Friday, August 21, 2015

«Не в аду ли я?» /Edvard Munch (1863–1944)

Отрывки из книги Рольфа Стенерсена «Эдвард Мунк» (1972), серия «Жизнь в искусстве».
Рольф Стенерсен — постоянный покупатель и близкий знакомый художника; в конце первой мировой войны начал собирать картины Мунка.

Отец Эдварда Мунка, Кристиан Мунк (Christian Munch), был сыном священника. Натура мечтательная, он любил читать и сочинять сказки. В молодости много путешествовал. Был судовым врачом. Позже стал военным врачом и в конце концов поселился в Осло — в Грюнерлёккене.
В 1861 году 44-летний Кристиан женился на Лауре Катрине Бьёльстад (Laura Catherine Bjølstad). Дочь мелкого торговца из Фредрикстада, она была на двадцать лет моложе мужа. Родилось пятеро детей — Софи (Johanne Sophie), Эдвард, Андреас (Peter Andreas), Лаура (Laura Catherine) и Ингер (Inger Marie).

(справа: Эдвард Мунк. Автопортрет. 1895-1896)

Эдвард Мунк родился 12 декабря 1863 года.

В 1868 году в возрасте 33 лет мать умерла от туберкулеза. Семья так никогда и не оправилась от этой потери.

— Я не знаю никого, кто мог бы читать сказки и саги так, как отец. Любил он также истории о привидениях. Часто нас пугал. Ему не следовало быть доктором, он был, скорее, поэтом. После смерти матери он сразу постарел... Библия — толстая книга с мелкими буквами. Ее невозможно дочитать до конца. ...Отец хотел добра, но он был упрям и строг. Честный до мозга костей и любезный человек, на которого я смотрел снизу вверх, которого боялся, но и жалел... Его мучили тысячи страхов. Часто он боялся, что не все вымыл достаточно чисто, что не сделал всего, что должен был. Мне он всегда казался непрактичным, неловким. Всегда хотелось ему помочь. Но это не удавалось. С ним нельзя было разговаривать.

Раньше отец читал детям сказки и саги. После смерти жены он впал в унылое христианство и читал почти исключительно Библию. Денег с бедных пациентов он не брал, так что семье приходилось туго.
В 1877 году, через 8 лет после смерти матери, умерла старшая дочь, Софи, тоже от туберкулеза.
Эдварду было тогда 13 лет. Смерть сестры сильно подействовала на него: он не понимал, как отец, врач, не сумел ее спасти; почему не помогли их горячие молитвы.

(Эдвард Мунк. Утро. 1884)
Другим наследственным недугом была склонность к психическим расстройствам. Лаура, вторая дочь, которая отличалась в школе большими способностями, позже умерла в психиатрической клинике.
— От отца мы унаследовали плохие нервы. А от матери — слабые легкие. В нашем роду только болезни и смерть.

После смерти матери семейства ведение хозяйства в семье Мунков взяла на себя ее младшая сестра, Карен Бьёльстад. Эдвард (он теперь был старшим ребенком в семье) очень привязался к тётке.
Карен Бьёльстад в свободные минуты рисовала. Часто наклеивала на свои картины листы папоротника, веточки, мох. Вскоре и Эдвард загорелся желанием рисовать.

В детстве Эдвард часто болел. Его постоянно мучил бронхит, три раза поражал острый суставной ревматизм. Вынужденный подолгу лежать в постели, он не смог окончить школу; коротал время, рисуя.

Эдвард решил стать художником, но отец был против: быть художником — значит жить в грехе и разврате. Однако Карен Бьёльстад сказала зятю:
— Разве ты не видишь, что у Эдварда способности? Он рисует бесподобно.
Эдварду разрешили поступить в школу живописи.

— Однажды я поссорился с отцом. Мы поспорили о том, как долго грешникам суждено мучиться в аду. Я считал, что самого большого грешника бог не будет мучить более тысячи лет. А отец сказал, что он будет мучиться тысячу раз тысячу лет. Я не уступал. Ссора закончилась тем, что я хлопнул дверью и ушел. Побродив по улицам, я успокоился... Вернулся домой и хотел помириться с отцом. Он уже лег. Я тихонько открыл дверь в его комнату. Стоя на коленях перед постелью, отец молился. Таким я его никогда не видел. Я закрыл дверь и ушел к себе. Мною овладело беспокойство, я не мог заснуть... Кончилось тем, что я взял блокнот и начал рисовать. Я написал отца на коленях перед постелью. Свеча на ночном столике бросала желтый свет на ночную рубашку. Я взял коробку с красками и написал все в красках. Наконец это мне удалось. Я спокойно лег в постель и быстро заснул.

...Юный Эдвард Мунк попал в кружок художников и кутил, завсегдатаев ресторана «Гран» в Осло.
Мунк не был горячим приверженцем этого пестрого кружка талантов, считавшего сифилис испытанием зрелости, а самоубийство общественным протестом. В те годы он подружился с одним из самых молчаливых членов кружка — Сигбьёрном Обстфельдером [Sigbjørn Obstfelder (1866—1900) — норвежский поэт, умер неполных 34 лет от туберкулеза. Под впечатлением от его стихотворения «Я попал не на ту планету» Мунк позже написал знаменитую картину «Крик»].
Обстфельдер часто приходил к Мунку и просил разрешения посидеть у него. Он мог сидеть долго, не произнося ни слова. Только однажды сказал: — У тебя хорошо сидеть, Эдвард. У других я не могу сидеть.

(Эдвард Мунк. Больная девочка. 1885-1886)

Двадцати трех лет Мунк создал картины, которые привлекли внимание и вызвали шум: «Больная девочка», «На другой день» и «Переходный возраст». «Больная девочка» — это нечто большее, чем прощание Мунка с любимой сестрой. Это поэма о смерти. Девочка сидит в кресле, повернув лицо к свету. Тетка, сидящая рядом, склонила голову, не в силах вынести это зрелище.

Критика обрушилась на Мунка со страшной силой. Его ругали и советовали найти себе другую профессию, возмущались безнравственностью картин, называя их болезненными, грубыми. Даже двоюродный брат Мунка, художник Густав Венцель [(1859–1927) норвежский художник-пейзажист], критиковал живопись кузена:
— Ты пишешь, как свинья, Эдвард. Что за руки ты нарисовал, они похожи на обрубки.
— Не можем же мы все писать веточки и ноготки, — отвечал Мунк.

Впервые Мунк поехал за границу в 1885 году.
Осенью 1889 года 26-летний Эдвард Мунк получил государственную стипендию, в последующие годы много путешествовал. Был во Франции, Германии, Италии, а весной обычно возвращался на родину к Осло-фьорду.
— О Париже я ничего не помню. Помню только, что перед завтраком мы выпивали, чтобы протрезветь, а потом пили, чтобы опьянеть.

(Эдвард Мунк. Весна. 1889)

— Ты прославился скандалами, — сказал Хольгер Драхман [(1846–1908) — датский поэт] Мунку, когда они однажды вечером сидели вместе с Августом Стриндбергом [(1849–1912) — известный шведский писатель] в берлинском кабаке. Мунк встал и вышел.
Стриндберг промолвил: — Разве новость, что великий художник устраивает скандалы?
(Эдвард Мунк. Портрет Августа Стриндберга. 1896)
Мунк и Стриндберг подружились, хотя писатель тоже был трудным человеком, упрямым, подозрительным. Оба были очень разными людьми, но с одинаковыми странностями. Оба верили в некие «силы» и оглядывались, прежде чем войти в незнакомую комнату: вдруг она по форме похожа на гроб, может быть, это «злая» комната.

В 1890 году Мунк встретил в Берлине ценителя искусства, который много для него сделал. Это был еврей Альберт Кольман (весьма склонный к оккультизму). Через Кольмана Мунк познакомился с первыми богатыми покровителями своей живописи: доктором Максом Линде, графом Харри Кесслером, Бруно и Паулем Кассирер.
В 1894 году, когда Мунку исполнился всего тридцать один год, в Германии выходили о нем книги.

(Эдвард Мунк. Ночь. 1890)
Рисовать для меня — это болезнь и опьянение. Болезнь, от которой я не хочу избавиться, опьянение, в котором хочу пребывать. Иногда я немного читаю. Люблю слушать музыку. Могу немного посидеть в театре, но тороплюсь домой. Дело не в том, что мне обязательно нужно держать кисть в руках. Это бывает редко. Случаются дни, даже недели, когда я не делаю ни одного штриха. Но я все равно работаю над своими картинами. Жду, когда придет желание писать. Я не могу быть вдалеке от угля и кистей. Мне нужно знать, что они наготове. Иногда утром я нахожу картину, которую написал ночью. Многие свои лучшие картины я начинал почти бессознательно. Я страдаю бессонницей, и лучше рисовать, чем ворочаться в постели.

— Нужно прекратить писать вяжущих женщин и читающих мужчин. Я буду писать людей дышащих, чувствующих, любящих и страдающих. Люди должны проникаться этой святостью и снимать перед картинами шляпы, как в церкви.

(Эдвард Мунк. Лунный свет. 1895)

Мунк не был образованным. Он с трудом верил в то, что противоречило его взглядам, но легко верил в самое невероятное. В духов. В то, что у Земли когда-то было две луны (так сказал Август Стриндберг): если поискать рядом с Северным полюсом, то, возможно, найдешь вторую луну. Она упала где-то там.
Луну Мунк понимал как полнолуние. Сотни раз он писал луну, и всегда круглой. В один из вечеров 1936 года он сказал:
— Куда делась луна? Недавно я шел здесь вечером и видел яркое лунное сияние.
— Вон луна, — сказал я, указав на лунный серп.
— Это не луна, — сказал Мунк. — Разве вы не знаете, что луна круглая?

— Я стоял и смотрел на белую собаку. Между нею и мной прошел человек. Тень от его ног легла темным пятном на собаку. Хотите верьте, хотите нет, но я видел это темное пятно на собаке долго после того, как человек ушел. Я стоял, воззрясь на темное пятно и зная, что его нет. Я пытался это написать.
(Эдвард Мунк. Автопортрет с бутылкой вина. 1906)

...Однажды в Осло приехал Рабиндранат Тагор. Он выступил в актовом зале университета с лекцией, в которой утверждал, что духовное содержание играет более важную роль в искусстве Востока, чем на Западе. Ему сразу понравилась живопись Эдварда Мунка, и он купил одну из его картин.
Через несколько лет в Осло приехал близкий друг Тагора, от которого привез Мунку привет. Я переводил их беседу. Друг Тагора низко склонился перед Мунком и сказал:
— Мой господин и друг Рабиндранат Тагор просил передать вам свой почтительный привет. Он ценит вашу картину как жемчужину в своей коллекции.
Мунк попросил меня поблагодарить и спросить, что он думает о жизни после смерти.
Индус считал, что все должны рождаться заново, пока не станут чистыми и добрыми.
Мунк спросил, знает ли он таких чистых и добрых людей, которым заново рождаться не надо.
Индус ответил: — Мало кто совершенен. Я знаю только одного — это Махатма Ганди.
Мунк спросил, не избежит ли Тагор необходимости заново пережить свою жизнь.
Друг Тагора ответил: — Мой господин — великий мастер. Может быть, он величайший писатель, живущий в Индии. Но ему придется родиться заново.
— Разве то, чего художник достигает в искусстве, не самое главное? Спросите, не считает ли он, что Тагор достиг вершин искусства.
Индус ответил: — Тагор — великий художник. Может быть, величайший и живущих в Индии, но я думаю, что ему придется родиться заново.
— Если художник достигает вершин искусства, то ему просто-напросто некогда посещать больных и помогать бедным! Скажите это ему и спросите, неужели Тагор не весь в своем искусстве, неужели он не достиг вершин?
Индус повторил: — Мой господин Тагор — великий мастер. Но и ему, как нам всем, придется заново пережить свою жизнь.
Мунк молча смотрел на гостя, затем сделал шаг вперед и низко поклонился. Он потерял равновесие и чуть было не упал, но удержался, сделав несколько быстрых шажков. Выходя из комнаты, он бросил мне: — Уведите его к черту.

(Эдвард Мунк. Дерево. 1903)
В 1908 году 45-летним Мунком овладела мания преследования. Он подходил и наносил удары тем, кто, как ему казалось, злословит о нем. Он говорил: «Единственное, что помогает мне перейти через улицу, — это рюмка водки. А лучше две-три». Вскоре художник лег в клинику доктора Даниэля Якобсона в Копенгагене, где пробыл семь месяцев. В клинике он продолжал рисовать; в 1909 году написал любовное стихотворение «Альфа и Омега», оформив его рисунками. Позже он говорил: «Даже когда я чувствовал себя очень плохо, я испытывал удивительное чувство покоя, когда садился писать. Как только я начинал работать, все плохое словно отлетало от меня».

Он вышел из клиники более крепким, чем когда бы то ни было, и был способен ухаживать за собой. С 1910 по 1920 год он совсем не пил. После 1920 года ему случалось выпить, но едва заметив, что вино мешает его работе, Мунк снова становился трезвенником:
— Теперь я выпиваю бокал шампанского, только когда иду к зубному врачу. Часто заставляю его долго ждать. Не хочется, чтобы он своей бормашиной уничтожил чудесное опьянение.

В последние годы жизни Мунк не ел мяса. Почти не курил. Пил чай вместо кофе и избегал приема лекарств.
— Врачи говорят, что люди слишком много едят. Не обязательно обедать каждый день. Лучше всего я чувствую себя, когда мало ем... Не думайте, что выйти из больницы легко. Ведь если там тебя о чем-то спрашивают, нельзя отвечать, как хочется. Нужно сначала подумать и догадаться, какого ответа от тебя ждут. Если не сумеешь ответить на вопросы, как требуется, никогда оттуда не выйдешь.

Выйдя из больницы в 1909 году, Мунк перестал ходить в гости, во всяком случае, если собиралась большая компания.
— Я чувствую себя, как в тюрьме. У меня не хватает нервов сидеть за столом. Сидеть часами и ждать, пока остальные наедятся. У меня не хватает сил быть любезным: следить за тем, чтобы не сказать что-то неподходящее. Я не терплю сидеть и слушать, как люди говорят о вещах, мне неизвестных. Зачем мне туда ходить? Я не пью. Я воздерживаюсь от жирной пищи. Мяса я тоже не ем. Меня тошнит, когда я вижу, как кто-то режет мясо. Как течет кровь. Я не люблю смотреть, как люди едят.

Дома в Экелю Мунк жил отшельником. Целыми днями он ни слова не говорил своей экономке. Отпирал дверь в кухню, когда хотел есть, и запирал, когда уходил оттуда. Случалось, что она его спрашивала:
— Господин Мунк сердится на меня?
— Разве я не говорил, что мне нужен покой? Неужели у вас нет подруги или родственницы, которых вы могли бы пригласить к себе? Позовите их. Они могут рвать фрукты в саду. Я же говорил, вы получаете хорошее жалованье. Оставьте меня в покое.

Недовольный своей картиной, Мунк на целые недели выставлял её под солнце и дождь. Называл это «лошадиным лечением». Таким образом получалась новая игра красок, что вызывало в нем желание продолжать работать.
— Похоже, мои картины нуждаются в солнце, грязи, дожде. Получается лучшая гармония красок. В только что написанных мною картинах есть что-то резкое. Немного грязи и дыр — это им только на пользу.

Он мог наброситься на собственные картины, обдирать их, пинать ногами.
— Эта проклятая картина действует мне на нервы. Проходит один лошадиный курс лечения за другим. Становится все хуже и хуже. Пожалуйста, отнесите ее на чердак. Закиньте ее как можно дальше. Это плохой ребенок. Я делал с ним все, что мог. Он упорствует, не поддается.

Однажды ему дали почетный заказ — написать портрет члена королевского дома. Мунк отказался: — Я слишком стар, чтобы рисовать ордена.
(Эдвард Мунк. Автопортрет. 1923-1924)

Ежегодно он писал автопортрет. На большинстве из них художник выглядит усталым или недовольным. Никогда не улыбается. Он всегда изображал себя старше и дряхлее, чем был на самом деле, словно приучал себя к старости.

Пальцы — самое обнаженное и отвратительное из всего, что есть. Я не переношу людей, перебирающих пальцами.

Настроение мрачности Мунк создает группировкой:
— Есть что-то мрачное в том, что людей трое. Группа из трех человек — это всегда ужасно. Беседовать могут только двое. Третий лишь ждет своей очереди, возможности вступить в разговор, чтобы показать себя или подружиться с одним из собеседников, оттеснив второго.

...Первый дом, купленный Мунком, находился в маленьком местечке Осгорстранд. Здесь, начиная с 1889 года, он проводил лето. В домике были три маленькие комнаты. Около дома небольшой одичавший сад, за которым Мунк не ухаживал: он не любил ни цветов, ни фруктов и избегал всякого физического труда, кроме стояния у холста. Обстановка жилища была не просто бедной, а поистине ужасной.
Сам городок Мунку нравился. В этом крохотном городке он не чувствовал себя одиноким. Здесь он видел восход солнца, а крутые гребни холмов на западе скрывали от него закат: «Я мерзну, когда вижу, как солнце падает. Всё замирает. Я не люблю ничего умирающего».

Он написал «Крик», прочитав стихотворение друга юности, Сигбьёрна Обстфельдера, которое называлось «Я попал не на ту планету». На литографии Мунк сделал надпись: «Ich fühlte das Geschrei der Natur» [Я почувствовал крик природы (нем.)].

— Все, что я могу дать, — это мои картины. Без них я ничто.

— ...из всех картин в Национальной галерее в Осло больше всего меня очаровала маленькая картина Ван-Гога. Она меня пугает! Я часто стоял в дверях зала, где она висит, и смотрел на нее. Когда я подходил ближе, меня влили красные пятна в глазах. Я думаю, что кто-то царапал картину. Может быть, Ван-Гог сделал эскиз, а кто-то другой потом доделывал картину.

В 1916 году Мунк купил свою самую большую усадьбу, Экелю у Скейена, всего в ста метрах к западу от Осло. Это стоило дорого. В главном здании восемь комнат. В усадьбе был хлев, оранжерея, к ней примыкал большой сад и почти тридцать тысяч квадратных метров возделанной земли. Мунк не хотел заниматься сельским хозяйством. Он закрыл оранжерею, запустил сад, продал коров и писал лошадей.

Он искал и нашел длинное каменистое побережье в Осгорстранде, где не только море и воздух обнимают землю, но где и свет играет свою удивительную роль.
— Ходили ли вы по берегу здесь, слушая море? Видели ли вы вечерний свет здесь, когда он гаснет в ночи? Я не знаю ни одного другого места, где был бы такой прекрасный полусвет.
Как грустно, что я написал всё, что там есть. Бродить там — все равно, что ходить среди моих картин. Когда я в Осгорстранде, мне так хочется писать.

...Женщин в жизни Мунка было немало, но отношения с ними были кратковременными. Он боялся женщин. Он говорил, что, несмотря на всё их очарование, они — хищные звери:
— Если бы вы знали, как они шушукаются и сплетничают обо мне. Они меня ненавидят за то, что я весь ухожу в работу и не женат. Они считают себя обманутыми.

— Я должен быть очень осторожен. Я просто вынужден ходить в толстых ботинках. Быть хорошо одетым. Я не могу заниматься спортом. Промочу ноги — начнется бронхит. Вы не представляете себе, как я мучился с бронхитом. Я не могу спать с открытым окном. День и ночь я должен остерегаться бронхита.
В спальне Мунк поддерживал температуру в 22 градуса. Термометр висел на шнуре над изголовьем.
— Это ужасно. Как только температура падает ниже 20 градусов, приходится вставать и топить. Иначе начнется бронхит.
Он ложился отдохнуть, как только чувствовал усталость, но считал опасным лежать долго. Спать хорошо, но опасно лежать и дремать. Ему нельзя было говорить, что он болен или плохо выглядит. Тогда он начинал беспокойно ходить взад и вперед или ложился. Нельзя было и говорить, что ты встретил кого-то, кто хорошо выглядит: художник это воспринимал как намек на свой счет.

— Вы знаете, этот старый больной человек хочет прийти повидаться со мной. Не можете ли вы позвонить ему и сказать, что я сам так стар, что не могу никого принимать.

— Интересно, что думает собака о своем хозяине. Понимает ли она что-либо. Считает ли, что мы — люди — всемогущи и всезнающи? Что мы создали все сущее? ...Даже если никакого Бога нет, мы ничего не потеряем, живя так, как будто он есть. Тот, кто сеет доброту, пожинает доброту. В это я верю. Нет, я в этом не уверен. Не всегда. Пасторы часто фальшивы. Это можно заметить, когда они отправляют богослужение. ...Библейские слова звучат, как заклинание. Аминь, аминь. Сезам, Сезам, откройся. ...В большинстве своем пасторы худые и серые. Толстые, жирные священники верят, наверно, в милость Господню. Они думают: Бог простит мне. Самое главное — верить в него. А может быть, это действительно самое главное. Почем я знаю?

Смерть — черным-черна. Краски — это свет. Быть художником — значит работать со световыми лучами. Может быть, смерть — это когда тебе выклюют глаза. И ты ничего не сможешь видеть. А может быть, это как будто тебя бросили в погреб. И все ушли. Хлопнули дверью и ушли. И ничего не видно. Чувствуешь только промозглый холод покойника. Света нет.

В 1919 году, будучи больным, Мунк написал автопортрет под названием «Больной испанкой».
— Вы чувствуете запах? Неужели вы не видите, что я вот-вот начну гнить.

Эдвард Мунк не любил цветов.
— Почему мне прислали сегодня цветы? Я же не болен. Или я плохо выгляжу? ...Пожалуйста, вынесите цветы. Я не хочу, чтобы они вяли здесь.

— Извините, что я не пришел на похороны вашего брата. Я послал венок. Я не в силах это видеть. В последний раз я был на похоронах, когда умерла моя сестра. Я долго не мог от этого оправиться. Что такое я говорю? Я ведь не знал вашего брата. Я его никогда не видел. Это, наверно, не подействовало бы на меня так. Но это правда, я не могу этого выносить. Я никогда не хожу на похороны. Когда умер мой двоюродный брат, я поехал в крематорий, но не вошел. Сидел в машине. Видел дым. Он был желтый, жирный.

...Главное здание в Экелю — уродливое деревянное строение 1890 годов, выкрашенное в желтый цвет, двухэтажное с мезонином. Мунк жил в первом этаже, а второй этаж, погреб и чердак превратил в склад. Там лежали огромными кучами тысячи картин и оттисков. И туда никому не разрешалось входить.

— Он сумасшедший, этот Гитлер. Подумать только — развязать войну. Ему, наверно, не нравятся мои картины. Те, кто делает мазки вверх и вниз широкой кистью, не любят нас, пишущих маленькими кисточками. Я слишком стар, чтобы следить за тем, что там делается. Пусть делают, черт возьми, что им угодно. Я не могу думать обо всем. ...А Геббельс? Вы думаете, он тоже сумасшедший? Он прислал письмо к моему семидесятилетию: «Приветствую вас, как величайшего художника Германии», — было в нем написано. Интересно, что с ним. Может быть, его сняли? У него было несколько моих оттисков. Вам следовало бы купить эту картину из Дрездена.

(Эдвард Мунк. Волна. 1921)

Счастливейшим временем для Мунка были, несомненно, годы 1913–1930. Мало кто из художников переживал такой успех. Все галереи Скандинавии и сотни коллекционеров жаждали купить его картины.

Я пишу. Тогда мне не так скучно. Я ненавижу делать одно и то же. Одеваться. Есть. Гулять по тем же местам. Ежедневно мы должны делать вещи, которые делали уже тысячи раз раньше. Десять тысяч раз. Например, бриться. Разве это не скучно?

Мунк говорил, что не может находиться среди множества людей, но охотно ел в железнодорожных буфетах. Годами он обедал в ресторане на вокзале Осло.
— Я иду туда, чтобы посмотреть на муравьев. Железнодорожная станция — это муравейник. Люди бегут туда и сюда, и у них почти никогда не хватает времени, чтобы сесть. Они тащат свертки и чемоданы. Я думаю: что они все делают? Что у них в свертках? Вчера я видел молодую девушку с большим коричневым свертком. Она так странно положила его. Огляделась вокруг. Подошла снова и переложила сверток. Я видел, как она старалась найти для него положение получше. Она оставила его и не пришла за ним. Это был большой коричневый сверток. Я не знаю, как мне это написать. По-моему, в нем был мертвый ребенок. Может быть, она его убила.

...Мунку захотелось посмотреть на строительство ратуши.
— Всем хотелось бы, чтобы перед ними открывался вид. Осло расположен на холмах вдоль фьорда, и поэтому улицы должны строиться так, чтобы отовсюду был видны порт и море. А теперь ничего не видно. Там, где строится ратуша, виден был кусочек моря. И его закрыли. Теперь никому не видно моря. Им удалось отрезать морской город Осло от моря. Испортили и прекрасную белую улицу Карла Юхана. Дома Тострупа похожи на черные зубы. Вот и ратуша. Все эти деревянные украшения очень красивы. Но снимите их, и я не знаю, как она будет выглядеть. Дерево придает жизнь. Это производит впечатление готики. Строить сегодня готические здания — обман. Готика — это мировоззрение, которого у нас уже нет. Это стиль, созданный людьми, живущими в лесу. Указательный палец, устремленный в небо. Деревья вдоль лесной тропинки склоняются готическими дугами. Оконные витражи — это солнце. Солнце, когда оно стоит низко в лесу. Эскиз у меня на двери в гостиную — это солнце в лесу. Оно производит такое же впечатление, как оконный витраж. Деревьям вдоль дороги я написал кроны, наклоняющиеся друг к другу готическими дугами.

— На мои картины нужно смотреть издали. Иначе теряется целостность и ускользает от внимания то, что я даю зрителю. Я же не пишу листочки и веточки, ноготки и бородавки.

1938 год. Большая выставка в художественной галерее в Амстердаме. Перед моим отъездом туда с его полотнами Мунк сказал:
— Говорите, что картины не продаются. Но если вам предложат за какую-нибудь из них хорошую цену, передайте им ее в подарок.

9 апреля 1940 года, когда немцы, будто свалившись с неба, заняли Осло, Мунк был в Экелю. В первые недели немецкие самолеты беспрестанно кружили в воздухе. Мунк считал, что они летают вокруг его дома.
— Видите, они летают вокруг моего дома, чтобы не давать мне работать.
(Эдвард Мунк. Автопортрет. 1940)

Одна из его последних крупных работ — автопортрет. Старый и усталый, художник вытянулся по стойке «смирно» у напольных часов в спальне.

— Смерть – это начало жизни. Это не мы умираем, это для нас умирает окружающий мир.

23 января 1944 года - смерть художника от паралича сердца.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...