Saturday, September 05, 2015

Художник Евгений Ильич Ухналёв/ Eugene Ukhnalev (1931 — 2015)

2 сентября 2015 года в Петербурге на 84-м году жизни после долгой болезни умер художник Евгений Ухналёв.

С 1998 года Ухналёв, выпускник Академии художеств (Института живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина) был ведущим художником Эрмитажа, с 1999 года входил в состав Геральдического совета при президенте.

Десятилетним мальчиком Евгений Ухналёв пережил блокаду Ленинграда, а в конце 1940-х годов был репрессирован по ложному обвинению и осужден на 25 лет. Реабилитация последовала лишь в 1959 году.

Е.И.Ухналёв — автор государственного герба России, который был утвержден в 1993 году.
- Радио Свобода

Церемония прощания c Евгением Ильичом Ухналёвым состоится в понедельник, 7 сентября 2015 года в 10.30 в римско-католической базилике Святой Екатерины на Невском проспекте (Невский, 34).

***
отрывки; источник
Е. Ухналёв. Февраль 96-го. 1996 год

Страшно несправедливо, что созданное художником не по заказу государства почти неизвестно.
Графические листы, которые вы увидите, не ищут сбыта. Многие из них созданы совсем давно – десять, двадцать, тридцать лет назад — и давно обзавелись хозяевами.

Е. Ухналёв. Дорога в никуда. 1978 год

Да, попытка передать зрителю произведение через цифровые файлы – безнадежна. Но, может быть, удастся передать Петербург и Время, которые — в них.

Ленинград. Тюрьма «Кресты». Конец 1940-х
Рисунок сделан в ГУЛАГе и все же уцелел:
«…В 1948-м Евгению было 17 лет. По чьему-то доносу он был арестован и осужден Военным трибуналом. Приговорили к высшей мере наказания, но потом расстрел заменили на 25 лет лагерей. В августе 1949-го Ухналёва доставили в Воркуту, на шахту “Капитальную”. Но там он пробыл всего 4 дня.
— Был у нас на зоне Иван Петрович Шпак, — вспоминает Евгений Ильич. — Тоже зека, но начальство его уважало. Узнал, что умею рисовать, переговорил с кем-то, и меня взяли в проектную контору. Сначала копировщиком, потом техником-архитектором.
В “шарашке” Ухналёв работал под началом Михаила Ивановича Сироткина. Бывший глава советской разведки в Японии, объявленный врагом народа, отбывал в Воркуте 15-летнее заключение.

Е. Ухналёв. Все ушли - и слава Богу

Но в основном в конторе работали “вольные”. С их помощью Евгений переправлял на свободу свои рисунки: прятал внутри обложки толстого тома. Книга называлась “История архитектуры”, коллеги Ухналёва частенько брали её домой — почитать на сон грядущий…
В июне 1954 года Евгений наконец вышел на свободу и вернулся в Ленинград. Реабилитируют его только в 1959-м.»
(«АиФ Коми», № 35 (399) от 30.08.2006)


Е. Ухналёв. Но это же наша Родина. Диптих. 2005 год

***
Известный петербургский художник Евгений Ухналёв рассказывает о том, как он прошел лагеря Гулага. Судьба страны через судьбу одного человека. Фильм создан Александром Слободским на основе материалов Научно-информационного центра Мемориал (Санкт-Петербург)


***
2013 год
Народный художник России, бывший главный архитектор Государственного Эрмитажа, член Геральдического совета при президенте РФ, художник-нонконформист, в сталинские годы прошедший через Воркуту, все это – Евгений Ухналёв, один из самых значительных российских художников конца ХХ века. Его книга мемуаров «Это моё» — не просто воспоминания, это точный портрет времени.

«Меня всегда мучает досада: когда человек умирает, с ним умирают все его эмоции, воспоминания, реакции, — пишет Ухналёв. – Возможно, эта книга – попытка сохранить эмоции. Во всяком случае, насколько это возможно».

«Когда мы вышли оттуда, мы стали другими. Мы были лучше там, когда сидели. Наверное, произошла адаптация под тех, кто был здесь, кто не сидел. Мимикрия – страшная черта…»
источник

*
Интересно прочесть воспоминания человека, которого в 1948 году не только обвиняли в попытке сделать подкоп из Ленинграда в Москву под Мавзолей для убийства Сталина, но и без всяких пыток и избиений с помощью вполне доброжелательного следователя доказывали ему такую теоретическую возможность.

А спустя много лет его реабилитировали: «Пришла повестка в жилконтору или в милицию, уже не помню, там выдали справку – и всё. Но ведь и арест, и расстрел – все это тоже производилось буднично. Так что ничего удивительного. Просто такая удивительная страна».
Простое и вовсе не литературное повествование Евгения Ильича Ухналёва, родившегося в 1931 году, не мешает дочитать книгу до конца. Ее автор – главный архитектор Государственного Эрмитажа, народный художник России – в полной мере узнал реальную советскую жизнь – с голодом и коммунальной квартирой, эвакуацией из Ленинграда во время войны, 25-летним сроком по знаменитой 58-й статье, из которого он отбыл 6 лет в лагере Воркуты. После смерти Сталина и расстрела Берии он оказался в числе первых освобожденных. Вернувшись домой, в Ленинград, он был вынужден адаптироваться под тех, кто не сидел, чтобы жить дальше. Его воспоминания о многих событиях, произошедших в отечестве, вряд ли впишутся в планируемый ныне «единый учебник истории».

Вот что он рассказывает об утверждении российского герба, когда созданный им проект был передан на обсуждение в Госдуму:
— Я предоставил им одиннадцать вариантов и очень надеялся, что они выберут последний, который был мне наиболее симпатичен. Но они выбрали девятый, самый колючий вариант, какой-то даже немного немецкий. И почему-то они решили, что нужно снабдить его коронами, скипетром и державой, хотя это старые символы монархической власти. Они посчитали, что скипетр – это символ государственной власти, держава – это наша держава. «А короны зачем? – Потом разберемся…». И произошел интересный эпизод – во время обсуждения гимна коммунисты сказали: мы-де согласны на вашего орла и на ваш флаг, но с одним условием – пусть будет принят наш гимн. Так и приняли.
Мне только было приятно, что с помощью моего герба отвергались все серпасто-молоткастые штуки.
источник

***
Интервью с художником, беседовал Евгений Коган

Народный художник Российской Федерации, член Геральдического совета при Президенте РФ, автор официального дизайна Государственного герба Российской Федерации (принят 30 ноября 1993), штандарта и знака (цепи) Президента Российской Федерации, рисунков знаков орденов Святого апостола Андрея Первозванного, «За заслуги перед Отечеством», ордена Мужества и многих других, ведущий художник Эрмитажа Евгений Ильич Ухналёв – один из самых значительных и узнаваемых российских художников последних десятилетий.

Сейчас он, чуть сгорбившись, сидит передо мной, курит самокрутку и вспоминает свое ленинградское детство 30-х годов.
Е. Ухналёв. Ненастье (Знак беды). 1982 год

— Я один из теперь уже редких людей, которые здесь родились. Этот город вызывает в памяти серятину – он всегда серый, всегда мглистый, всегда дождливый… Одно из первых детских воспоминаний относится к 1934 году, мне тогда было три. Я зрительно помню, что отец нес меня на руках через Аничков мост, как всегда вокруг была серо-черная толпа. И со стороны Невы на фоне серого неба вдруг стали видны красные всполохи – прожектора. Я спросил – папа, что это? Он сказал – это Кирова убили. Или, например, в ноябре 1937 года мы шли с отцом через Дворцовую площадь, было так же серо и холодно, тут всегда холодно. На Главном штабе висели большие, в полтора этажа портреты. Я спросил – кто это? Отец ответил – это товарищ Ежов. А уже дальше я все помню осознанно – мама уехала в Испанию, переводчиком в штаб республиканской армии, потом вернулась в 1939 году, развелась с отцом…

— У вас было счастливое детство?

— Сложный вопрос, на него так просто не ответишь. Что значит для маленького ребенка счастье? Каким было это детство – таким оно и должно было быть.
Я очень отчетливо помню момент объявления войны. В тот день мы собирались уезжать на дачу. За мамой тогда ухаживал директор Кировского завода Пузырев Николай Дмитриевич, чудесный дядька, и он должен был прислать ЗИС-101. Конечно, все мальчишки во дворе знали от меня, что за нами приедет такая машина. Мы жили на Марата, дом 31, там до сих пор у ворот есть две приворотные тумбы, только в моем детстве они были выше, или земля тогда была ниже. Стоял прекрасный солнечный день, редчайший случай в этом городе. Я сидел верхом на левой чугунной тумбе, ногами не доставал до земли. От Кузнечного подошла мама и сказала, что мы сегодня никуда не поедем, потому что началась война. Очень плохо, подумал я, что мы не поедем на дачу, но зато так интересно. Я побежал во двор, и мы сразу начали играть в войну.

Сначала война вообще никак не ощущалась. Потом, через какое-то время, ввели карточки. Помню, 8 сентября мы с мамой по какой-то надобности оказались на углу Марата и Невского, я бросил взгляд в сторону Московского вокзала, и увидел на фоне голубого неба громадный неподвижный белый купол, похожий на кочан цветной капусты. Оказалось, немцы разбомбили Бадаевские склады, и это был дым, но почему-то не черный, а белый. Примерно тогда и начался голод. Теперь мы знаем, что на складах был недельный запас растительного масла и сахара, и склады эти занимали на карте очень маленькое место, просто, очевидно, происшествием благополучно воспользовались городские власти. Но мы сегодня не делаем исторических выводов, да?
Еще я очень хорошо помню одно из первых ощущений разрушений. Рядом с Владимирской площадью есть Дмитровский переулок, и он был весь разбомблен, это случилось еще до Бадаевских складов. И мы – бабушка, мама и я — пошли по этому переулку смотреть. И весь город пошел смотреть: толпа непрерывно двигалась в середине переулка, где можно было пройти. Не было ужаса, только удивление. Я как сейчас помню, что в пыли, среди камней, лежали груды каких-то предметов, но никто ничего не тащил, никто не ждал ночи, чтобы что-то унести. Помню, там валялся большой толстый альбом, кармашки с монетами, и его никто не брал. Поразительно…
Мы тогда уже спали одетыми, и меня очень раздражало, что как минимум один раз за ночь мы должны были бежать в бомбоубежище. Но потом мы плюнули и перестали туда спускаться. Тогда добрая половина людей не ходила в бомбоубежища.

— А когда ваша семья уехала в эвакуацию?

— В 1942 году. Сначала мы передвигались вместе с Кировским заводом – они ехали в Челябинск, а мы доехали только до Свердловска, а потом отправились в деревню, к двоюродной сестре матери, Жене Розенфельд – ее дочка, моя троюродная сестра Света Розенфельд, известная поэтесса. У меня обо всей эвакуации осталось мерзейшее впечатление. За Уралом жили люди, которые всех эвакуированных называли жидами, независимо от национальности. И еще помню этот вечный обмен каких-то вещей на вшивую картошку. Голод был не меньший, чем в Ленинграде…

В Ленинград семья Ухналева вернулась в июне 1944 года, и мама отвела Женю в среднюю художественную школу (СХШ) при Академии художеств.
«Академия была мертвым, темным, мрачным и пустым зданием, но на третьем этаже уже работала СХШ, — вспоминает Ухналёв. — И началась нормальная жизнь».
А в 1948 году его арестовали.

Е. Ухналёв. Присутствие [коридор НКВД]. 1986 год

— Когда я учился СХШ, один из моих родственников, седьмая вода на киселе, из какого-то разрушенного немецкого города привез коробочку немецких значков. И когда мы играли в то, что до войны называлось «играть в войну», носились по пустым коридорам Академии, мы нацепляли эти значки. Спустя несколько лет я рассказал об этом своему новому приятелю Благовещенскому – никогда не скрывал его имени, родина должна знать своих героев. Он почему-то стал говорить, что «эту деятельность» нужно продолжить, я его посылал. И спустя пару месяцев, когда я шел домой, меня арестовали около института Молотова. А на следующий день предъявили обвинение – антисоветская профашисткая диверсионно-террористическая группа. Нас тогда пятерых забрали.

— Вы как-то спокойно об этом рассказываете...

— Потому что тогда я совсем не испугался. Знаете, что мне запало в память? Шпалерка – тюрьма старая, построенная при Александре II, а Большой дом занимает место губернского суда, который большевики сожгли. Между этими зданиями на высоте второго-третьего этажей есть мостик. И вот когда меня вели по мостику во внутреннюю тюрьму, на всю жизнь я запомнил это ощущение – огромное темное пространство и резкий, дикий запах кислого хлеба. Но страшно не было – я понимал, что все это какая-то невероятная глупость. Как и каждый советский человек, я знал – да, вокруг берут врагов народа, но со мной-то произошла ошибка. Я прекрасно понимал, что все это чушь собачья и меня выпустят. Даже было какое-то облегчение, что мне не нужно идти в техникум, где я тогда учился и где у меня остались какие-то долги по зачетам. После окончания следствия мне дали дело, чтобы я его прочел и подписал. Как раз тогда я увидел подшитые к делу заявления, подписанные Благовещенским. А потом молодой лейтенантик дружелюбно сообщил мне, когда и в каком составе будет суд. Я его спросил – сколько, как он думает, мне дадут? Он подумал и сказал – десять лет. И вот это меня испугало.

17-летнему Евгению Ухналеву дали 25 лет. В августе 1949 он оказался на Воркуте.

— В 2008 году я, волею судеб, опять оказался там. Меня повез туда режиссер Александр Гутман, когда снимал документальный фильм . Вы знаете, там практически ничего не осталось. Мы поехали на 6-ю шахту, где я работал, когда был в лагере, — и на месте шахты ничего, даже торчащей из снега железки нет, пусто. Даже в поселке, построенном в 1953 году, — ничего. Хорошие каменные двухэтажные дома стоят мертвыми, только редко где-то, как лампадка, светится окно, и одинокий дымок из трубы. Мы приехали на место, где был лагерь – и там ничего нет, вообще ничего. Только железнодорожный мост остался целым. Какая-то досада на ту эпоху. Столько человеческих жизней было потрачено на то, что оказалось никому не нужным…

В Ленинград Ухналёв вернулся в 1954 году.

— Во мне поселился какой-то испуг от этого нового мира. Первые несколько дней я вообще из дома не выходил – сидел у окна и смотрел на людей. Но еще до этого, в Вологде, а я возвращался через Вологду, я увидел, как девчонки расчертили на асфальте «классики» и прыгают по ним. И только в этот момент я почувствовал, что свободен.
В лагере Ухналев рисовал. Из того времени сохранились маленькие миниатюры – несколько штук, случайно. Ухналёв говорит про них — «мой ГУЛАГ». А в Ленинграде он уже не рисовал – работал в проектных организациях. Его дополняет жена, Наталья Александровна: «В каких-то подвалах выставлялись нонконформисты, а Женя сказал – все, жизнь рухнула, никому ничего не нужно, рисовать не буду».

— Спустя годы, когда я уже работал главным архитектором Эрмитажа, я встретил старого знакомого – Борю Рабиновича, добрейшего, наивнейшего человека. Он мне рассказал, что рисует и выставляется, и позвал смотреть свои работы. Я пошел к нему в мастерскую, хотя совершенно не хотел ничего смотреть, но оказалось, что Боря — чудеснейший художник, я увидел его прекрасные работы. Что-то со мной случилось тогда, и я снова стал рисовать.

— Скажите, а как вам кажется, вы известный художник?


Слева направо: Всю жизнь. 1978 год; Надежда. 1987 год; Одесса. 1994 год

— Некое количество приличных людей меня знает. Приятно, но это — не самоцель. Откровенно говоря, мне даже нравится выставляться. Но я никогда ничего не делал из расчета на зрителя – как он посмотрит, как он похвалит или не похвалит. Вон они, в коридоре стоят, картины мои… Я горжусь тем, что всегда работаю только по собственному наитию и только для себя. Было два случая, когда я делал нечто по заказу, и я под этим даже не подписывался.

— А вы скучаете по работам, которые продаете?

— Конечно! Я все картины помню, правда, про многие не знаю, где они. Но по всем скучаю.
источник

Е. Ухналёв. Это та башня, до которой я никак не могу добраться, и о которой никто ничего не знает. 2004 год

За находку благодарю Svetlana Mironova

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...