Wednesday, July 22, 2015

страна находится в абсолютно беспризорном состоянии/ Bakhtin and Loshak about media

Разговоры о медиа: Филипп Бахтин и Филипп Дзядко; отрывки
31 июля 2012

Бахтин: Мне кажется, в последнее время происходит какой-то инцест интервьюируемых и интервьюеров. Маленькая самовлюбленная группа людей берет друг у друга интервью и печатает друг про друга журналы.
...
Дзядко: Я думал, как этот удивительный разрыв памяти преодолеть, как безусловной вещи вернуть ее безусловность, как рассказать о том, кто такой этот живой и важный для всех Сталин? Можно напечатать 700 колонок Лошака, Рейтер или Сапрыкина, но когда ты просто листаешь слепые развороты с фамилиями людей, убитых в конкретный год, это выстреливает гораздо сильнее. Мы напечатали 10654 фамилии людей, расстрелянных с 10 января по 18 августа 1937 года только в Москве. Только имя, фамилия, род занятий. Это не имеет прямого отношения к журналистике, но это один из способов, которым сейчас нужно разговаривать с людьми.
...
Бахтин: Все просто. Через пять часов вы поедете по дороге из Пскова в Москву — вот давайте снимем про это кино? Если мы будем снимать про то, как вы едете из Денвера в Алабаму, я это кино легко себе представляю. Есть шаблоны, понятные герои. А когда ты снимаешь про Россию — х… знает, кто эти люди и что у них в голове. Журналистика во многом дохнет из-за того, что все дико разные. В Америке есть классы. Если ты работаешь на Манхэттене в банке, про тебя понятно очень много. Когда ты говоришь: «Я работаю в Мособлбанке», ты непонятно кто. И поэтому, что бы ты ни рассказывал, ты правила игры создаешь заново. И это ад. После митинга на Сахарова мы пошли в ресторан компанией и решили провести выборы президента России. Взяли шапку и стали писать людей от балды. Так вот, разве что Яака Йоалы не было в этом списке. Мы все живем в разных мирах. И что бы ты ни делал, ты все время один.
В нашей стране нет ничего. Нот не придумано. Какой-то ад и какофония. Один лепит из глины, другой из говна, третий из бетона, четвертый из палочек.

Чтобы было искусство, должен быть конфликт. Чтобы был конфликт, нужны две противоборствующие стороны. Я хочу выпить, моя жена ненавидит алкоголь — понятный конфликт. Дальше сюжет развивается легко и внятно. А у нас история такая. Я говорю: «Я хочу выпить». А жена отвечает: «А я собираю марки». Есть здесь конфликт? Есть, конечно, только что с ним делать?

Когда в благополучном Нью-Йорке сидят миллионы вменяемых, симпатичных, крутых, талантливых, хорошо зарабатывающих людей и вдруг читают про какой-то трэшак, ужасную историю, которая произошла бог знает где, — им интересно, они этого не видят и не знают. А у нас ситуация другая. Мы снимаем фильм «Груз 200» и показываем его людям, которые живут в городе, в котором такое каждый день происходит. Они думают так: «Мы этот ад видим, зачем вы нам про него рассказываете?»

Был у нас год, когда мы [в журнале Esquire, Бахтин был главредом] делали календарь милицейских преступлений [см. №51; №55]. Я пытался провести конкурс на выдуманную новость, которая была бы более дикой, чем реальные. Оказалось, что невозможно. Ты пишешь, ну не знаю — «мент вые…ал козла, выколол ему глаза и пошел с ним в загс». Через две минуты приходило 64 новости, которые мы даже близко придумать были не в состоянии. То есть он вые…ал козла, отвел в загс, а его еще и в звании повысили.

И к «Большому городу», и к Esquire у меня только одна претензия. Они заявляют: «Мы говорим правду-матку, она вам не интересна, но это важная социальная миссия». Это немножко ерунда, потому что нужно сказать так, чтобы даже тот, кто знал, ох…ел. Я знаю, что воруют деньги, но когда Навальный рассказывает в деталях — с фамилиями, с портретами, с фотографиями табличек на дверях, — это очень круто.

У вас же есть Armani, у вас есть ЦУМ, есть ГУМ, рекламодатели есть, покупают штаны? Покупают больше, чем в Италии. Зашибись — значит, должен быть Esquire. Сработало? Сработало. Деньги текут. Хоть такой номер делай, хоть сякой. Стой с протестными плакатами, а на соседней странице будет реклама Gucci. Любой человек здравомыслящий открывает журнал, видит это и говорит: это вообще что? Кому это нужно?! Но это возникает просто потому, что должно быть! А победит то, что действительно нужно людям.

***
Разговоры о медиа: Андрей Лошак и Дмитрий Ольшанский; отрывки
8 августа 2012

Лошак: Раньше, занимаясь журналистикой, я осознавал определенную миссию, как глупо бы это ни прозвучало. Но сейчас очень быстро меняется время. Сейчас быстро меняется эпоха. До декабря все было довольно сонно — и мне казалось, что моя миссия состоит в пробуждении общественного организма. А сейчас он уже пробудился, нет необходимости поддерживать этот градус. Мне, наверное, придется придумать себе новую миссию. Плюс я свои телевизионные задачи продолжаю решать. Там все совсем плохо, но у меня какие-то проекты в производстве есть. Это важный момент: одно дело — разговаривать с интернет-аудиторией, другое — попытаться что-то сказать на зомбоящике.

...Мне не нравится, когда приятные, интеллигентные люди отделяют себя от других людей, населяющих эту страну, по социальному признаку. Это очень неконструктивный подход к обществу. Так все действительно кончится плохо.

Ольшанский: Вы и я были воспитаны так, что мы не будем брать взятки с тех, кто хочет принести лекарства в тюремную камеру. Но, к сожалению, мы живем среди огромного количества людей, которые на это способны. И это меня огорчает значительно больше, чем тот факт, что Путин — президент.

Лошак: Допустим. Вопрос в том, что с этим делать. Вы все-таки занимаете страусиную позицию, вы предпочитаете отделиться, замкнуться внутри привычных ценностей. Вы считаете, что надо ждать. Мне кажется, что эта позиция не очень этична. Вы сами сказали — мне, вам, читателям журнала «Афиша» в жизни повезло больше, чем сочинским ментам. По умолчанию наша позиция более выигрышная. И мне представляется, что нельзя просто жить и наслаждаться тем, что ты такой продвинутый, пользуешься айфоном и знаешь Бродского наизусть.
Долг образованного слоя в том, чтобы свои ценности максимально распространять. Получил хорошее воспитание и образование — поделись с теми, кому повезло меньше. Чудовищные предрассудки, невежество, рабство, которое всю жизнь в нашем народе культивировалось, — со всем этим надо бороться. Тяжело смотреть на это сложа руки.
...
Лошак: Были ведь еще 60-е годы, «оттепель». Был момент, когда интеллигенция начала дышать более-менее свободно, появились «Новый мир», театр «Современник», пошел сквознячок, люди очень сильно воспрянули. А потом началась реакция — и все схлопнулось обратно. Так вот, у интеллигенции был шанс распахнуть эту форточку по-настоящему. Но этим занималась тысяча человек. А еще сто тысяч сидели засунув языки в жопу — притом что разделяли те же самые демократические устремления, но боялись подписать письмо в защиту Синявского и Даниэля или еще что-то. В результате мы получили 20 лет лжи и старческого маразма. Без них мы жили бы сейчас в другой стране.

Ольшанский: Нет, мы получили 20 лет медленного окультуривания той части людей, которые до того просто расстреляли бы Синявского и Даниэля.

Лошак: Нет, мы получили 20 лет деградации и алкоголизации народа, развала промышленности и окончательной смерти сельского хозяйства. Почему вы считаете, что Дубчек и социализм с человеческим лицом в Чехословакии были возможны, а в России нет?!

Ольшанский: Потому что за спинами Дубчека и Вацлава Гавела Австро-Венгерская империя, черепичные крыши, король Рудольф столетия назад и огромная традиция городской культуры. А у нас в стране что? Была какая-то изба, и та сгорела. У нас ничего нет за спиной. Из деревни в город практически одномоментно пришли миллионы людей, этого не было нигде в Восточной Европе.
...Ну вот в 1991-м могло произойти все что угодно. Куда уж больше свободы? Ситуация была абсолютно произвольной. В итоге мы пришли к тому, что имеем. Это потому что плохой Ельцин выбрал плохого Путина? Наверное, нет. А потому что люди хотели получить полковника или генерала.

Лошак: Нет, не поэтому. А потому что та самая элита не выдержала экзамена свободой. Вы переносите ответственность за происходящее на простых людей. Я считаю, что ответственность несет образованный слой. Он поддался искушению сребролюбия. То, что Сахаров умер, было реальной трагедией для страны, потому что не осталось никакой вообще совести. Понимаете, у меня нет веры в народ. Революция доказала, что верить в народ глупо, это плохо кончается. Но у меня совершенно нет ощущения, что это какой-то особо безнадежный народ, с которым ничего сделать нельзя, а надо ему тихонько подкладывать книжки.

Как они могут начать по-другому жить, если ими никто не занимается?! Мы сейчас живем в условиях компрадорской буржуазии, которая просто перепродает то, что у них в руках, а страна находится в абсолютно беспризорном состоянии. Земля зарастает. Как только человек пытается что-то делать, его сразу обкладывают со всех сторон. Если людям дать возможности, перспективы, то они перестанут умирать. Наши мужчины умирают раньше всех в Европе, потому что они не видят перспектив.
Я как-то снимал под Новосибирском одного англичанина, поселившегося в деревне. Меня поразило, что деревенские люди вместо слова «жить» говорили «мучиться». «Как живешь?» — «Да мучаюсь помаленьку». Жизнь для них — мучение. И они пьют все подряд, пытаются поскорее свести счеты с этой жизнью. Посмотрите, русские люди за границей не спиваются, а делают успешные карьеры. В этом вашем пессимизме есть ­какое-то чудовищное недоверие к людям в целом.

...Мир прозрачен. У тебя есть интернет, ты смотришь, как люди живут в другом мире.

Ольшанский: А про интернет — это интересный вопрос. Называются какие-то огромные цифры — типа 50 миллионов пользователей в стране. Я думаю, это чудовищное жульничество. Ну то есть если формально подходить, возможно, есть 50 миллионов человек, которые когда-то один раз зачем-то подошли к компьютеру и зашли на какой-то сайт. Но реальное количество людей, которые получают из интернета информацию и способны ее анализировать, на порядки меньше.

Лошак: Вы все время ставите… Я не могу это принять. Я считаю, что если по-другому к ним относиться, все это легко уйдет. Просто должно измениться отношение власти к людям. Сейчас власть их цинично, грубо, вульгарно, топорно использует. Это не может не развращать. Как только у власти появятся честные люди, это изменит общественный климат. Знаю, что это не самый точный пример, но тем не менее история с Грузией очень показательна.
Я не понимаю — вам правда комфортно жить при этой власти? Оставим в покое народ, сложно его оценивать, сидя в кафе на Покровке. У меня настолько чудовищная несовместимость по всем параметрам с этой властью, что я не могу спокойно существовать.

...Я могу пример привести, как что-то меняется. Когда я сделал фильм про антифашизм как явление, это реально повлияло на соотношение антифашистов и фашистов в больших городах. [см. док. фильм «Обыкновенный антифашизм»] Все это влияет. И то, что власть с помощью телевидения решает сейчас какие-то свои сиюминутные задачи, очень плохо и страшно. С тем, что люди остались наедине с таким вот телевизором, надо что-то делать.
Существует чудовищная вертикаль насилия. Я просто не понимаю, как может журналист, если он не балетный критик, на это не реагировать, не бороться с тем, что происходит на твоих глазах.

Мне кажется, задача журналиста — до последнего быть… Даже не объективным, объективным быть до конца невозможно. Задача в том, чтобы по возможности сохранять критический взгляд. При этом ощущая внутри себя, что есть некая сверхзадача, и это то, про что забыла наша церковь, — смягчение нравов. По-моему, это главная задача интеллигенции и вообще любого человека — чтобы люди становились лучше и добрее. В нашем обществе чудовищное количество жестокости.

UPD: Loshak via FB (май 2014)
Милый френд (как вам такое название для романа о блогерах?) Митя Ольшанский написал очередной пост про кровожадных либералов. Я почитал под ним комменты. 37-й год гораздо ближе, чем вы думаете.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...