – и все хорошо, вы довольны. А с врачом вы должны верить, что он или она – хорошая, что она для вас что-то особенное сделает, чтобы вам помочь.
Конечно, если у меня c трубами халтурит какой-то отвратительный тип, мне крупно не повезло, но если такой тип копается в моем теле… Я хочу, чтобы врач, независимо от того, что ею руководит – нравственные нормы, какой-то кодекс, принятый в ее гильдии, в ее профессии касательно больных, – и независимо от того, о какой стране идет речь, абсолютно и непоколебимо верила в исключительность своей работы, в то, что она занимается чем-то принципиально отличающимся от починки труб.
Нечто вроде клятвы Гиппократа, хотя в Голландии вместо неё используется обновленная версия. В начале своей профессиональной карьеры каждый врач дает клятвенное обещание, сантехник и автомеханик этого не делают. Я вовсе не хочу принизить значимость таких профессий, как сантехник или автомеханик, но факт остается фактом: та материя, с которой имеют дело руки врача, – принципиально иная. Врач копается непосредственно в том, что есть человек, человеческая личность. Иерархия из отношений врач-пациент ушла, но хочется надеяться, что в типичные отношения продавца услуг и покупателя они никогда не превратятся.

Берт Кайзер говорит, что за почти сорок лет практики был свидетелем тысячи смертей, сам 34 раза проводил эвтаназию и еще около 120 прошений об эвтаназии одобрил как консультант.

Берт Кайзер: Окончательное решение о применении эвтаназии, решение уйти из жизни принимает пациент. Давайте с начала: что такое эвтаназия? Эвтаназия – это благоприятствование, помощь самостоятельному уходу пациента из жизни, осуществляемые врачом по просьбе пациента. На сегодня эту процедуру в Голландии имеет право проводить только врач. Речь идет о тяжелых, безнадежных больных, которые обращаются к врачу за помощью. И врач соглашается, в Голландии он имеет на это право, в строго прописанных законом случаях.

Закон об эвтаназии принят в нашей стране в 2002 году, чтобы защитить врачей, чтобы они могли проводить эвтаназию, не боясь уголовного преследования.
Врачи и раньше, до появления этого закона, помогали безнадежным больным уйти. И в России они тоже это делают, и в Киргизии, и в Чили, и в Лондоне, и в Вашингтоне. Практика эвтаназии имеет место везде. Но в Голландии мы решили больше не делать этого украдкой, а достойно и открыто. Иными словами, человек в беде, который хочет уйти из жизни, не должен полностью зависеть от произвола своего врача – в Голландии его конкретная ситуация рассматривается со всей серьезностью, и в определенных случаях разрешается эвтаназия. Это отнюдь не право, предоставляемое каждому.
И наоборот, ни один врач не обязан проводить эвтаназию, если он этого не хочет, и имеет право отказаться. Тогда считайте, что вам не повезло. Другого врача найти сложно. Если ваш участковый доктор сказал, что он не может решиться, или из принципа никогда не проводит эвтаназию, то вам придется искать другого, с одной только просьбой: чтобы он помог вам умереть. Я не вижу в этой просьбе ничего странного, потому что врач – это тот, у кого в кармане ключи от шкафа с медикаментами. Все яды – у врача.

Большинство пациентов, которые просят провести эвтаназию, – это мужчины с раковыми заболеваниями. Дети, согласно закону, имеют право обращаться по поводу эвтаназии с 12 лет, с разрешения родителей. Но я с такими случаями не сталкивался и ничего не знаю о них.

Если человек, независимо от возраста, оказывается в бесперспективной, безвыходной и невыносимой ситуации в связи с физическим или психическим заболеванием, в Голландии он может попросить врача помочь ему уйти из жизни.

– В одном из телевизионных интервью вы рассказывали, как один ваш знакомый однажды спросил вас, в каком возрасте лучше всего уйти, и вы ответили: в 80 лет. Спустя годы он позвонил вам и сказал, что ему исполнилось 80, и он хочет уйти. Вы дали ему ампулу, которую он поставил у себя дома и воспользовался ею еще пять лет спустя.

Берт Кайзер: Да, только это не была эвтаназия. Это была личная просьба, я ее выполнил не как врач, а как человек. Эта история не имеет отношения к дискуссии об эвтаназии.

Если вы меня спросите не как врача, а как человека, есть ли у вас право самостоятельно уйти из жизни, я отвечу: да! Потому что это – невеселая планета. Я не знаю лучшей планеты, эта – единственная, на которой есть жизнь, но жизнь здесь невеселая, и если кто-то хочет из нее выйти, я считаю, что у него есть на это полное право.
Я считаю, что человек должен уходить из жизни в диалоге со своими близкими, а не тайком – бах и всё, этого никому не пожелаешь, это страшно. Однако я верю, что каждый человек имеет право на то, что по-голландски называется balanssuïcide – «сбалансированное самоубийство» [самоубийство, перед которым человек тщательно взвешивает и обговаривает с близкими все за и против].

Лидия Гинзбург в воспоминаниях о блокаде Ленинграда описала этот феномен: утопающему не приходит в голову топиться. Вы не станете кричать тому, кто тонет: «Не мучайся, хлебни побольше воды, и все дела». Он же борется за жизнь! И наоборот, обитатели просторного дома с двумя машинами у крыльца и еще тремя на заднем дворе, с избалованными детьми и шестнадцатью блюдами ежедневного меню – вот кто пускает себе пулю в лоб. Это то, что касается обычного самоубийства. Я хочу еще раз подчеркнуть, что дискуссия об эвтаназии – это отдельная тема, хотя вынужден признать, порой тема простого самоубийства и эвтаназии пересекаются. И все же в Голландии нет такого национального проекта – «самоубийство», есть только национальный проект «эвтаназия», и он касается больных людей, физически или психически.
Еще раз вынужден признать, что категория людей, которые имеют право на эвтаназию, все время законодательно расширяется. Изначально это были только пациенты на терминальной стадии заболевания, которым и так оставалось жить считанные дни. Затем была поставлена под сомнение формулировка «терминальная стадия», о ней нельзя было говорить со всей уверенностью, и право на эвтаназию предоставили всем смертельно больным. Затем статья была упрощена еще раз, потому что такие заболевания, как, например, рассеянный склероз, нельзя назвать по-настоящему смертельными, потому что может пройти очень много лет, прежде чем человек умрет от рассеянного склероза. Добавилась болезнь Паркинсона, другие заболевания. Потом объявились больные с параличом, которые не хотели больше жить. И так граница сдвигается все дальше. Если можно категории А, то почему нельзя категории Б? Англичане нас предупреждали, что это – slippery slope, «скользкая дорожка», «спуск в ад». Я считаю, что это не так. Новые категории добавляются, но значит ли это, что ситуация выходит из-под контроля? Отнюдь! Каждый год в Голландии умирает около 144 тысяч человек. Из них путем эвтаназии уходят из жизни примерно четыре с половиной тысячи. Это число за последние годы возросло примерно вдвое, изначально было две с небольшим тысячи, в ближайшие годы будет еще расти, но никакого бума не наблюдается.

Сам факт существования дискуссии на тему того, в каких случаях применима или не применима эвтаназия, – характерная отличительная черта любой этической, моральной дилеммы. Суть такой дилеммы всегда выражена в вопросе «Допустимо ли это? Хорошо ли это?». Раньше мы звонили пастору или читали, что по этому поводу написано в Библии, спорили, ругались из-за этого. Сегодня все это осталось в прошлом, мы сами вместе должны ответить на этот вопрос. Мы, люди, создаем этику. Если мы пришли к выводу, что что-то хорошо (а большинство голландцев сегодня положительного мнения о практике эвтаназии), то это хорошо. И пусть соседний народ ворчит, что это ужасно. В соседних странах об эвтаназии очень много врут.

[...] В интернете на китайских сайтах можно запросто заказать передозировку снотворного старого поколения.
Способы составления необходимого коктейля из медикаментов в правильных пропорциях подробно описаны в нидерландской литературе. Есть, например, известная книга Uitweg («Выход») Баудевайна Шабота, где рассказывается, как собрать правильные лекарства. Работают специальные организации, которые оказывают консультационную помощь при покупке подобных средств через интернет, – им можно просто позвонить. Это нелегально, но это есть.

[...] Суицид нет нужды пропагандировать. Пропагандировать можно употребление шоколада, а не суицид.
Необходимо отдавать себе отчет, что с любой деятельностью в области самостоятельного ухода из жизни сопряжен риск – риск того, что из жизни уйдет кто-то, кто не должен был этого делать, кто-то, кто еще мог бы прожить длинную, интересную жизнь. Это ужасно. Если такой риск не признавать, то и говорить на эту тему не стоит. Разумеется, такие случаи бывают. Случаи неоправданного суицида неизбежны, если облегчается доступ к суициду вообще. Свобода всегда имеет страшную цену.

Люди все равно убивают себя, так или иначе, простите. Это – древняя практика, имевшая место с начала существования человечества. Для некоторых людей жизнь столь невыносима, что они идут на самоубийство. Противостоять этому невозможно. Из исследований на эту тему известно, что наиболее распространено явление суицида в темных, лишенных света странах, я имею в виду страны с долгой зимой. И наоборот, меньше всего самоубийств совершается в странах, где самое длинное лето.
Распространенность суицида не имеет ничего общего с тем, насколько страна сытая или голодная. Про относительно высокую частоту самоубийств в скандинавских странах известно давно. Я родился в католической семье. Так вот раньше нам объясняли, что это все из-за скандинавской модели свободных сексуальных связей, что якобы именно это приносило несчастье! Фантастика, не находите? Нам это говорили совершенно серьезно.

[...] Сам я легко соглашаюсь помочь таким пациентам, но многие врачи с трудом дают добро на эвтаназию. Я всегда легко к этому относился, потому что, повторюсь, я считаю, что жизнь на земле не очень веселая. У меня двое детей, не знаю, возможно, я их чем-то травмировал... Просто жизнь – не самая приятная штука. Или вам жизнь нравится? Можете не отвечать! Но если кто-то говорит: «Мне это все больше не нужно», обоснованно говорит, – ведь его решение заслуживает уважения?

(Страдание - исполненная благодати возможность испытать муки Христовы. Эвтаназия эгоистично лишает вас этой возможности. - via Ricky Gervais)

В доме престарелых, где я работаю, есть много стариков, чья жизнь уже давно перестала быть легкой и приятной, но которые совершенно не собираются умирать, они рады, что живут.
В жизни нередко находится место для перемен к лучшему, но не тогда, когда вам уже очень много лет. Вот мне уже 67 с половиной. Я аккуратно подсчитываю месяцы. Я уже израсходовал все варианты перемен к лучшему. Я уже не поеду автостопом в Индию в поисках истины, это было бы глупо. Я не верю, что я что-то нашел бы там, в Индии. А в 18 лет мне очень хотелось потрясти за плечи каких-нибудь гуру и выспросить у них все.

Некоторые вещи можно пережить лишь определенное количество раз. Перед тем, как стать врачом, я учился на философском факультете. Можно только один раз в жизни впервые читать Платона. Я очень люблю читать. Но что нас ждет после пятидесяти? Дальше все по нисходящей. Число писателей, от которых захватывает дух и возникает желание звонить друзьям, чтобы зачитать им цитаты, неумолимо сходит на нет. Это не значит, что литература становится хуже. Просто вы стареете. Ваша способность удивляться, воспринимать, поражаться новому опыту притупляется.

Жажда жизни в человеке почти всегда пропорциональна тому, на что способен его организм. Наши с вами организмы способны еще на многое: я приехал сюда на велосипеде, и я совсем не хочу умирать. Но когда вам 90, и вы больше не можете читать, вам не слышно, что играют ваши музыкальные пластинки, вы не можете, черт побери, детям своим позвонить, потому что вам ничего не слышно из трубки, телевизор вам не видно и не слышно... вы садитесь есть в доме для престарелых, вам что-то орет ваш собеседник с той стороны стола, но никакой слуховой аппарат уже не помогает, – тогда ваш мир сужается, замыкается. Вряд ли вас ждут новые впечатления. Облегчение, что вы к тому времени уже устаете от жизни. Представьте себе, какая была бы досада, если бы с жаждой жизни 35-летнего человека вы оказались в теле 90-летнего старика, которое ничего не может. Давайте надеяться, что и духом мы постареем, а не только телом!

[...] Я предпочитаю перины и бархатные подушки, которые разостланы на каждом шагу нашим государством, чтобы никто не ушибся. У нас говорят: «Страдать не положено!» и кидаются предотвращать страдания всеми способами.

Празднование страдания или хотя бы его принятие – это просто чуждо нашей культуре.
Да, каждый человек понимает, что жизнь и страдания неразделимы, но страдания выносимы лишь тогда, когда виден хоть какой-то свет в конце тоннеля. Недаром формулировка условий предоставления права на эвтаназию звучит как «страдания без перспективы улучшения ситуации». Можно долго спорить по поводу «невыносимых» страданий: о том, что считаете невыносимым вы, я могу сказать «перестаньте ныть», и наоборот.
Но об отсутствии перспектив судить можно. Если кто-то на начальной стадии слабоумия начинает все путать и забывать, и мы поставили диагноз – болезнь Альцгеймера, то всем понятно, что будет только хуже. Зачастую эти пациенты уже видели, как прогрессировала болезнь у их родителей. Они страдают без перспективы улучшения. Страдание пациентов с Альцгеймером заключается в том, что они заблудились – не только у себя в деревне, что еще не так страшно, а заблудились в самих себе, в своих чувствах, в своем сознании. Они пытаются вернуться к себе, но наталкиваются на закрытую дверь. Это страшная мука.

[...] Решение всегда принимает сам пациент. Я не могу себе представить и никогда не видел, чтобы эвтаназия проводилась пациенту, чей супруг(а) или дети были бы против. Я уже говорил, что смерть в одиночестве – неправильная смерть. Эвтаназия – это всегда уход в присутствии близких, человек уходит в диалоге с близкими. Если пациент мне говорит, что хочет уйти один, то меня это очень настораживает. Я ему отвечу, что не мне держать его в этот момент за руку, это – не моя роль, не я – его близкий человек. Я не буду в таком случае проводить эвтаназию. Присутствие родных и близких – это мое абсолютное требование.

Как консультант по эвтаназии я всегда разговариваю с пациентами, которым эвтаназия предстоит. У меня есть список необходимых вопросов, но в нем нет двух вопросов, которые я всегда задаю из личного интереса: «Вы прожили хорошую жизнь?» – все отвечают «Да», абсолютно все. И «Куда вы попадете после смерти?» На этот последний вопрос примерно 80% отвечают, что никуда, остальные 20% верят во «что-то».

Ничего там нет. Я бы очень хотел, чтобы эта сказка была правдой – я бы тогда немедленно убил бы себя, из любопытства. Мне бы ужасно захотелось повстречаться с богом.

Конечно, душа есть. Вот шкаф, у него нет никакой души, поэтому я сейчас болтаю с вами, а не с ним. Ведь так?

Отрывки; источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...