Sunday, March 01, 2015

На этой прекрасной планете я был разумным, сознательным существом, думающим животным/ Oliver Sacks (1933-2015)

Нейропсихолог Оливер Сакс; отрывки из книг и интервью

«Как дела?», «Как ты?» — это метафизические вопросы, бесконечно простые и столь же бесконечно сложные.

Животные тоже страдают различными расстройствами, но только у человека болезнь может превратиться в способ бытия.

[...] я обнаружил поразительный и редкий случай систематической утраты воспоминаний о недавних событиях. В течение нескольких секунд он забывал все услышанное и увиденное. «Этот человек, — говорится в моих записях, — заключен внутри единственного момента бытия; со всех сторон его окружает, как ров, некая лакуна забвения... Он являет собой существо без прошлого (и без будущего), увязшее в бесконечно изменчивом, бессмысленном моменте».

В своей замечательной летописи «Благая война» Стад Теркел приводит бесчисленные рассказы мужчин и женщин (прежде всего солдат), ощущавших вторую мировую войну как самое реальное и значительное время своей жизни, по сравнению с которым все позднейшие события казались им бледными и бессмысленными. Эти люди склонны постоянно возвращаться к войне и заново переживать ее сражения, фронтовое братство, интенсивность жизни и моральную ясность.

Пять органов чувств составляют основу мира, данного нам в ощущениях, и мы знаем и ценим каждый из них. Существуют, однако, и другие сенсорные механизмы — если угодно, шестые, тайные чувства, не менее важные для нормальной жизнедеятельности, но действующие автоматически, в обход сознания, и потому непонятые и непризнанные.

[...] часто возникавшее у меня ощущение, что афатикам невозможно лгать (его подтверждают и все работавшие с ними). Слова легко встают на службу лжи, но не понимающего их афатика [афазия — полная или частичная утрата способности устного речевого общения вследствие поражения головного мозга] они обмануть не могут, поскольку он с абсолютной точностью улавливает сопровождающее речь выражение — целостное, спонтанное, непроизвольное выражение, которое выдает говорящего.
Мы знаем об этой способности у собак и часто используем их как своеобразные детекторы лжи, вскрывая обман, злой умысел и нечистые намерения. Запутавшись в словах и не доверяя инстинкту, мы полагаемся на четвероногих друзей, ожидая, что они учуют, кому можно верить, а кому — нет. Афатики обладают теми же способностями, но на бесконечно более высоком, человеческом уровне. «Язык может лгать, — пишет Ницше, — но гримаса лица выдаст правду». Афатики исключительно восприимчивы к «гримасам лица», а также к любого рода фальши и разладу в поведении и жестах. Но даже если они ничего не видят, — как это происходит в случае наших слепых пациентов, — у них развивается абсолютный слух на всевозможные звуковые нюансы: тон, ритм, каденции и музыку речи, ее тончайшие модуляции и интонации, по которым можно определить степень искренности говорящего.


(на фото - Оливер Сакс, молодые годы)

[...] существуют и разновидности эпилепсии, которые приносят истинный покой и ощущение благополучия. Хорошее самочувствие может быть подлинным, даже если оно есть результат болезни.

[...] Любой из нас имеет свою историю, свое внутреннее повествование, непрерывность и смысл которого составляют основу нашей жизни. Можно утверждать, что мы постоянно выстраиваем и проживаем такой «нарратив», что личность есть не что иное как внутреннее повествование.
Желая узнать человека, мы интересуемся его жизнью вплоть до мельчайших подробностей, ибо любой индивидуум представляет собой биографию, своеобразный рассказ. Каждый из нас совпадает с единственным в своем роде сюжетом, непрерывно разворачивающимся в нас и посредством нас. Он состоит из наших впечатлений, чувств, мыслей, действий и (далеко не в последнюю очередь) наших собственных слов и рассказов. С точки зрения биологии и физиологии мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, но во времени — в непрерывном времени судьбы — каждый из нас уникален.
Чтобы оставаться собой, мы должны собой обладать, владеть историей своей жизни, помнить свою внутреннюю драму, свое повествование. Для сохранения личности человеку необходима непрерывность внутренней жизни.

Обоняние? — говорил он. — Да я никогда и не думал о нем. Никто ведь не думает. Но стоит его потерять — и будто слепнешь. Вкус жизни уходит. Мы редко задумываемся, как много во «вкусе» запаха. Человек чует других людей, чует книги, город, весну... Этот фон большей частью не осознается, но он совершенно необходим. Весь мой мир внезапно оскудел...

[...] Клара Парк не только описывает жизнь с дочерью (ставшей к настоящему времени художницей), но и приводит удивительные и почти неизвестные результаты японских ученых Мориcимы и Моцуги, которые добились значительных успехов, помогая талантливым, но почти не поддающимся обучению детям-аутистам профессионально работать в области изобразительных искусств. Мориcима использует особые техники обучения («структурную тренировку навыков»), основанные на классической японской традиции отношений мастера и подмастерья; он также поощряет использование рисунка в качестве средства общения. Но такая формальная подготовка, несмотря на всю ее важность, недостаточна. Требуется более тесный, эмоциональный контакт. Последнюю часть своей книги я хотел бы закончить словами, завершающими обзор Клары Парк:
"Секрет успеха, скорее всего, не в этом. Он — в самоотверженности Моцуги, поселившего одаренного ребенка-аутиста у себя дома. Моцуги пишет: «Талант Янамуры удалось развить благодаря приобщению к его душе. Учитель должен любить бесхитростную красоту «простого» существа, уметь погружаться в чистый мир наивного сознания»".


(Оливер Сакс, молодые годы)

Я и сам не умею различать лица (моя прозопагнозия — генетического характера). Вероятно, это и сделало меня довольно наблюдательным. У меня, например, отлично развито обоняние, и, хоть это и может показаться странным, я хорошо различаю людей по запаху.

Знаменитая приматолог Джейн Гудолл, также страдающая прозопагнозией, зачастую не узнает людей, но с легкостью различает горилл, за которыми наблюдает, поскольку их морды в течение жизни меняются гораздо меньше, чем человеческие лица.

15% слепых людей испытывают визуальные галлюцинации: когда мозг не получает обычной стимуляции, но остается активным, он визуализирует образы из прошлого и воображаемого настоящего. Если у тебя нет внешнего видения, ты получаешь видение внутреннее. Естественно, это касается людей с приобретенной, а не врожденной слепотой.


...на фотографиях я вообще не могу узнать ни себя, ни своих родственников. Я как-то написал книгу о своем любимом дяде и поместил на суперобложку его фотографию. Когда кузены ее увидели, они написали мне: «Но это же не наш папа!» Оказалось, это совершенно другой мой родственник. Пришлось допечатывать суперобложку. Я никогда не был женат, у меня нет детей, так что у меня нет никаких проблем с их распознаванием. Мои родители давно умерли, и сейчас я не смог бы узнать собственную мать.

Передо мной лежит письмо, которое я написал пациентке в 1995 году. Это был очень интересный случай: женщина, практически полностью утратившая зрение, «видела» нотные композиции и детально, в красках, их описывала. Я написал ей, что данный случай представляется мне крайне интересным и, может быть, впоследствии я опишу ее «видения». Это было в сентябре 1995 года; сейчас, в ноябре 2010-го, я подумываю о том, чтобы написать о женщине с «музыкальными глазами». Такой временной промежуток обычен: у меня не было желания переносить истории пациентов на бумагу моментально, мне нужно долго думать о них.

Пять лет назад [в 2005] мне поставили диагноз ретинобластома [злокачественная опухоль сетчатки]. После курсов радиологической и лазерной терапии я, как и положено, надеюсь, что опухоль полностью разрушена. Вместе с ней разрушена и сетчатка одного глаза. Но у меня пока есть другой глаз. Мне очень жаль в этом признаваться, но мое самое большое желание — чтобы опухоль не метастазировала. Пока все в порядке — я потерял глаз, но все остальное — при мне.
Последние пять лет я живу тройной жизнью: с одной стороны, я — доктор, пытающийся помочь пациентам. С другой, я — пациент, нуждающийся в помощи врача. С третьей, я — писатель. Причем пишу я не только о своих пациентах. Например, я написал книгу о Мексике, очень яркой, красочной стране, которая, по понятным причинам, просто не могла мне не понравиться.

Доктору и самому полезно побыть пациентом — он больше поймет про больных.
я никогда не ходил к нейропсихологу, но уже 45 лет посещаю одного и того же психиатра. Моя прозопагнозия здесь совершенно ни при чем: у меня иногда случаются приступы немотивированной тревоги, и одолевает бессонница. Обычные вещи.

[...] недавно я посетил даму из Бронкса, у которой амузия [утрата способности распознавать музыкальные тоны]. Это милейшая, интеллигентная женщина, в прошлом школьная учительница. С раннего детства она неспособна распознать на слух ни одно музыкальное произведение и, собственно, услышать в нем музыку. Она пояснила так: «Хотите знать, что чувствую я, когда играет музыка? Ступайте на кухню и бросайте кастрюли и сковородки. Вот это я и слышу». У нее от сердца отлегло, когда она выяснила, что так называемая наследственная амузия имеет четкое неврологическое основание. Дело не в ней одной – у других людей тоже встречается это нарушение, хотя оно довольно редкое. В прошлом моя пациентка часто ходила с мужем на концерты. Теперь она сокрушается, что ей не поставили диагноз еще 70 лет назад — тогда бы ей не пришлось всю жизнь притворяться, скрывать раздражение или даже муки при первых звуках оркестра.

У человека существует теснейшая взаимосвязь между музыкой, воображаемой или реальной, и понятием движения. Нельзя слушать или представлять музыку, не испытывая при этом моторного возбуждения. Даже если вы сами неподвижны, двигательный отдел коры вашего мозга все равно действует.
...внук композитора Эрнста Тоха рассказывал мне, что его дед мог услышать последовательность из сотни чисел и немедленно безошибочно повторить их, потому что они цифры превращались в его голове в готовую мелодию.

Еще 40 лет назад я был поражен целительным воздействием музыки на больных паркинсонизмом, афазией, старческим слабоумием. При Альцгеймере знакомая пациенту музыка способна вернуть ему память о прожитом с такой интенсивностью, с какой не сравнится ни один из известных медицине методов. Людям с последствиями энцефалита, которые были фактически парализованы, музыка возвращала способность танцевать. Больные афазией, которые не в состоянии произнести ни слова, могут петь, и поэтому, сталкиваясь с такими пациентами, я сразу же предлагаю им исполнить что-нибудь вроде Happy Birthday.

У одного моего пациента музыка вызывает эпилептические припадки, и поэтому по Нью-Йорку он ходит, заткнув уши ватой — в городе ему находиться просто опасно.

В пять лет я мог бы сказать: «Больше всего на свете я люблю копченую лососину и Баха». Сейчас, спустя 70 лет, я могу это повторить.

Я чувствую себя везунчиком. Мне почти 80 лет, и я в хорошей форме, особенно когда удается поплавать. Я немного прихрамываю на суше, но в воде чувствую себя прекрасно. Это верно, у меня работает только один глаз, второй требует операции. Но я справляюсь.
Подозреваю, что многие просто не обращают внимания на свои неврологические проблемы. Думаю, я отличаюсь от остальных только тем, что уделяю внимание подобным вещам.

...представьте себе нейропсихолога, который открыто признается в том, что несколько лет подряд активно экспериментировал с разнообразными галлюциногенами — от ЛСД и мескалина до морфина и хлорала. Как правило, перед публикацией я всегда отдаю рукопись очередной книги в журнал The New Yorker, разрешая им напечатать любой фрагмент на их усмотрение. Я сказал: «Печатайте все, что угодно, кроме шестой главы». Естественно, именно ее они и выбрали. Некоторое время я протестовал, пытаясь объяснить редактору, что разразится скандал и от меня обязательно отвернутся пациенты. На что он ответил вполне здраво: «Оливер, никакого скандала не случится. Наоборот, люди будут тебе больше доверять, поскольку о галлюцинациях может хорошо рассказать только тот, кто сам их пережил».

Я испытал свои галлюцинации в полной мере — оставаясь, как мне кажется, хорошим наблюдателем. К тому же я употреблял галлюциногены почти 50 лет назад, с 1963 по 1967 год, и к своим прошлым наркотическим видениям отношусь, скажем так, отстраненно. В те четыре года экспериментов я установил для себя одно строгое правило: галлюцинировать по выходным, а в понедельник идти на работу. И мне кажется, с понедельника по пятницу я вполне профессионально исполнял свои обязанности. Лично я предпочитал мескалин, а не ЛСД — как мне представлялось, он меньше разрушает психику и более красочен. Самым страшным наркотиком стала для меня белладонна: я помню, как съел несколько таблеток и поначалу не почувствовал ничего, кроме сухости во рту. Через час ко мне зашли друзья, я пошел на кухню готовить яичницу, а когда вернулся в гостиную, там было совершенно пусто. На самом деле, ко мне никто не приходил. В другой раз я мило болтал с пауком, и это не казалось мне сколько-нибудь странным.
Жалею ли я о том, что перестал употреблять наркотики? О таких вещах всегда жалеют, но с течением времени я научился получать удовольствие не от сильнодействующих веществ, а от работы и литературы.

Лев Толстой признавался, что в каждой своей книге он рассказывал о себе. Я в этом смысле на него похож: в предисловии к своей первой книге, «Мигрени», я написал, что «здесь встречаются биология и биография». Правда, я рассказываю о себе не в каждой главе, а только в одной — иначе было бы скучно. Остальное место посвящено пациентам.

Мне не очень удобно говорить о религии, поскольку мои формальные отношения с Богом закончились, когда я был маленьким. Мне было 6 лет, и я пошел в новую школу. Я был ребенком ранимым и разочарованным. В какой-то момент я решил провести эксперимент — посадил в горшке на заднем школьном дворе две редиски и сказал: «Бог, если ты существуешь, пусть вырастут два непохожих друг на друга пучка редиски. У тебя есть ровно месяц». Через месяц выросли два одинаковых пучка.
Сейчас мне 80 лет, и я стал терпимее.

«Я давно мечтал увидеть “настоящий” индиго и думал, что наркотики могут мне в этом помочь. В одну солнечную субботу 1964 года я приготовил фармакологическую стартовую площадку из амфетамина (для общего возбуждения), ЛСД (для галлюциногенного эффекта) и щепотки травы (добавить чуть-чуть бреда). Через 20 минут я посмотрел на белую стену и сказал: “Хочу увидеть индиго. Сейчас!”
И тут же, как будто нанесенное огромной кисточкой, передо мной появилось гигантское дрожащее пятно чистейшего индиго. Светящееся, загадочное, оно наполнило меня восторгом. Оно было цвета неба, цвета — думал я, — которого всю жизнь добивался Джотто, но так и не преуспел. Возможно потому, что небесный цвет не увидишь на Земле. Такого цвета должно было быть палеозойское море, изначальный океан».

18 августа 2014:
Одним из самых захватывающих переживаний в моей жизни была работа с Робином Уильямсом во время съемок фильма по моей книге «Пробуждения» в 1989 году. Пациенты, чей опыт я подробно излагал в книге (некоторые из них в ту пору были еще живы) — тоже очень полюбили Робина.
На протяжении последующих 25 лет мы с Робином стали большими друзьями. Со временем я всё сильнее оценил (наравне с искрометностью его остроумия и внезапными взрывными импровизациями) его начитанность, высокий интеллект и человечное участие.
Мы болтали о неврологии, биологии, литературе, истории, биографиях — он был поразительно сведущ практически во всем на свете. Это был совсем другой Робин — смягченный, проницательный, не театральный, не «на сцене». Вдобавок ко всем его талантам, Робин был самым добрым и щедрым из людей.

19 февраля 2015 года:
Несколько недель назад я узнал, что у меня множественные метастазы в печени. Девять лет назад у меня обнаружилась редкая опухоль глаза, глазная меланома. Курсы радиологической и лазерной терапии по удалению опухоли в итоге сделали меня слепым на этот глаз. Лишь в редких случаях подобные опухоли дают метастазы. Я оказался в числе этих двух злополучных процентов.
Сейчас зависит от меня, как прожить оставшиеся месяцы. Я должен прожить их максимально ярко, интенсивно и продуктивно. Я хочу и надеюсь в оставшееся мне время упрочить мои дружеские связи, сказать «прощай» всем, кого люблю; больше писать, путешествовать, если будут силы; достичь новых уровней понимания и проникновения в суть вещей.
Для чего-то несущественного времени нет. Я должен сфокусироваться на себе, на моей работе и моих друзьях. Я больше не буду каждый вечер смотреть «Новости часа». Я больше не стану обращать ни малейшего внимания на политику или споры о глобальном потеплении.

Когда люди умирают, их невозможно заменить или заместить. Они оставляют дыры, которые нельзя заполнить, потому что это жребий — генетический и относящийся к нервной системе — каждого человека: быть уникальной личностью, искать свой собственный путь, жить своей собственной жизнью, умирать своей собственной смертью.

Я не могу притворяться, что во мне нет страха. Но моё господствующее чувство – это чувство благодарности. Я любил и был любим; мне многое давалось, и я что-то отдавал взамен; я читал, путешествовал, думал, писал. У меня были взаимоотношения с этим миром, особое взаимодействие писателя и читателей.

Оливер Сакс - в цитатнике;
в моих переводах;
отрывки из книги «Пробуждения»;
об одноименном фильме-экранизации.

***
UPD: 31 августа 2015 года - источник
Оливер Сакс умер рано утром в воскресенье, 30 августа 2015 года, в своем доме в Гринич-виллидж, Нью-Йорк, окруженный близкими друзьями и родственниками. Ему было 82 года.
Свои последние дни он посвящал любимым занятиям: играл на пианино, переписывался с друзьями, плавал, лакомился копченым лососем, а также завершал работу над несколькими статьями. Он уходил с чувством благодарности – за хорошо прожитую жизнь, за честь и счастье работать с пациентами в различных клиниках и заведениях.

Доктор Сакс до самых последних дней писал. 14 августа в издании Нью-Йорк Таймс было опубликовано его эссе «Шабат» (“Sabbath”).

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...