Monday, May 04, 2015

Не смиряйтесь, до самого края не смиряйтесь/ Maya Plisetskaya: A person's character is his fate.

Родилась Майя Плисецкая в 1925 году, и балет ей был назначен судьбой и природой: девочка начала танцевать раньше, чем ходить. Ее дядя и тетя, Асаф и Суламифь Мессерер, были ведущими артистами Большого театра и уникальные данные племянницы – огромный шаг, прыжок, неповторимую пластику, длинные непокорные, но прекрасные руки — разглядели с детства. Собственно, Мессереры и заменили Майе родителей, когда репрессировали ее отца, советского дипломата и главу «Арктикугля» Михаила Плисецкого, и сослали мать, актрису немого кино Рахиль Мессерер...

Из интервью разных лет:

Июнь 2004 года, источник:
В Мюнхене мы снимаем квартиру. Кроме того, пора признаться, никуда не денешься — там отличные врачи. А Литва — это родина моей матери: она родилась в Вильнюсе. Мы живем там в своем доме уже двадцать второй год. И любим эту чудную страну, любим ее людей. И, по-моему, они отвечают нам взаимностью.

[чаще других вспоминаю] Дядю Щедрина, Евгения Михайловича, и нашу домработницу Катю Жамкову. Дядя Женя был невероятной доброты и эрудиции человек, и мне все время хотелось с ним разговаривать. А сейчас мне мало с кем хочется говорить. А Катя поражала меня своей поистине толстовской мудростью, подлинностью, смекалкой. Если у нее что заболевало, она поистине гениально, в двух-трех словах умела объяснить свое состояние. А мы, грешные, сотней фраз так и не можем рассказать врачу, что ощущаем, на что жалуемся. И потом, она была честнейшим человеком — это чисто деревенская черта. Я ее уважала очень. Вот она замуж не вышла. Я ее спрашиваю: почему? — «Так все пьяницы, за кого ж выходить?»

Я очень требовательная. И к себе тоже. А если считают, что это плохой характер, что я могу поделать? Измениться труднее, чем за волосы себя поднять.

Однажды Сати Спивакова в Париже стала мне рассказывать о каком-то суперкреме от морщин. Я говорю: «Разве такое бывает?» Не изобрели еще люди такое, думаю. Это, знаете, есть старый сад и новый сад. Но ухожен он или нет — это уже совсем другое дело. То же самое с лицом человека: видно — ухожено оно или запущено.
Я не вижу в старости, в морщинах красоты. Я вообще старыми людьми не очень-то восторгаюсь. А уж молодящийся старичок или старушка — это вообще смешно. Кстати, по молодости я никогда не красилась — это было немодно. На знаменитой фотографии с Кеннеди в Белом доме у меня совсем нет макияжа — мне тогда это и в голову не приходило.


[о фразе «сижу не жрамши»] Это я сказала одной французской журналистке, которая брала у меня интервью. Она меня ужасно доняла всякими вопросами: да что я ем, да какой у меня режим.

Характер — это судьба. Не всё, но многое человек в жизни определяет сам. С каким характером человек родится, таким он и останется всю жизнь. Но если человек целеустремленный, он сам сможет направить свою судьбу. Я очень любила танцевать. С детства боготворила театр.

Я вам скажу без хвастовства: мне нечему завидовать. Господь дал мне способности и неплохие данные, в Большом театре я перетанцевала уйму балетов, у меня, похоже, мировая слава. И главное — у меня прекрасный муж. Чего же мне еще желать?

2008 год, источник
Когда я впервые увидела его [Родиона Щедрина, в 1954 году], в гостях у Лили Брик, ему было 22 года. Он был красив и неординарен. Он замечательно играл в тот вечер: и свои вещи, и Шопена. Играл так, как я никогда в жизни не слышала. Знаете, в искусстве маленькая капелька порой решает всё. Вот он на капельку оказался вдохновеннее, выше других музыкантов. А ещё он был естественно элегантен. Джентльмен от природы.

В следующий раз мы увиделись только в 1958 году. Тот период у меня был вообще ужасный — объявили английской шпионкой, меня не выпускали за границу, по городу за мной постоянно ездила машина с людьми из КГБ. И когда Родион оставался у меня ночевать, мы слышали, как эти люди грелись под окном…

Р. Щ.: У Майи тогда действительно был очень тяжёлый период. Тяжелейший! Как-то ночью я услышал, как Майя беззвучно рыдает. Хотя она «минус» плакса. Но её довели! Естественно, мне хотелось её защитить. Я думал, что, может, ей будет немного легче, если я буду рядом.

...нас просто свёл Господь Бог. Мы совпали. Не могу сказать, что мы оба имеем ангельский характер, это было бы неправдой. Но мне с Майей просто. У неё есть одно потрясающее качество — она отходчива. Замечательно отходчива! По-моему, это одно из основных условий долгой семейной жизни: женщина не должна таить обиду на близкого человека. Бывает, приходишь к кому-нибудь в гости, а в воздухе словно разлита какая-то жгучая напряжённость. «Что такое с Машей?» — спрашиваю. — «Да дуется уже пятый день! Даже толком не знаю, в чём дело». Вот у Майи этого совсем нет.

М. П.: Удержать-то [мужчину] нет никакой возможности. Совсем. Либо он сам хочет удержаться, либо уходит. Родион Константинович — честнейший человек по отношению ко всем, не только ко мне. Он очень предан — не только по отношению к любимой женщине, но и к своим друзьям.

Р. Щ.: Знаете, если людей быт разводит, то это не любовь. Это другие какие-то чувства. Может быть, сексуальное влечение. Да что хотите! Но в любом случае грош цена таким отношениям. ...Если люди видят счастье в деньгах, значит, они не читали «Скупого рыцаря» Пушкина. Пускай прочтут.
Вот вы нас спрашиваете про рецепты семейного счастья. Наверное, хотите, чтобы я сказал: всё очень просто, каждое утро натощак ешьте две дольки ананаса — и всё в вашей семье будет хорошо! Нет такого рецепта.

«Линия жизни», 2010 год

Я занимаюсь балетом с 8 лет. Первый мой номер назывался «Конференция по разоружению» – я изображала китайского лидера Чан Кайши. Потом были «Полюшко-поле», где я с платочком на сцену выходила, «Ванька и Танька». С детства приучалась не смущаться, не бояться сцены, глаз зрителей.

Я жила в коммуналке в доме Большого театра. Соседей 22 человека, один туалет, длинный коридор, где маленькие дети на велосипеде ездили, телефон в коридоре, одна ванна на всех. Но поскольку все были певцы, пианисты, балетные и все друг друга знали, скандалов не было.

Когда я была маленькая, драму больше любила, чем балет. Балетом нужно заниматься, ноги выворачивать, это неинтересно. Тетка Елизавета Михайловна, драматическая актриса, водила меня в театр. А мама была киноактрисой, и я ходила на ее фильмы. Балет – это уже было потом. Хотя когда я в детстве слышала музыку, то импровизировала. На бульваре играл оркестр, а я танцевала, не стеснялась…

Я большая лентяйка. Никогда не любила тренироваться, работать. Я любила танцевать. Не срепетировано, не готово – на спектаклях дойдет. Может быть, как раз потому, что у меня были неизмученные ноги. Есть люди, которые насилуют свое тело, прыгают, выворачивают, а потом в сорок лет идут с костылем. Хотя у меня было огромное количество травм. На мне нет живого места: спина, ноги, даже руки… Как-то я об партнера сломала палец!

Мне всегда интересно сделать то, что не делал никто до меня. Если говорить о том, что я создала, то это «Кармен». Мне Испания всегда нравилась. Если есть прошлая жизнь, то что-то у меня там было… Я пережила запрет этого спектакля. Было тяжело. Три месяца болела. Если бы не муж, «Кармен» бы не было, ничего бы не было. Он защищал меня.

Познакомились мы с Родионом Константиновичем в доме у Лили Брик. Я пришла к ней на Новый год. У них был записывающий аппарат, они записали, как я спела «Золушку» Прокофьева. Через какое-то время пришел Щедрин. Он послушал запись, сказал, как все верно спето. Его это поразило. Потом ему предложили написать музыку к «Коньку-Горбунку» для Большого театра. Хореограф Радунский привел его к нам в класс на репетицию. Тут все и началось…

Январь 2011, источник:
Я родилась через год после смерти Ленина, а когда умер Сталин, мне было двадцать семь лет и три с половиной месяца. Возраст для балерины не юный. Половина профессиональной жизни была позади. А потом были эпохи Брежнева и Горбачева, которые мне принесли много горьких разочарований. Из-за того, что родилась на российской земле, я исчисляю свою жизнь эпохами «царствования» наших вождей. Ни одной моей коллеге из Финляндии или Франции не придет в голову соизмерять этапы своей биографии по именам президентов или премьер-министров.

...это событие [знакомство с Родионом Щедриным] я считаю самым значительным в моей жизни. Нас познакомила Лиля Брик, которая обожала знакомить. Мы вместе уже 52 года.

Перестройка принесла всем свободу передвижения и мысли, но жить легче не стало. И последнее десятилетие ничего не изменило. Кто сейчас в России чувствует себя уверенно, безопасно, спокойно? Я таких не знаю.

Я никогда не была ни пессимистом, ни романтиком. Я – реалист. А что, после декабрьских событий на Манежной площади вам не стало страшно? Понятно, что если бы люди хорошо жили, то не было бы никаких столкновений. Все это не от хорошей жизни – вот главная причина. А все остальные – вторичны. В России люди живут тяжело, выживают. И раньше так было, и всегда. Почему сейчас формула «товар – деньги – товар» лежит в основе всего, что происходит вокруг? Гениальный поэт Андрей Вознесенский написал: «Человек на шестьдесят процентов состоит из химикалиев, на сорок из лжи и ржи, но на один процент из Микеланджело!» Иногда мне кажется, что и этот один процент исчезает на наших глазах. Мой отец, которого расстреляли в 1938 году, верил, что система человеческих отношений в новом строящемся обществе будет справедливее, чем в прошлых веках. Но десятилетия идут, а система человеческих отношений к лучшему не меняется.

Единственное, что меня никогда не разочаровывало, – это моя профессия. Я танцевала всегда только для зрителей. Зрители всегда воспринимали меня с открытым сердцем. Может быть, поэтому я и живу так долго. Однажды в день рождения в Варшаве после спектакля две тысячи польских зрителей пели мне «Сто лят…» ("Sto lat").
А в этот юбилей для меня в Париже в 11 часов вечера зажгли Эйфелеву башню. Закончился гала-концерт в мою честь, все вышли из театра и увидели сияющую башню. Надо знать, чего стоило французам пойти на нарушение правил. Обычно в 10 вечера башню гасят. Я была тронута до слез.
Целью моей жизни всегда был танец. И эта цель достигнута – я танцевала. Мне повезло, во время войны, когда Большой был в эвакуации, в его филиале шли балеты. Занимали в этих спектаклях учеников, так как артистов не хватало. К окончанию училища у меня было уже 40 партий в репертуаре, и по возвращении Большого театра в Москву, я легко вошла в репертуар. Но я всегда ленилась.

Музыка вызывает чувства, значит, она важнее движений. Движения вторичны. А сейчас многие артисты и хореографы этого не понимают. И очень многое зависит от дирижера.

Раньше мы говорили: «Балет – это не художественная гимнастика». Сейчас балет и гимнастика сравнялись по сложности. Но, следуя за техникой, многие забывают про эмоции. Из танца ушла душа.

Свои книги я писала тяжело. Там – только правда. Я могу поклясться, как в театре, подняв правую руку, лжи там нет. Многие говорили, что я преувеличила. А человек, который меня знает, сказал, что я преуменьшила. Зачем писать биографию и врать? Это никому не нужно. Первую книгу я писала с чувством обиды на тех, кто обошелся со мной нечестно. Вторую писала без обиды. В ней как раз и описаны мои последние счастливые 13 лет. В эти годы я мало от кого зависела, работала только с теми, с кем мне было интересно по-настоящему. Я не простила своих врагов и не собираюсь этого делать. С какой стати? За что мне их прощать, скажите на милость? Люди не меняются, это мое глубокое убеждение. И пусть знают, я ничего не забыла и ничего не простила.

Мы [с мужем] часто бываем в России, живем в Литве, на родине моей матери. Там тихо, хорошо работается. Но моему мужу интереснее в Мюнхене. Он член всех музыкальных академий: и Баварской, и Берлинской, в Германии находится его издательство. С другой стороны, Германия – единственная страна, где не нужно жить мне. Выступала я там мало, и меня никто не знает. По улицам Токио, Буэнос-Айреса, Парижа, Рима, Мадрида пройти не могу – узнают, а по Германии хожу спокойно – автографов никто не просит.

Я не нахожу радости в том, чтобы шиковать. Я нахожу в этом заботы. Если иметь дом, его же надо убирать, содержать. Караул! А так, как в гостинице, – мне удобно. Я знала известных людей, которые всю жизнь так жили. Например, Набоков. Давид Бурлюк со своей женой Марусей. Деньги у них были, могли платить. И я не считаю, что они не правы. Достаточно других забот.
В жизни я намного проще и обычнее, чем люди думают.

Сейчас я уже могу сказать: я умру, но Кармен – нет. Это больше, чем я думала.

*
Слава Нижинского и Павловой, отделенная от их жизни, расплывается в туман: мы чтим их имена и судьбы, но танец их безвозвратно исчез, так же как исчезнут балеты Плисецкой, когда она уйдет со сцены. Поэтому, может быть, так упоена она каждой секундой. «Вот вы можете писать в стол! — раздраженно-завистливо говорит она. — А я в стол танцевать не могу

— Когда человек кричит и машет руками, я думаю: «Ни черта! Врет!». Чем суше, чем графичнее, тем выразительнее. В сильной сдержанности больше чувства, чем в раздрызганности, — говорит она.

Её отдали в балет и тем выбрали ей судьбу, чем она вовсе не довольна сейчас, через полвека. «Меня никто не спросил! Взяли за руку и отвели!» — говорит она без улыбки и благодарности, ей неприятно думать о том, что судьбу ей выбрали. Правда, шанс выбрать иную у нее был — режиссер Симонов в середине сороковых звал ее в свой театр. Он почувствовал в ней актрису. «Но поскольку драма была мне неизвестна, а балет хорошо известен, я выбрала то, что наверняка», – говорит Плисецкая трезво, как профессионал, знающий, что единственная цель — победа. Ее профессия — жизнь. Балет — это только способ.

«Я не педагог, — говорит она. — И не балетмейстер. Я нового па придумать не могу. Я умею только танцевать». Ей легче показать, чем объяснить.

— В вас есть чувство горечи, чувство несбывшейся жизни?
— Еще какое! Я бы многое в жизни не так сделала, чтобы больше успеть! Нужно быть как все. И со всеми ладить. Обходить прямые углы. А я этого не умею. У меня вся жизнь невпопад. Ссорилась. Шла напролом. Враги все равно бы были. Но что-то можно было смягчить. Я теперь только поняла, что жила неправильно. Но времени все меньше.

«Я не боюсь смерти, а боюсь умирания. Смерти я не боюсь — пожалуйста, я готова хоть тут! Я бы хотела иметь цианистый калий, но не знаю, где достать. Будь циан, я бы спокойнее жила».
- источник

*
Фашизм был очевидным, а коммунизм был закрытым. Что делали в концлагерях — было известно всем, а что делали в концлагерях и тюрьмах НКВД — никому не известно. Не думаю, что там было лучше, не думаю, что жертв было меньше. Думаю, жертв было больше.
- источник

...всё-таки я благодарна судьбе. Я не попала в Воркуту, Освенцим, Магадан. Меня мучили, но не убили. Не сожгли в Дахау...

*
Моя генетика призвала меня помнить добро. Я не изменила и не изменю этому зову!

Есть в человеке — не в каждом, может, — трудновыразимое словами чувство совестливости или по-другому его как-то назвать — стыдливости, что ли. Мешает или помогает это чувство людям жить? Из сегодня вижу, что проку в нем мало. Наглые люди процветают и благоденствуют. Совестливым живется куда труднее.
Неужто люди без совести выходят сегодня в герои нашего времени?

Как легко, должно быть, живется людям без убеждений. Подул ветер с небес — говори прямо противоположное своим вчерашним речам

Ничегошеньки не поменялось в нашей жизни. Та же рабская зависимость от внезапных прихотей властей. О, страна абсурдов! О, матъ-Россия!

Я предпочитаю отбор природы усердию и старательности.

Если труд — праздник, и одежды должны быть нарядными.

Я люблю это выражение о руках своих партнеров: «умные руки». С «глупыми» руками не потанцуешь. Обязательно завалят, передержат, поторопятся.

Я и по сей день убеждена, что одной техникой мир не покорить. И сегодня, и лет через 150-200 танцем надо будет, как и прежде, в первую очередь растронуть душу, заставить сопереживать, вызвать слезы, мороз гусиной кожи. (// ср. Мурашки, бегущие по коже, можно считать первым эстетическим образом.)

Любящие люди воспаряют над обыденностью, мелочностью жизни. Влюбленные всегда живут в другом измерении.

Двадцать лет тем и сказочны для всякой женщины, что в двадцать выгладит она хорошо крутые сутки. А к тридцати, увы, хороша она уж часа эдак три за день. Потом — того меньше. А к пятидесяти сверкнут пять-семь минут, да и то в выигрышном освещении, со старательным макияжем.

А что и впрямь человеку надо? Про других не знаю. А про себя скажу: не хочу быть рабыней. Не хочу, чтобы неведомые мне люди судьбу мою решали. Ошейника не хочу на шее. Клетки, пусть даже платиновой, не хочу.

Первооткрывателю трудно во всякой социальной системе. Но в тоталитарной — муки ада.

Нещадно расточительно обошлась Россия со своими Колумбами, Магелланами...

За прожитое я много раз видела, какое испытание ставит жизнь, вручая власть человеку. Лишь считанные единицы это испытание преодолевают. Как преображает, уродует, корежит власть людей. Как погружаются они в болотное месиво злопамятства, склок, мстительности, в охотку внимают подхалимам. Властолюбие иссушает создателя, капля за каплей отнимает, разрушает дар к творчеству, мельчит.

Что вынесла я за прожитую жизнь, какую философию? Самую простую. Простую — как кружка воды, как глоток воздуха. Люди не делятся на классы, расы, государственные системы. Люди делятся на плохих и хороших. На очень хороших и очень плохих. Плохих во все века было больше, много больше. Хорошие всегда исключение, подарок Неба.

Дам вам совет, будущие поколения. Меня послушайте. Не смиряйтесь, до самого края не смиряйтесь. Даже тогда — воюйте, отстреливайтесь, в трубы трубите, в барабаны бейте, в телефоны звоните, телеграммы с почтамтов шлите, не сдавайтесь, до последнего мига боритесь, воюйте. Даже тоталитарные режимы отступали, случалось, перед одержимостью, убежденностью, настырностью. Мои победы только на том и держались. Характер — это и есть судьба.
- источник

* * *
Родион Щедрин, 3 мая 2015 года (источник):

Ничего не предвещало страшной беды. В апреле мы были в России. Сначала в Петербурге, в Мариинке, на моем премьерном «Левше». Майя даже на банкете вместе со всеми сидела до 5 утра, была веселой. Всё говорила, как бы дотянуть этот год — до юбилея.
Потом приехали в Москву, всякие тут дела были. В том числе по грядущему юбилею. Вернулись в Мюнхен. Сходили накануне на футбол, она очень любила бывать на стадионе. И вдруг схватило сердце. Поехали в клинику. Врачи делали все возможное. Я приехал на второй день с надеждой, что сделают операцию и все будет хорошо. Но, к великому сожалению...
Два дня у Майи было суровое лицо, боль мучила. И вдруг напоследок мягко улыбнулась. Я спросил ее: «Ты меня узнаешь?» — «Я тебя обожаю!» — ответила Маюша. И улыбнулась так красиво, как умела только она.
Она оставила завещание: тела наши после смерти сжечь, и когда настанет печальный час ухода из жизни того из нас, кто прожил дольше, или в случае нашей одновременной смерти, оба наши праха соединить воедино и развеять над Россией.
Майя не хотела никаких речей и пышных прощаний. Я согласен и уже сообщил об этом Большому театру.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...