Monday, June 01, 2015

Мы — перелётные птицы с этого света на тот/ Elena Andreyevna Shvarts (1948 - 2010)

*
Иных на мясо, а меня на боль
Растят, чтоб взять её немного
И впрыснуть в слово, — глупое, поёт
В пещере у глухонемого —

В живую рану нежно всыпать соль.
<конец 1990-х>
источник
*
Переезд

В коробки складываем,
В узлы увязываем,
Переезжаем.
Деревню Новую мы покидаем,
Мы эмигрируем в Измайловские роты.
Из чего едят,
И на чем спят,
И чего читать,
Фотографий ворох.
Даже веник, даже градусник
Переезда чает,
Кошка нервничает
Перед дорогой.
Кошечка, будто старый китаец,
В спущенных белых чулочках,
Кинется в угол — и прочь оттуда,
Фыркает там домовой.
Больше я вам не друг, дворы, пустыри,
Боле я вам не пастырь.
У вас на глазах липучку рву —
Молодости последний пластырь.
Если вновь вас увижу — ради
Могилки родной собаки.
В Черную брошу речку
Детские — на что они? — тетради.
Что забыла — не вернет
Школьная моя улица.
Едет жалкий скарб, старое пальто,
Всё, во что жизнь кутается.
Переезжаем, переезжаем,
Стена скрипит, метла шумит,
Зеркало смотрит в окно,
Глотая здешних закатов последнюю алость,
Был бы аквариум — уж давно
Рыбки бы в нем метались.
Едет древний наш буфет,
Таз, пластинки венские,
Вы ж не бегайте за мной,
Ивы новодеревенские.
Хорошо, что когда
Я поеду на тот свет,
То уже не надо брать
Ни чего читать,
Ни с чего едят,
Ни на чем спать,
Ни фотографий.
Вперемешку вилки, письма,
Новогодние — теньк-теньк — игрушки,
Прилепились вы ко мне,
Будто к кораблю ракушки.
Выстроились в ряд, дрожа, вещицы,
Будто действующих состав лиц —
Кланяются — вдруг оставлю,
Лары все пересчитали и уселись на узлы.
Жизнь, напялив одеяло,
На затылок — сковородку, —
Всё ль я — думает — забрала?
Ждет такси как у причала.
Из карманов виснут шмотки.
Побросали всё, как в лихорадке,
Тронулись, как скатерть со стола.
В путь отправились уже глаза и пятки,
И душа, помедлив, побрела.
via
*
Радио Свобода, 2006 год:

...все поэты чем-то похожи.

Елена Шварц: Ну, племя одно, конечно, потому что даже на улице тут ходят или в гостинице, и я сразу замечаю, кто поэт. По-видимому эти занятия ритмическим словоизлиянием накладывают особый отпечаток на манеру держаться, даже если они бездарны как пробки. Какую-то странность, сдвинутость по фазе. Я вот тут видела одного негритянского поэта, симпатичного. Он в интернете сидел. Я сразу поняла, что он поэт. Негр преклонных годов.

Вы верите в перевод поэзии?

Елена Шварц: Нет. Поэтому неужели мы, гораздо более мизерабельные современные поэты можем рассчитывать, что нас прочтут. Я на это даже не рассчитываю. Для меня фестиваль – это только способ путешествовать, а отнюдь не пропаганда поэзии или чего бы то ни было. Собственно только в России и осталась поэзия, понимаемая как музыка. В основном западные поэты пишут верлибрами, а это как плохая проза в основном. И для меня это вообще не поэзия. И я даже не подделываюсь под это. Хотя мои стихи не называют ортодоксальными по форме, они довольно смелые, скажем так нескромно. Но в то же время, они – в русле русской поэзии Серебряного века, то есть они музыкальны.

*
Радио Свобода, 2010 год:
«Шварц Елена Андреевна, родилась в 1948 году, русская поэтесса. До 1989 стихи публиковались в самиздате и на Западе. В религиозной поэзии, основанной на христианской традиции, — поиски места человека в мире, противоборство добра и зла, взаимопроникновение сна и реальности». Такую скупую справку дает энциклопедический словарь, завершая ее далеко не полным перечнем стихотворных сборников.

Елену Шварц воспринимали как посланца тех времен — еще Серебряного века и прочих; хотя она была, конечно, гораздо моложе. Видимо, это было связано с тем, что стихи Елены Шварц, прежде всего, достаточно непросты для восприятия. Это была настоящая поэзия, порожденная ни на что не похожим внутренним миром. Образы, которые возникали в ее поэзии, были зачастую причудливы и непросты. Но тот, кто пробивался через эти образы, мог действительно получить настоящее наслаждение — особенно если человек обладал схожим с ней восприятием христианства и христианской миссии. Ее поэзия была насквозь пронизана христианской мистикой, причем во многом порожденной ее собственным восприятием.

У Шварц есть замечательная поэма «Труды и дни Лавинии», где она создала целый мир, связанный с фантастическим монастырем Обрезания сердца. Этот монастырь находится на пересечении времени и пространства, в котором не действует земное время и земное пространство. Это — мир, созданный ее фантазией. Елена Шварц, безусловно, принадлежала к настоящим поэтам.

Нравятся мне только два,
Только два жития мне привычны,
Схожие между собой весьма, –
Иноческое и птичье.
(«Труды и дни Лавинии…», 1984)

*
Путь Елены Шварц (2010) - памяти поэта:

Последние крупные люди того мира умирают, и надо бы сказать о них прощальные слова. Ленинградский самиздат – то, что стало называться андеграундом или второй культурой, маркировался тремя поэтическими именами: Виктор Кривулин, Елена Шварц (на фото - 1980-е годы), Сергей Стратановский.
Как-то у Стратановского спросили, что он испытал, когда в 1969 году узнал, что его сборник «В страхе и трепете» издан в Париже. «Ужас», – ответил он. Вот это и называется поэт. Одним словом он обрисовал ситуацию, дал исторический контекст бытования второй культуры. Своими тетрадочками, машинописными копиями стихов, журналами в количестве 20 экземпляров эти ребята противостояли государству.
Не могли не писать, потому что поэт не может не писать. Не могли печататься, потому что их не печатали. Печатали себя сами.

[...] Невозможно представить, что было бы с ней, как развивался бы ее несомненный поэтический талант, окажись она в другом мире. Она выросла в этом. Родственники репрессированы: дед погиб, бабушка вернулась из лагерей тяжело больной. Елену Шварц воспитывала мать, завлит одного из самых интересных и значительных театров позднесоветской эпохи – Большого драматического театра Георгия Товстоногова.
Театральность Елены Шварц, ее убедительная маскарадность, умение сыграть в стихах средневековую монахиню, китайскую волшебницу, римскую матрону связаны с театром, в котором она выросла, о котором вспоминала как о родном доме. Она стала писать стихи с 14 лет.

*
Ольга Седакова — о Елене Шварц (май, 2010):
С первых же стихов, мне известных (но то же рассказывали и те, кто знал ее еще раньше, подростком: мы встретились года в 23 — 24), она заговорила своим голосом. У нее не было никакого периода ученичества, подражания. Сразу же свой голос — сильный и свободный, способный выразить множество оттенков. Гибкие интонации, такие живые, каких, может быть, в русской поэзии еще и не бывало.

Ритмический дар — игра метрами, полиметрия. В 70-е никто о такой возможности освобождения метра не думал. Единственный, может быть, прецедент подобной метрики — Хлебников, за ним обэриуты: свободные переходы от одной стиховой системы к другой по ходу стиха.

Образный дар. Удивительные образы, которые есть в любом ее тексте, даже и не очень удачном в целом. Она сравнивает черемуху, мятущуюся на ветру, с «легионом разгневанных болонок». Надо так увидеть!
[...] Одним словом, все дары, которые должны быть у поэта: образное видение, звуковая одаренность, богатый, точный, очень прочувствованный словарь. Но главное, это ее почти визионерская способность видеть вещи.

Ее поэзия всегда была тоской по какому-то другому миру. Ощущение замкнутости, тесноты этого мира — и желание вырваться из него, это с первых стихов. Как в моем любимом «Соловье спасающем». Соловей «голосовой иголкой» пытается пробить щель, дырку в шаре ночи — туда, где
пространства родные,
Где чудному дару будет привольно.

Она очень много читала. Есть легенда о Лене Шварц — она сложилась еще в юности — человеке богемы, который устраивает скандалы, злоупотребляет алкоголем, совершает вызывающие поступки. И такое, конечно, бывало, но дело не в этом. Лена, как ни удивительно, была очень старательным читателем, добросовестным учеником и — в результате — незаурядно образованным ученым человеком. Этого никакой пьяница, никакой житель богемы достичь не может, да и не хочет. Следы обширного чтения, в самых разных областях, видны в ее стихах. Она постоянно что-то изучала. Практически она сама изучила основные европейские языки, свободно читала по-английски, по-итальянски, по-французски, по-польски, на латыни. Она любила перечитывать Горация. Так что это никак не «наивная» поэзия, она возникла не на пустом месте, а на огромной культурной почве, не только русской, но мировой.
Вот религиозность ее я бы назвала «наивной», здесь она никакой школы не проходила.

Конкретного учителя среди поэтов у нее, видимо, не было. Самые близкие предшественники — Велимир Хлебников и Михаил Кузмин. Мы с удивлением обнаружили, что уже в юности обе что-то особенное полюбили в Кузмине, то, чего не было в других поэтах Серебряного века. Я думаю, что это прежде всего его ритмическая повадка, прихотливая игра ритма. Он ведь был музыкантом, и музыкальное мышление ему помогало. И его «кларизм», особая простота и изощренная небрежность. Лена чтила Марину Цветаеву, но в их поэтике я не вижу общего. Среди поэтов ближайшего к нам поколения Бродскому она предпочитала его ровесника Леонида Аронзона, ленинградца, погибшего в 30 лет и написавшего несколько великих стихотворений. В этом предпочтении мы тоже сходились. Аронзон, в отличие от Бродского, поэт райской памяти, в его стихе есть та гармония, которая с древности почиталась царским путем поэзии. Ни райского, ни детского, ни царственного в стихе и мысли Бродского нет. Это его позиция — и такова природа его дарования.

Вообще же, у Лены было то, что теперь трудно представить, что, казалось, ушло навсегда с эпохой романтизма. У нее было что-то вроде религии поэзии, «парнасской веры».
Она свою музу описывала: у нее лисий шаг, это толстая дева с дорожной сумкой через плечо.

Она, видимо, родилась с этой тоской о Боге. В самых первых ее стихах уже появляются эти мотивы, ничем не подготовленные: ни домашним воспитанием, ни тем, чему в это время учили, что носилось в воздухе. Это ее тема — тоска о Боге, взывание к Богу — постоянная и изначально внеконфессиональная. Она не была связана ни с церковью, ни даже, может быть, с христианством. Это был тот смутный Бог, которого чувствует одаренная душа. И ей всегда хотелось держаться этого первоначального импульса. Она долго не хотела всерьез принимать православие, т.е. креститься, стать членом церкви. Она настаивала на своем уникальном опыте. Несомненно, она тяготела к христианству всегда. Особенно ей дорог был францисканский извод Христианства, она очень любила Франциска Ассизского. В православии ее больше всего привлекали юродивые и пустынники. Но и хасидские легенды были ее постоянным чтением.

Она обладала исключительной интуицией красоты, но сама, кажется, не слишком в себе это ценила. Ее привлекали темы трагические, разрывные, такие, где красота отступает перед болью. Это была ее тема.

Она всегда говорила, что для нее важен театр. Она выросла в театральной семье. Ее мама, Дина Морисовна Шварц, была завлитом товстоноговского театра и, собственно говоря, вторым человеком в Большом драматическом — БДТ. Детство Лены проходило в театральном кругу, в известном ей с детства гастрольном быту. И театр остался для нее важнейшим переживанием. Неслучайно некоторые ее вещи поставлены на сцене: «Лавиния» в Питере, и во Франции. В ее циклах — ролевых (у нее есть стихи, написанные от лица «я» биографического, а есть ролевые: «Кинфия», «Лиса») — мы видим как бы маленький волшебный театр, может быть, и кукольный.

Она была аполитична. Однажды во Флоренции, когда мы ночью сидели в кафе «Джуббо россо», «Красный жилет» (когда-то это было кафе итальянских футуристов), она сказала: «Если бы у меня были политические взгляды, они были бы близки "Красным бригадам". Но у меня их нет». Для нее важны были исторические темы, в которых этот мотив — политического режима, идеологии — не так важен. Например, такое событие, как блокада Ленинграда, и вообще великие катастрофы: осада города, голодная смерть горожан — это могло случиться в разные времена и при разных режимах. Она любила историю и знала ее хорошо, думаю, куда лучше, чем я. Помню, когда мы встречались во Флоренции (на Дантовских чтениях), она рассказывала о каждом уголке города, особенно эпохи Ренессанса и начала двадцатого века. Так же она комментировала Париж, когда мы там бродили. И Франкфурт. Она была очень рабочей путешественницей — ей, как и всем нам, выросшим за железным занавесом, приходилось во плоти встретить те европейские образы, которые давно были нам знакомы в деталях и любимы. Но при ее дотошном знании истории, я думаю, сама идея истории у нее была довольно своеобразная: история как своего рода карнавал. Универсальное для нее важнее, чем историческое.

Я увидела Лену — в ее последнем облике [на отпевании Елены Андреевны] — такой, какой в жизни ее не видела. Прежде всего, удивительно молодую — как в «Миньоне» Гете. «Теперь, состарясь от печали, хочу помолодеть навек». Нежное, юное, спокойное лицо. Все, что искажало ее лицо в последние годы, куда-то исчезло. Исчезла постоянная напряженность. Это было лицо нежной, юной девушки, даже подростка, который лежит, крепко зажмурившись и улыбаясь, как от неожиданной радости. Совершенно поразительно. Можно сказать: это было ее настоящее лицо — а можно сказать: ее новое лицо.
И, конечно, было радостно, что ее отпевали в храме, в Измайловском Соборе. Отпевал батюшка, который участвовал в ее крещении 13 лет назад. Он рассказывал про их общение в последние годы. Он был ее восхищенным читателем и часто захаживал к ней, и они спорили по разным поводам (о церкви). Он говорил правдиво, не стилизуя Лену под примерную прихожанку, но с огромным почтением к ней как к поэту, с любовью и благодарностью. Говорил, что ее стихи несут божественную энергию, и рядом с этим все другое не казалось ему существенным.

*
См. также: Юрий Кублановский «Записи о Елене Шварц»

*
Elena Shvarts (1948–2010)
Elena Shvarts published sixteen books of poetry and prose, plus a four-volume collected works during her lifetime. She was a major figure in the Leningrad underground and became widely known and translated after the fall of the Soviet Union. source

see also: The Works and Days of Elena Shvarts

*
Мы — перелётные птицы с этого света на тот.
(Тот — по-немецки так грубо — tot).
И когда наступает наш час
И кончается наше лето,
Внутри пробуждается верный компас
И указует пятую сторону света.
Невидимые крылья нервно трепещут
И обращается внутренний взгляд
В тоске своей горькой и вещей
На знакомый и дивный сад,
Двойною тоскою тоскуя
Туда караваны летят.
2008

См. также: фрагменты дневниковых записей 2007 года;
Елена Шварц - в моем цитатнике;
Журнальный зал – Елена Шварц

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...