Monday, March 30, 2015

“I hope there is potato salad in Heaven as good as yours.”

source: Teenagers Face Early Death, on Their Terms
By Jan Hoffman - March 28, 2015

Tumors had disfigured AshLeigh McHale’s features and spread to her organs. A year ago, AshLeigh, 17, flew from her home in Catoosa, Okla., to the National Institutes of Health in Bethesda, Md., with a thread-thin hope of slowing her melanoma.

One morning a social worker stopped by her hospital room. They began a conversation that would be inconceivable to most teenagers: If death approached and AshLeigh could no longer speak, what would she want those who surrounded her to know?

The social worker showed AshLeigh a new planning guide designed to help critically ill young patients express their preferences for their final days — and afterward.
If visitors arrived when AshLeigh was asleep, did she want to be woken? If they started crying, should they step outside or talk about their feelings with her?
What about life support? Funeral details? Who should inherit her computer? Or Bandit, her dachshund?

AshLeigh grabbed her blue and hot-pink pens, and began scribbling furiously.

When she died in July, she was at home as she had requested. Per her instructions, she was laid out for the funeral in her favorite jeans, cowgirl boots and the white shirt she had gotten for Christmas. Later, the family dined, as AshLeigh had directed, on steak fajitas and corn on the cob.
“I don’t know what I would have done if I’d had to make these decisions during our extreme grief,” said her mother, Ronda McHale. “But she did it all for me. Even though she got to where she couldn’t speak, AshLeigh had her say.”

A national push to have end-of-life discussions before a patient is too sick to participate has focused largely on older adults. When patients are under 18 and do not have legal decision-making authority, doctors have traditionally asked anguished parents to make advanced-care choices on their behalf.
More recently, providers have begun approaching teenagers and young adults directly, giving them a voice in these difficult decisions, though parents retain legal authority for underage patients.

“Adolescents are competent enough to discuss their end-of-life preferences,” said Pamela S. Hinds, a contributor on pediatrics for “Dying in America,” a 2014 report by the nonprofit Institute of Medicine. “Studies show they prefer to be involved and have not been harmed by any such involvement.”

There are no firm estimates of the number of young patients facing life-threatening diseases at any given time. Cancer, heart disease and congenital deformities together account for an estimated 11 percent of deaths among adolescents, about 1,700 per year. And many thousands live with the uncertainty of grave illness.

“If you are one of the children for whom this matters, or one of their parents, this is a huge opportunity,” Dr. Chris Feudtner, a pediatric palliative care physician and ethicist at the Children’s Hospital of Philadelphia, said of these conversations.

But shifting from hushed talks with parents to conversations that include young patients has met some resistance. Many doctors lack training about how to raise these topics with teenagers. Until recently, most clinical teams believed that adolescents would not understand the implications of end-of-life planning and that they might be psychologically harmed by such talk.
Sometimes when providers do make the attempt, parents or patients may abruptly change the subject, fearful that by joining in, they are signaling that they have abandoned hope.

Yet research shows that avoiding these talks exacerbates the teenage patient’s fear and sense of isolation. In a 2012 survey examining end-of-life attitudes among adolescent patients with H.I.V., 56 percent said that not being able to discuss their preferences was “a fate worse than death.” In a 2013 study, adolescents and parents described such directed family talks as emotionally healing.

Teenage patients can guide, even lead, their medical care, Dr. Feudtner said. But more important, including them in the discussions acknowledges a terrible fact that patient and family members struggle to keep from each other: the likelihood of death.

“Then people can be together, as opposed to alone,” Dr. Feudtner said. The teenage patient feels free to address intimate topics, including “the scariest aspects of the human condition — mortality and pain — but also love, friendship and connection.”

Karly Koch, a college student from Muncie, Ind., has been treated for many serious illnesses, including Stage 4 lymphoma, all related to a rare genetic immune disorder. Her older sister, Kelsey, died of the condition at 22.
Last spring, Karly, then 19, developed congestive heart failure. Her renal arteries were 90 percent blocked. As Karly lay in intensive care at the National Institutes of Health, a psychotherapist who had worked with the family for years approached her mother, Tammy, with the new planning guide.

“Do we talk about dying?” Mrs. Koch recalled wondering. “Maybe Karly hasn’t thought about it — do we put it in her head?”
“We had already buried a child and had to guess what she wanted,” she continued. “So we wanted Karly to have a voice.”
Karly’s reaction? “She said it wasn’t like we were telling her something she didn’t already know,” Mrs. Koch said.

The guide used by Karly Koch and AshLeigh McHale is called “Voicing My Choices.” While there are end-of-life workbooks for young children and their parents, as well as planning guides for older adults, this is the first guide created for — and largely by — adolescent and young adult patients.
The intention was to create a way for them “to make choices about what nurtures, protects and affirms their remaining life and how they wish to be remembered,” said Lori Wiener, a social worker and principal investigator on the research that led to the planning guide.

When doctors diagnosed Karly Koch with a rare genetic disorder, they also made a grim prognosis.

In the two years since its introduction, more than 20,000 copies have been ordered by families and more than 70 medical centers from Aging With Dignity, the nonprofit that publishes it. “Voicing My Choices” has also been translated into Spanish, Italian, French and Slovak.
In straightforward language, the guide offers young patients check boxes for medical decisions like pain management. Another section asks about comfort. Favorite foods? Music? When visitors arrive, one option could be: “Please dress me, comb my hair and do whatever else is needed to help make me look like myself.”

What gives you strength or joy, the guide asks. What do you wish to be forgiven for? And who do you wish to forgive?

“These are the things that are important to know about me,” one list begins. AshLeigh, who would dance and sing down the aisles of Walmart, wrote: “Fun-loving, courageous, smart, pretty wild and crazy.”

Devastating disease can leave anyone feeling powerless, so a means to assert some control can be therapeutic. For adolescents, who are exploring and defining identity, Dr. Feudtner said, “you can express who you are, what you are and what you care about.”
By offering young patients opportunities to write farewell letters, donate their bodies to research and create rituals for remembering them, the planning guide allays one of their greatest fears: that they are too young to leave a meaningful legacy.

And so the ability to do it can galvanize them. Lauren Weller Sidorowicz received a diagnosis of metastatic bone cancer at age 18. Determined and outspoken, she joined a focus group of young patients at the N.I.H. whose opinions led to the creation of the planning guide. Days before she died in 2011 at age 26, Ms. Sidorowicz paged Dr. Wiener, frantic to include a final thought in a farewell letter.
To her grandmother, she wrote, “I hope there is potato salad in Heaven as good as yours.”

There are no standards for when and how to introduce a critically ill teenager to end-of-life planning; there are only intuition and experience. Many pediatric cancers have favorable prognoses, Dr. Feudtner said, and raising the topic prematurely may provoke anxiety and fear.

More often, though, doctors postpone the discussion too long, until the patient is too sick to take part. Dr. Maryland Pao, a psychiatrist at the National Institute of Mental Health who helped design the guide, recalled the despair of a mother whose dying son could no longer speak.
“I have no idea what he wants,” the woman told her. “He’s 17, but we never communicated about this.”

Dr. Wiener believes preparation should be done soon after diagnosis, but when the patient is stable. Exploratory talks, she said, become steppingstones, each readying the patient for the next one.

Still, providers encounter problems. “If the family doesn’t want to do it, you’re stuck,” Dr. Pao said. “There’s a lot of magical thinking — that if you talk about it, you’ll help them die.”

And sometimes teenagers themselves put up obstacles to having frank family discussions. Some young patients, for example, did not want Dr. Pao to tell their parents that they were ready to stop treatment. Rather than say as much to their heartbroken relatives, some will pour out their feelings on social media.

Erin Boyle, 25, had been treated for autoimmune disorders since she was 4. Last August, as she prepared for a stem cell transplant for leukemia, N.I.H. researchers asked whether she felt comfortable looking through “Voicing My Choices.”
Ms. Boyle completed most of the guide. At that time, she recalled, “the decisions felt theoretical rather than imminent.”
But shortly after the transplant, she relapsed.
“It was comforting to get my wishes down on paper and free myself to live without worrying about the details of dying,” she said recently.
She died on Wednesday. Her body is going to the N.I.H. for a research autopsy, as she wished, her mother, Ellen, said.

For doctors, end-of-life discussions with adolescent patients can be wrenching. “You have to be self-aware and reflect on your own experiences with grief and loss,” Dr. Pao said. “It’s hard not to be anxious if you have children. You feel helpless. It makes you face your own mortality.”

On July 25, Karly Koch had an experimental bone marrow transplant. Her family calls that date her “re-birthday.” With 12 medications a day and a surgical mask, she is out and about in Muncie.

Karly takes classes to become a physical therapy assistant. She is a youth leader at her church, where her boyfriend is also a member. She delights in “normal people” activities.
Her parents keep Karly’s copy of “Voicing My Choices” in their bedroom cabinet. “It isn’t gloomy to go through,” Karly said. “It’s kind of fun to get your feelings out there.”
“Now, looking at it,” she continued, “I think I’d like to add some things.”

Wednesday, March 25, 2015

регресс эволюции: сплав хирургии, искусства и поп-культуры/ Phillip Toledano: extreme plastic surgery

Британский фотограф Филипп Толедано (Phillip Toledano, см. о его фото-проекте «Дни с моим отцом») сделал серию снимков мужчин и женщин, подвергших себя манипуляциям пластической хирургии, совершенно изменившим их внешность.

Филипп Толедано: «Меня интересует, что мы называем красотой, когда решаем изменить ради неё свою внешность. Внешняя привлекательность всегда была ходкой валютой, и теперь, когда у нас есть технические средства для создания собственного идеала красоты – что именно мы выбираем?
Устанавливает ли каноны красоты современная культура? Или история? Или рука пластического хирурга?
Физические параметры меняются каждое десятилетие – или красота вне времени?
Переделывая собственную внешность, мы раскрываем свой подлинный характер – или отбрасываем прочь свою индивидуальность?
Возможно, мы создаем новый тип красоты – сплав хирургии, искусства и поп-культуры? И если это так, значит, перед нами авангард навязанной человечеством эволюции?» (источник; там же много фотопортретов)

Мне кажется, перед нами – регресс эволюции и дивные иллюстрации к этому процессу.

Вот бабуинка из книги «Обезьяна и сущность» великого провидца Олдоса Хаксли:

«Новый кадр: обезьяны внимательно смотрят на экран. На фоне декораций, какие способны выдумать только Семирамида или «Метро-Голдвин-Майер», мы видим полногрудую молодую бабуинку в перламутровом вечернем платье, с ярко накрашенными губами, мордой, напудренной лиловой пудрой, и горящими, подведенными черной тушью глазами. Сладострастно покачиваясь — насколько позволяют ей короткие ноги, — она выходит на ярко освещенную сцену ночного клуба и под аплодисменты нескольких сотен пар волосатых рук приближается к микрофону в стиле Людовика XV. За ней на легкой стальной цепочке, прикрепленной к собачьему ошейнику, выходит на четвереньках Майкл Фарадей.
Юная бабуинка тем временем дошла до микрофона. Обернувшись, она замечает, что Фарадей стоит на коленях, пытаясь распрямить согнутую ноющую спину.
— Место, сэр, место!
Тон у нее повелительный; она наносит старику удар своим хлыстом с коралловой ручкой. Фарадей отшатывается и опять опускается на четвереньки; публика в зале радостно хохочет. Бабуинка посылает ей воздушный поцелуй, затем, подвинув микрофон поближе, обнажает свои громадные зубы и альковным контральто начинает с придыханием самоновейший шлягер.
Любовь, любовь, любовь,
Любовь, ты — квинтэссенция
Всего, о чем я думаю, что совершаю я.
Хочу, хочу, хочу,
Хочу детумесценции [спад напряжения половых органов],
Хочу тебя».

А это, если не ошибаюсь, незабвенный стилист из программы и статьи Андрея Лошака про «гламур – фашизм красоты»:

«В парикмахерской на Беверли-Хиллз [снимая репортаж про юбилей куклы Барби] я интервьюировал стилиста Стивена Эрхарда — он сделал 43 пластические операции, чтобы быть похожим на Кена, пластмассового друга Барби.
“Вы в Голливуде, — говорит он, — здесь все делают пластические операции по нескольку раз в год. Мы тут приговорены к тому, чтобы выглядеть хорошо”».
Выглядеть хо-ро-шо!

Thursday, March 19, 2015

Прав оказался Хаксли, а не Оруэлл. Развлекаемся до смерти/ Huxley VS Orwell: Amusing Ourselves to Death

Олдос Хаксли, из эссе, написанного в 1923 году:

На место старых удовольствий, требующих ума и личной инициативы, мы поставили гигантские организации, снабжающие нас готовой развлекательной продукцией - продукцией, не требующей от искателей удовольствий ни личного участия, ни сколько-нибудь заметного интеллектуального напряжения.

Сегодня произведения бездарных сценаристов распространяются из Лос-Анджелеса по всему миру. От бесчисленных зрителей не требуется никаких душевных усилий, никакого участия - они должны только сидеть и пялиться на экран.

...задача [прессы] состоит в том, чтобы занимать людей, не требуя от них ни малейшего усилия и не отягчая их разум ни единой мыслью.

Эти пассивные удовольствия, эти готовые развлечения, одинаковые для всех обитателей западного мира, безусловно, представляют собой грозную опасность для нашей цивилизации. В рабочие часы подавляющее большинство людей уже занято выполнением чисто механических задач, а теперь и в часы досуга мы прибегаем к развлечениям, столь же стандартизованным и требующим столь же мало ума и инициативы. Прибавьте такой досуг к такой работе и получите в сумме безупречно пустой день, дотянуть до конца которого - уже огромное облегчение.

Отравляя себя подобным образом, наша цивилизация легко может докатиться до преждевременного маразма. С душой и мозгами, атрофировавшимися из-за бездействия, не умеющее развлечь себя и настолько закормленное штампованными развлечениями, что задеть его за живое способна лишь все более явная демонстрация насилия и жестокости, демократическое общество будущего рискует заболеть смертельной хронической скукой.

Нил Постмен 
«Развлекаемся до смерти: общественная дискуссия в век шоу-бизнеса» (1985):

Мы с тревогой ждали 1984 года. Когда он наступил, а пророчество не свершилось, думающая Америка тихо воспела славу себе. Корни либеральной демократии остались крепки. Где бы в мире ни творились ужасы, – нас здесь, по крайней мере, оруэлловские кошмары не посещали.

Но мы забыли, что наряду с мрачным предвидением Оруэлла, существует другое – чуть более раннее, чуть менее знаменитое, но в равной степени ужасающее: «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Вопреки широко распространенному даже среди образованных людей убеждению, Хаксли и Оруэлл пророчили не одно и то же. Оруэлл предупреждал, что нас раздавит гнет, навязанный извне. А по представлению Хаксли, для того, чтобы лишить людей независимости, зрелости и истории, вовсе не нужен Большой Брат. Хаксли считал, что люди полюбят свое рабство и будут преклоняться перед технологиями, уничтожающими их способность к мышлению.

(рисунок отсюда)

Оруэлл боялся, что книги будут под запретом. Хаксли боялся, что не будет причин запрещать книги, потому что не останется никого, кто читал бы их.
Оруэлл боялся, что нас лишат доступа к информации. Хаксли боялся, что нам предоставят такое изобилие информации, что мы станем покорными, инертными и эгоистичными.
Оруэлл боялся, что от нас будут скрывать правду. Хаксли боялся, что правда потонет в море бесполезной информации.
Оруэлл боялся, что культура станет рабской. Хаксли боялся, что культура станет ничтожной, сосредоточенной на ощущалках, оргиях единения и центробежной лапте.

Как заметил Хаксли в книге «Возвращение в Дивный новый мир» (Brave New World Revisited), борцы за свободу и рационалисты, всегда готовые противиться тирании, «не учли практически безграничную тягу человека к развлечениям».

В «1984» Оруэлл писал, что людей контролируют причинением боли. В «Дивном новом мире» их контролируют, насаждая удовольствия.
Короче говоря, Оруэлл страшился, что нас уничтожит то, чего мы боимся.
Хаксли боялся, что нас уничтожат наши желания.
Эта книга о том, что, возможно, прав оказался Хаксли, а не Оруэлл.

see in English

Wednesday, March 18, 2015

The Kremlin's troll army

Over the past year, a new battleground has emerged in the information war between Russia and its western rivals. You can find it in the comments section of just about any news site that covers Russia, the Kremlin, President Vladimir Putin or the battle over Ukraine.
And if you are going to go to war - it is best to have an army on your side. In this case, a troll army. The Russian troll army is reportedly paid by the state to go online and either comment favourably about its political masters or pollute the discussion with profanity or antagonism to the point where no-one else wants to take part.
News organisations did not see this coming but they cannot help but notice the number and nature of the comments. So how do they handle it? Usually by shutting down the debate, which, for an army of trolls amounts to mission accomplished. And Russia's is by no means the only government that does this.
The Listening Post's Nic Muirhead reports on the troll army that takes its marching orders from the Kremlin.

UPD: видео скоренько забанили - "О, дивный новый мир!"

Monday, March 16, 2015

А. Лошак: Лично мне взгляды Радищева близки/ Loshak, interview, dec. 2014

Декабрь 2014

Собеседник: Ваш фильм необходим. А то показывают один Донбасс, будто не в России находимся...

Андрей Лошак: Примерно этими мыслями я и руководствовался. О съемках «Особого пути» задумался еще летом. Я ухаживал за больным отцом и был вынужден смотреть постоянно работающий телевизор (у меня и моих друзей этой привычки уже нет). Под гнетущим впечатлением информационного потока на российском ТВ, где совсем отсутствует наша страна, эта мысль и пришла. Мне показалось: будет неплохо выступить Капитаном Очевидность. Взять и проехать по самому главному маршруту России – из Петербурга в Москву, чтобы посмотреть, как живут люди. Прежде всего это было мое желание – заполнить вакуум.

– А как возник Радищев?

– Радищев – типичный зритель телеканала «Дождь». Европейски ориентированный человек, который абсолютному большинству современников чужд и непонятен. В то время был точно такой же подъем имперского духа, как сейчас. Россия непрерывно прирастала землями, а Радищев вдруг обратил внимание на частного человека. Это был взгляд наперекор...

– Вы своим фильмом тоже бросаете вызов?

– Я очень удобно прикрываюсь Радищевым. Это все измышления диссидента екатерининской эпохи. Мы просто смотрим, что было и что стало. Например, с цензурой. Будучи в Торжке, мы зашли в редакцию местной газеты. Поговорили с главным редактором и поняли, что вообще ничего не изменилось. Причем цензура у человека в голове... Не буду скрывать, что лично мне взгляды Радищева близки. Путешествие западника по России – непрерывный стресс и чувство фрустрации. Эту жизнь невозможно объяснить рационально. «Умом Россию не понять» – точнее не скажешь.

– Что ожидали, то и увидели? Или все оказалось хуже?

– Да примерно так я всё себе и представлял. Все-таки не на Луне живу. Начиная с Любани и заканчивая Завидово, идет колоссальный отток населения. Феномен называется отходничеством. У нас по-дурацки устроена страна – воронкообразно: есть миллионники, куда стекаются и деньги, и люди, а в мелких городах ощущение, что жизни нет и не будет.

Со времен Радищева только вывески «Кабакъ» исчезли. А так всё по-прежнему.

– Что вы хотели внушить своим зрителям?

– Прежде всего мне бы хотелось, чтобы люди почувствовали энергетику России. Она чувствуется даже в пустоте. Конечно, у нас сердце сжималось, людей безумно жалко. Но при всей дурости, нищете, при всем невежестве, «Россия – это душа», как говорит в нашем фильме беженка из Донбасса. После чего начинает жаловаться на то, что ее кормят просроченной едой. Душа широкая: приняли, обогрели, выделили пособие, но кормят просрочкой – в этом вся Россия.

Всюду вдоль трассы – заросшие поля, брошенные фермы и заводы, но мы с оператором Александром Худоконем находили в этом не мерзость, а скорее прелесть запустения. Та самая блоковская разбойная краса... Это поэтично и грустно одновременно. Чего бы мне точно не хотелось – чтобы зрители сказали: «Фу, какое убожество!» Не было цели показать именно плохое. Мы старались следовать повестке Радищева. Наверное, могли бы снять другую Россию – американский завод по производству кондитерских изделий в Чудово, фабрику жевательной резинки в Новгороде. Типа «производство». Суть не в этом.

– А в чем?

– Куда бы ты ни приехал, в какой бы дом ни зашел, люди начинают жаловаться. Жизнь реально тяжелая. Топят дровами, машина дров стоит шесть тысяч, а пенсия или зарплата ненамного больше. Поэтому, когда ты встречаешь человека, который доволен жизнью, испытываешь невероятный восторг!

– Что-то мало я у вас увидела оптимистов.

– Но они были! Например, прекрасная женщина Юля – библиотекарь из села Едрово. Меня восхищают люди, которые в этих условиях сохраняют боевой настрой. Они вселяют надежду, что совсем Россия борщевиком не зарастет.

А. Лошак via FB page: Не могу остановиться фотографировать закаты — at Вышний Волочёк.

– Слышали шутку: «Лошак повторил путь Радищева на экране. Главное, чтобы он не повторил его в жизни»?

– Мы сами на эту шутку нарываемся, рассказывая, что путешествие Радищева по России закончилось в Сибири. Но сейчас все-таки другие времена. Я переживаю скорее за канал «Дождь». Вот он действительно может повторить путь Радищева. Вещает уже из квартиры.

– Вы бы хотели, чтобы власть хоть как-то отреагировала на ваш фильм?

– Я представляю, что они скажут: «Лошак хотел очернить Россию», «Мы Америку тоже можем так снять». Но вообще в России все решает один человек, и он мой фильм точно не увидит.

– Ну вдруг Песков покажет?

– Все равно не поверит. Прилетая на Валдай на вертолете, он наслаждается специально для него позолоченными куполами Иверского монастыря, которые никогда не были золотыми, прекрасной природой, озерами, любезным вышколенным персоналом. Но он не видит то, что увидели мы, едучи по главной трассе страны. Он просто не хочет видеть реальность.

Tuesday, March 10, 2015

А. Лошак: «Я хочу, чтобы люди нормально жили»/ Loshak - from St. Petersburg to Moscow; interview

Февраль 2015 года

Андрей Лошак: Книга Радищева начинается эпиграфом «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Под этим совершенно очевидно подразумевается российская власть, империя, которая становится проявлением такого Левиафана. Чудище, оказывается, живо, продолжает лаять.

Возвращаясь к Радищеву, в чем собственно феномен этой книги? Это было время государственной экспансии: Россия активно расширялась, прирастала новыми территориями, тогда же была история с Крымом. Радищев был первым человеком, который литературно оформил совершенно другой принцип и другое отношение к жизни — примат личности над государством. Было-то все наоборот, а он обратил внимание на положение крестьянина, на беззаконие, которое творила тогдашняя власть. Это был совершенно неожиданный разворот. Екатерина такого разворота не поняла: Радищев был отправлен в тюрьму, потом в ссылку, до этого его вообще приговорили к смертной казни.
По сей день продолжается сражение тех, что считает, что важнее всего права личности, и тех, кто уверен, что в основе всего лежит государство и его интересы. В России так сложилось, что государство всегда подавляло личность. Еще Ключевский писал: «Государство крепло, народ хирел». В такой парадигме мы почему-то продолжаем жить и сейчас. Этот Левиафан питается человеческими силами, народом — такова моя точка зрения. В этом смысле она совпадает с ощущением Радищева от империи.
Мне кажется, что происходящее с Крымом сейчас — это некое продолжение старых споров. Может быть прямой параллели и нет, но в целом этот имперский подъем, как я его называю — «патриотический стояк», который испытала Россия в прошлом году, происходит именно из этой парадигмы: примата интересов государства над интересами личности.

Просвещение — это прекрасно, но оно невозможно в ситуации, которая сложилась сейчас со свободой слова. Телевидение превращено в пропагандистскую пушку; о каком просвещении может идти речь, если там одна точка зрения. С другой стороны, это невероятно сложный вопрос — как спасти Россию. Я своим фильмом на него не замахивался. Россия исчезла с экранов телевидения, и, соответственно, из моей картины жизни тоже. Мне хотелось увидеть эти условные 85 % населения. Это фильм сделан для «Дождя»: я прекрасно понимаю эту аудиторию и то, как она, к сожалению, ограничена. Фильм не может распространиться за пределы определенной страты, хотя и доступен в интернете. Широкие массы его все равно не увидят, поэтому фильм я делал для себя и своих товарищей. Мы плохо знаем, как живут люди между двух столиц, наверное, поэтому это небесполезно.

Наш рывок в капитализм был совершенно чудовищным по форме, это правда. Что же касается последних 15 лет: в шестой серии фильма мы приезжаем в родовое село Путина, откуда собственно его род происходит. Это село Тургиново Тверской области. В разговоре с библиотекаршей я спрашиваю, помогает ли как-то президент. Она сказала фразу, которая нам всем запомнилась: «Да, конечно, вот церковь построил и мост на кладбище». Этим исчерпывается вклад этого человека в развитие села. Остальное там так же, как и везде.
Возможно, он и не должен был помогать. Просто это село абсолютно в тех же руинах, что и все остальные. По-моему, это символично.

В книге Радищева основной вопрос — вопрос свободы. К сожалению, сейчас, когда я проехал 700 километров, я увидел, что народ не только не свободен, но и не понимает ценности этой свободы. Из-за этого произошло то, что произошло, — обмен колбасы на свободу. Нет свободы выборов, нет свободы слова. Люди с этим сжились. Но, к сожалению, когда это происходит, люди теряют возможность хоть как-то влиять на государство и на собственную жизнь. Государство живет какой-то своей жизнью, а народ своей, нет нормальных связей, того, что называется демократией, которую вы [Максим Шевченко] так не любите.
Вы просто написали текст когда-то, который я запомнил. Там говорится, что либерализм — это раковая опухоль, которую надо вырезать. При всем моей скептическом отношении, либерализм мне все-таки ближе, потому что вас с вашими взглядами никто бы не стал «вырезать».

Как преодолеть социальную инфантильность народа?

Андрей Лошак: В первую очередь, прекратить врать. Я смотрю со своей колокольни: если в телевизоре появятся разные точки зрения, то из этого хоть что-то начнет рождаться. Я убедился, что люди действительно подсажены на телевидение, оно отключает критическое сознание и зомбирует, как удав Каа. Трудно представить, что у человека появится гражданское самосознание, если он посмотрит программу Аркадия Мамонтова или Дмитрия Киселева. [Телевидение] этих людей убаюкивает после рабочего дня, как жаба.

Низовая демократия действительно существует: все главы сельских поселений — это нормальные, непьющие, деятельные мужики. Другие там просто не продержатся, потому что там такие бюджеты, что воровать не получится, а забор поставить бабушке придется. Но люди уверены, что дальше этого уровня они уже ни на что повлиять не могут. И убеждение им это внушается на протяжении многих лет.

Отрывки, источник: «Россия. Особый путь» -диалог Андрея Лошака и Максима Шевченко

Saturday, March 07, 2015

А. Лошак: Люди как бездомные собаки, никому не нужны/ A.Loshak, interview, 2015

– Ситуация со свободой слова за 200 лет в России изменилась?

А. Лошак: Никакая цензура и не нужна! Главный редактор городской газеты рассказала, что у них должно быть 70% хороших новостей. Откуда эта норма? Сама не знает. Возможно, ей что-то такое говорили в мэрии, а может, это ее инициатива. Главред объясняла мне: я своими руками коров доила, землю пахала, с 60-х годов работаю в газете, и заслужила это кресло, дай бог вам на «Дожде» столько продержаться. То есть она ради своего места готова менять убеждения хоть каждый день. Единственный орган, который у нее по-настоящему развит – это эхолот, настроенный на улавливание сигналов сверху.

Старинный город разваливается. 1200 исторических зданий, только 10 из них отреставрированы. В «скорой помощи» нет врачей и водителей. Одна бригада на весь район. Проблем миллион, но у них территория хороших новостей, литературная страничка, духовность.

...Когда я работал на НТВ, нас воспринимали как источник скандала, а тут для меня было совершенно новое ощущение – отчетливо чувствовалась «прокачанность» пропагандой. Когда говорил, что я представляю телеканал «Дождь», ловил на себе особые взгляды… Мне кажется, так в 1930-е годы советские люди смотрели на иностранцев – подозрительно и даже отстранившись. Был фермер, который отказался общаться. Были реакции: мы не доверяем, но поговорим. При этом «Дождь» никто не смотрел. Это как когда-то Пастернака ругали: я сам не читал, но осуждаю.

...Многие россияне не понимают, что происходит в Украине. Пока их не касается лично, они довольствуются телевизионными стереотипами. В этом смысле показательна ситуация с украинскими беженцами. Если бы они не приехали в Новгородскую область и не поселились в соседнем дворе, местные жители так бы и говорили, что в Украине Бандера и украинцев надо спасать. Но когда это явление появилось в их жизненном пространстве, люди задумались.
Многодетная мама рассказала нам, что на пятерых детей ей платят пособие 1 тыс. рублей в месяц – это примерно по $3 на ребенка. Понятно, у нее вызвало раздражение, что приезжие украинцы сразу получили преференции: в день государство тратит на содержание каждого беженца 800 рублей.
Местные жители разделяют все стереотипы пропаганды. Но когда война в Украине пришла к ним в виде беженцев, начали возмущаться. Им непонятно, почему они так плохо живут на родной земле, и никто им помогать не собирается, а приезжим выделяется огромная помощь. Обидно.

Чем сильнее люди заброшены, чем глуше деревня, чем дальше она от федеральной трассы, тем больше понимания сути жизни. К ним пропаганда не пробивается. Эти люди предоставлены сами себе, никак повлиять на ситуацию не могут, да и не хотят. Они выживают в экстремальных условиях и никаких иллюзий не имеют.
Люди в целом не озлоблены. Их накачивает пропаганда, но ненависть к ним не липнет. Они добрые, радушные, толерантные. Много разных национальностей – есть цыганский табор, китайские теплицы, украинские беженцы. Но к пришлым отношение нормальное. Просто людям очень тяжело. Власть делает все, чтобы они прониклись ненавистью, а они не поддаются.

Я общался, чтобы понять людей, разобраться, что у них в головах. Почему женщина любит Путина, хотя стоит на фоне разрушенного забора, пьет воду из загрязненного колодца, живет с печным отоплением, когда в километре от дома идет в Европу «газпромовская» труба. Ее старушка-мать топит хату дровами и мерзнет, потому что за машину дров надо отдать всю пенсию. При этом она говорит, что Путин поднял Россию с колен.

Когда палят из всех пушек по мозгам, трудно предохраниться от попадания. Надо выключить телевизор. Но, к сожалению, у людей, кроме него, никакого другого развлечения в жизни нет. В больших городах телевизор мало смотрят, потому что другая информационная культура. Нормально, когда тебе подают картинку, и ты сам делаешь выводы. А на российском ТВ сейчас за зрителя проводят анализ – кто плохой, кто хороший. Эта безапелляционная тональность неприемлема, унизительна для думающего человека.
Не хочу говорить, что народ бездумное быдло, но у большинства нет культуры восприятия информации. Что во времена Радищева, что сейчас, мы идем по бесконечному кругу, когда государство подчиняет своим интересам людей, а власть паразитирует на этом. Радищев называл государство чудищем, Звягинцев – Левиафаном. Суть отношений «государство – человек» не изменилась. При этом легковерный и невежественный в гражданских вопросах народ не понимает, зачем нужны выборы, не понимает ценность свобод. Он в них не верит. Ему на протяжении многих поколений внушали: сиди и не высовывайся, плетью обуха не перешибешь. Вот он и доверяет власть тем, кто умеет эффектнее других надувать мышцы.

Формально люди свободны. У них нет хозяина, как у рабов. Но это такая дурная свобода, в том смысле, что они никому не нужны, предоставлены сами себе, как бездомные собаки.
1990-е для них – полный ад. В этот момент деревни, маленькие города, промышленность были окончательно добиты. Все превращено в огромное кладбище, повсюду заброшенные фермы и постройки, мертвые заводы. Люди испытали шок от той демократии, которая была в России в 1990-е, и быстро превратилась в хаос. Они не принимают никаких ценностей демократии. Для них это только боль, ужас, трагедия, катастрофа, потеря человеческого облика, сплошное унижение.

У меня была дискуссия с журналистом «Первого канала». Он считает, что столицы, словно мощные воронки, высасывают всю жизнь из этих территорий. Я много где бывал в России и не видел ни одной процветающей деревни. Везде тлен и безысходность. Абсолютное ощущение того, что это умирающая страна.
В советские годы была обозначена хотя бы идея, а теперь совершенно не понятно, зачем все это терпеть. Чтобы Путин и его друзья продолжали себя комфортно чувствовать в Кремле?..
Предприимчивые люди это первыми осознали, они хотят идти по пути прогресса. Рекордный отток капитала из России – тому свидетельство. А им предлагают фальшивые «духовные скрепы», консервативное государство, «крестовый поход» против загнивающий «гейропы»... Это откат в дремучие времена. Мы домострой будем строить, православный шариат? Это идея, обращенная в прошлое, а не в будущее. И главное: кто будет строить? Те же люди, что еще 30 лет назад гоняли бабушек от церквей во время крестного хода.
Власть наша нарушила тот негласный договор, который был заключен с приходом Путина: я забираю свободы, но даю возможность зарабатывать; мы тихо будем делать свои дела, но и вам перепадет, кредиты, например. Это были понятные людям правила. В силу неразвитости гражданского сознания люди пошли на это. Россияне все вместе продали свободу. Теперь нет никакой свободы, но нет и колбасы, и возможности взять что-то в кредит тоже нет.

Думаю, нас ждет очень тяжелый год. Вся экономика жила западными кредитами. Теперь режим санкций. Посыплется финансовая система, за ней – промышленность, которая брала кредиты у банков, а за ними полетят в пропасть люди, которые обнищают и не смогут расплачиваться по кредитам. И спасибо можно сказать только одному человеку.
Власть Путина абсолютно бесконтрольна. Он сам сделал все, чтобы снизу на него не могли давить, закатал все ростки гражданственности под асфальт. В результате он потерял адекватность.
Может быть, Крымнаш – это и историческая справедливость. Но то, как его вернули – самоубийственный акт. Было сразу понятно, что после такого Россия разругается со всем миром.
Конфликт на Донбассе – логическое продолжение аннексии Крыма. Вся наша с вами нынешняя чудовищная история – результат волюнтаризма одного человека, который из-за вседозволенности потерял над собой контроль. Он психанул, а мы все теперь расплачиваемся.

Существует такое мнение о русском народе, что он терпит, но в своем возмущении страшен. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Лично я верю, что русский бунт может быть и вполне осмысленным, и совсем не кровожадным. Очевидно, что нынешний режим к диалогу органически не способен, а значит, на мирную эволюцию власти надеяться не приходится.

Отрывки, источник; иллюстрации - кадры из док. фильма «Особый путь»

Tuesday, March 03, 2015

Мы ищем и пишем внутреннюю, одухотворенную сторону природы/ Franz Marc, quotes

• Я стремлюсь углубить и обострить мое восприятие органического ритма всего живого, достигнуть пантеистической вовлеченности в биение и течение кровотока в природе, животных, воздухе - хочу перенести всё это на полотно, в новых движениях и оттенках, которые низведут старую мольбертную живопись к абсурду.

(из письма к издателю Рейнхарду Пиперу/ Reinhart Piper, декабрь 1908 года)

Синий – мужественный, суровый и одухотворенный. Желтый – женственный, нежный, весёлый и чувственный. Красный – исходная материя, жестокая и тяжелая, этот цвет неизменно противостоит и борется с двумя другими.

(из письма к другу-художнику Августу Макке/ August Macke, декабрь 1910 года;
слева - портрет Ф. Марка кисти А. Макке, 1910)

• Я убежден в одном: многие безмолвные читатели и полные энергии молодые люди будут втайне нам благодарны, их вдохновит энтузиазм этой книги [альманах «Синий всадник»], согласуясь с ней, они будут судить о мире.

(из письма В. Кандинскому, примерно декабрь 1911)

• Я не могу побороть мои недостатки и несовершенства жизни никак иначе, только переводя смысл моего существования в область духовного, независимого от смертного тела, – а именно абстракции.
(август 1914)
[с началом Первой мировой войны с картин Франца Марка почти исчезли животные; остались только цвета и формы – абстракция, пробуждающая духовное]

(Ф. Марк - Яркие цветы, 1913-1914)

• Искусство – ни что иное, как выражение мечты. Чем больше мы предаемся ему, тем ближе подступаем к внутренней правде вещей; жизнь в мечте, подлинная жизнь, которая презирает вопросы и не замечает их.

• В этот период великой битвы за новое искусство мы боремся против старой, установленной власти, словно неорганизованные «дикари». Битва кажется неравной, но в вопросах духовности решают не цифры, а исключительно энергия идей. Устрашающее оружие «дикарей» – это их новые идеи.

Религии умирают медленно.

• Серьезное искусство – результат работы отдельных художников, чье творчество не имело ничего общего со стилями и направлениями, потому что они и близко не соприкасались со стилем или потребностями масс. Их работа вырастала, скорее, из открытого неповиновения современности.

• Сегодня мы ищем в природе то, что сокрыто за пеленой внешности... Мы ищем и пишем внутреннюю, одухотворенную сторону природы.

• Что кажется призрачным сегодня, станет естественным завтра. [...] Во всем неподдельном именно его внутренняя жизнь есть гарантия подлинности. Все произведения искусства, созданные правдивыми душами, без оглядки на общепринятое показное, остаются подлинными во все времена.
(Франц Марк, альманах «Синий всадник», Мюнхен, 1912)
(Ф. Марк - Олени в лесу II, 1914)

• Разве есть для художника идея более таинственная, чем постижение того, как отражается природа в глазах зверя? Как видит мир лошадь или орел, косуля или собака? Насколько убого и мертво наше стремление помещать животных в ландшафт, который видят наши глаза, вместо того, чтобы проникнуть в их души.
(Мюнхен, 1911-1912)

Источники: 1, 2, 3

Перевод с англ. Е. Кузьмина, автор блога

См. также: Франц Марк - биография;
из фронтовых писем

Boris Nemtsov: Putin has brought Nazism into politics

О состоянии современной России
Мы живем в другой стране по сравнению с 2012 годом. В стране войны и униженных, загипнотизированных людей, которые в 2011 г. ностальгировали по империи, а теперь думают о себе как о великих. [В стране] массовой истерии по поводу аннексии Крыма и агрессивной пропаганды: Запад — это враг, украинцы — фашисты и т. д. Путин пользуется этим, следуя принципам Геббельса: пропаганда должна быть примитивной, правда не имеет значения, послание должно быть простым, и его необходимо повторять множество раз. И оно должно быть крайне эмоциональным. Путин принес в политику фашизм.

On the state of present day Russia:
Compared with 2012, we live in a different country. A country of war, of humiliated, hypnotised people, who in 2011 were nostalgic about the empire and now think of themselves as great. Mass hysteria about annexation of Crimea, aggressive propaganda — that the west is the enemy, and Ukrainians fascists etc. Putin uses this — he’s following the principles of Goebbels: propaganda must be primitive, the truth has no significance, the message has to be simple, and must be repeated many times. And must be extremely emotional.
Putin has brought Nazism into politics.

О необходимости «здорового терпения»
Общественное мнение не может вечно оставаться таким [как сейчас]. Это как маленькие дети, которые в конце концов прекращают реветь. Путин лжет, но он не может вечно всё скрывать. Будет все больше и больше могил. И люди почувствуют: плохо, что он воюет с братским народом. У Гитлера были причины не нападать на Австрию.
Нужно здоровое терпение. Я уверен, что с Путиным придется бороться долго, это будет долгая битва. Мы говорим о 2024 г. Почему я настроен оптимистично? Потому что я уверен, что цинизмом ничего не достичь. Путин использует цинизм.

On the need for ‘healthy patience’:
Public opinion can’t continue to be like this forever. Like little children, they stop crying eventually. Putin lies. But he can’t hide things forever. There will be more and more graves. And people will feel it’s bad that he’s fighting with a brother nation. Hitler had a reason for not attacking Austria.
We need healthy patience. I believe we will have to struggle with Putin for a long time, it will be a long battle. We’re talking about 2024. Why am I an optimist? Because I believe that you can achieve nothing with cynicism. Putin uses cynicism.

О Путине
Он совершенно аморальный человек. Абсолютно аморальный. Он Левиафан.
Путин очень опасен. Он гораздо опаснее, чем были Советы. В Советском Союзе по крайней мере была система, и решения принимались в политбюро. Решения о войне, об убийстве людей. Их не принимал один только Брежнев или один Андропов. А сейчас именно так и происходит.

On Putin:
He is a totally amoral human being. Totally amoral. He is a Leviathan.
Putin is very dangerous. He is more dangerous than the Soviets were. In the Soviet Union, there was at least a system, and decisions were taken in the politburo. Decisions about war, decisions to kill people, were not taken by Brezhnev alone, or by Andropov either, but that’s how it works now.

О ближайшем окружении Путина
Путина окружают люди богатые и слабые. Произошел отбор. Не осталось ни одного смелого человека, имеющего на него влияние. Все куда-то ушли. Включая [бывшего министра финансов Алексея] Кудрина, самого смелого из всех. Поэтому они не влияют на него, они могут только приспосабливаться.

On Putin’s inner circle:
The people around Putin are rich and weak. There has been a selection. There is not a single bold person left who can influence him. They’ve all left to somewhere. Including [former finance minister Alexei] Kudrin, the boldest of all. So they can’t influence him, they can only adapt.

О будущем Путина
Думаю, самое главное — рейтинг Путина упадет, постепенно. На это уйдут годы.
Вспомните [президента Сербии Слободана] Милошевича и санкции. В течение полутора-двух лет люди начнут понимать, что ответственность несет [именно] Путин. Поэтому моя работа как политика и блогера проста: показать им, что Путин — значит кризис, Путин — значит война…
В армии и спецслужбах появится оппозиция. Почему? Потому что они начнут понимать, что Путин предал армию. Посмотрите, армия сражается на Украине, а он говорит, что нет. Они погибают, а он им не помогает. Людей, которые знают кого-то, кто прошел через это, будет становиться все больше и больше. Из-за этого в армии и спецслужбах возникнет сильное недовольство. Он предатель не Новороссии – забудьте, это посмешище, – а настоящей армии. Псковской дивизии, Ульяновской, Брянской...
Второе — это бизнес. Как только рейтинг Путина упадет, нас начнут финансировать. Высокий рейтинг поддержки внушает страх. А когда он упадет, страх отступит.

On Putin’s future:
So I think the key thing will be that Putin’s rating will fall, gradually. That will take years.
Look at [Serbian president Slobodan] Milosevic and sanctions. Within one-and-a-half years or two, the people will start understanding that Putin is responsible. Therefore, my job as a politician and a blogger is simple: Show them that Putin means crisis, Putin means war . . .
The opposition will appear in the army, and in the special services. Why? Because they will start to realise that Putin betrayed the army. Look, the army is fighting in Ukraine, but he says it isn’t, they get killed, and he doesn’t help them. The people who know someone who has experience that will be more and more. And from that will rise a deep disgust, in the army and in the special services. He’s not a traitor of Novorossiya — forget about those, they are freaks — but of the real army. Pskov division, Ulyanovsk division, Bryansk division . . .
The second is business. Once Putin’s rating falls, they will start financing us. The high support rating — that is fear. And when it falls, the fear will recede.

О «точке абсолютного минимума»
Я не вижу сценария для революции. Революции происходят только в тех странах, где есть энергия. У нас никакой энергии нет. Для этого нужна молодежь, а в России очень мало молодых людей.
Посмотрите, где в последние годы случались революции – во всех этих странах полно энергии и молодых людей. Единственное исключение — Украина, и она была единственной страной, где за последние 20 лет не было НИКАКИХ реформ.
В 2011 г. [в России] была оппозиция. Больше оппозиции нет, только диссиденты. Сейчас мы в точке абсолютного минимума.

On ‘the absolute low point’:
I don’t see a revolution scenario. Only countries which have energy have revolutions. We don’t have any energy. For that, you need youth, and Russia has very few young people.
Look where there have been revolutions in the past few years — all countries with lots of energy, and lots of young people. The only exception is Ukraine, and Ukraine was the only country where there hadn’t been ANY reforms for the last 20 years.
In 2011 there was an opposition. Now there is no longer an opposition, only dissidents. Now is the absolute low point.

О государственном телевидении в России
Созданное Путиным государственное телевидение — это дьявольская машина. [Все программы, дезинформирующие о ситуации на Украине] – это вербовка на смерть. Готовящие их люди — преступники, Запад должен прекратить относиться к ним как к журналистам. Я говорил этим болванам, что им нужно понять: эти люди не журналисты, а пропагандисты. Они работают в ФСБ, в администрации президента, они не журналисты. Почему вы не вводите санкции против них?

On Russia’s state TV:
State TV as developed by Putin — that’s a diabolic machine. [All the disinformation programmes about Ukraine] This is recruiting for death. The people who produce this — they are criminals. The west needs to stop treating them like journalists. I’ve told those morons that they have to understand that these people are not journalists, they are propagandists. They work in the FSB, in the presidential administration, they are not journalists. Why are you not putting them under sanctions?

О погибших на Украине российских военных и о риске, который они представляют для власти Путина
Они хоронят их, не привлекая внимания, потому что он понимает. Вот почему он это скрывает. Сейчас я работаю над этим.

We ended our discussion on the subject of Russia’s war dead in Ukraine, and the risk they pose to Mr Putin’s grip on power:
They are burying them quietly, because he understands that. That’s why he hides this. I am working on this now.

source: Boris Nemtsov: FT interview days before he was murdered

Корреспондент Financial Times Кэтрин Хилль (Kathrin Hille) встретилась с Борисом Немцовым 23 февраля. Этот разговор оказался одним из последних интервью политика (источник, русск. яз.).

You get up in the morning and you choose to be happy/ The art of aging

By many accounts, Ellsworth Wareham, now 99, has led a good, full, and meaningful life. What does he know that we don't?

As a middle-aged man, Wareham spent a lot of time in the operating room cutting into one patient after another who had heart problems. There, he noticed something: patients who were vegetarian mostly had much cleaner and smoother arteries than those who ate meat. The arteries of meat-eaters tended to be full of calcium and plaque.

So he made a choice. He decided to become a vegan. That decision was not too hard to make given the fact that many of the inhabitants of his southern Californian community were already very health conscious. Consider: there is no meat sold at one of the largest grocery stores in town. In fact, as recently as a generation ago, meat was difficult to find in the grocery stores of Loma Linda, as the New York Times reports. On top of that, smoking is banned in the town; alcohol is scarcely available; and fast food restaurants are hard to come by.

But make no mistake: Loma Linda is not some bohemian enclave of free-spirited vegans. Rather, what makes the community remarkable -- and remarkably health conscious -- is that it is home to one of the largest concentrations of Seventh-Day Adventists in the world.

source: The Lovely Hill: Where People Live Longer and Happier

CNN's Dr. Sanjay Gupta explores ways to slow the aging process and live a longer life.
8-minute video

Ellsworth Wareham – he’s a hundred years old and in perfect health. He practiced hearth surgery until 95.

Ellsworth Wareham: “I have noticed no deterioration in my mental ability with my age. I think it goes along with your general health. And I have to say this: I’m a heavy promoter of vegan approach.

I could do open heart surgery right now. My hands are steady; my eyes are good.

If your life is God directed, you see, you don’t interfere with Him. He’s a pretty big person. Let Him do it, and accept what He gives you.

I don’t go for the ‘stress theory’. I’ve never had stress. I have a philosophy ‘You do the best you can and don’t give any thought to things you can’t do anything about’.
As far as I’m concerned stress is manufactured thing.
You have to realize – it’s a choice. You get up in the morning and you choose to be happy. You just choose it. Most people are about as happy as they make up their minds to be.
Well, here we’re – we’re intelligent people. Make up your mind to be happy!”

Ellsworth Wareham is a centenarian from Loma Linda, California, United States of America. Wareham retired as a cardiothoracic surgeon at the age of 74 but continued to associate himself with training residents at the Loma Linda University until the age of 95 during which time he drove 60 miles to assist in operations. Wareham was amongst the earliest practitioners of open heart surgery, soon after the first such procedure was performed. He is described as being able to move around his multi-storied house, walk without a cane, and maintain his garden.
Wareham considers himself to have adequate mental facilities. All this Wareham attributes to having adopted a vegan diet about 50 years ago. Wareham is a Seventh-day Adventist and a WWII veteran.

Loma Linda; Wareham's home town has been described as USA's only Blue Zone, an area where the longevity is appreciably higher than the national average and one of the four places in the world to have a substantial proportion of humans live past 100 years.
According to Dan Buettner whose book, "The Blue Zones: Lessons for Living Longer From the People Who've Lived the Longest," published by National Geographic discusses Wareham's longevity and good health, to adherence to percepts of the Adventist faith. The city has strict controls on the sale of alcohol, has a ban on smoking, and its largest supermarket doesn't sell meat.

photo source
Vegan since his 50s, Dr. Ellsworth Wareham (now 99+) is a famous cardiothoracic surgeon who retired at the age of 95. He believes his healthful lifestyle contributes to his longevity, and he points to Loma Linda's Adventist Health Studies as evidence.

Dr. Wareham managed his weight by eating fruits, vegetables, nuts, and then there's his philosophy of life.

"I'm 98 years of age and I practiced cardiothoracic surgery until I was 95. I first tried to be active, working around my yard, doing my pruning and my bushes on my own land so I tried to keep a little exercised doing that.

As far as my dietary program is concerned I happened to be a vegan. I've been a vegan for half of my life. I think that's the healthier form of nutrition.
I try to maintain calm approach to the problems of life, not worry and threat over problems that come along.
I get a good night sleep and if I feel like I take a nap during the day, so I really try to be as careful as I can, preserving the energy I have.

I quit work when I was 95 because of this I have attracted some publicity from the National Geographic. Incidentally the people I worked with, very much wanted me to continue but I felt I should have spent a little more time at home with my family. I could be working right now, I could do anything that I did then even if I'm 98 now. But I picked 95 as an arbitrary time when I would quit.

I've always been inclined to be a vegetarian. My folks were farmers and we had quite a bit of meat available but it never appealed to me to eat animal products. I never drink milk by the glass, I was naturally inclined towards the vegetable type of diet..."

Monday, March 02, 2015

mystique of black cats

In an ongoing series of watercolor paintings, Serbian artist Endre Penovác captures the mystique of black cats. - source

Born in 1956 in the small Serbian village of Tornjoš; now calls Bačka Topola his home.
He finished Academy of fine arts in Novi Sad.
He works as an independent artist.
He started to display in 1981, and since that time, he make group or independent exhibits in country and abroad (Croatia, Germany, France, Hungary, Bosnia). - source

Sunday, March 01, 2015

мир, помешанный на гиперреальности; «моральные люди — верующие люди»?/ colta, misc

Кирилл Кобрин:
2014 год открыл новую эру, эпоху показательного конвейерного обезглавливания. Хитроумные изверги, относительно недавно захватившие часть территории Сирии и Ирака, пустили в оборот жанр серийного видео, на котором они отрезают голову очередному западному заложнику. Видео можно было бы назвать постановочным, не будь на нем изображен чудовищный факт настоящего убийства. Расчет точный: западный человек у компьютера, который привык смотреть на ненастоящие ужасы в кино (значит, он видел на экране, и не раз, как человеку перепиливают горло), но почти никогда не сталкивался с крайней физической жестокостью в повседневной жизни, ужаснется, но смотреть все-таки будет. От чего ужаснется еще больше.

Уилл Селф (Will Self) в опубликованном в Guardian эссе (We Are Passive Consumers of the Pornography of Violence) заметил: страшные ролики IS есть, по сути реклама, с помощью которой исламисты заставляют Запад раскошелиться — в прямом и переносном смысле. Заложниками торгуют, это не секрет; даже если их обменивают не на деньги, а на исполнение вздорных требований, все равно это торговля. Однако главный товар в ассортименте IS — не жизни несчастных, попавшихся в их лапы, а страх публики. Исламисты пытаются материализовать метафору: не забудем, слово terror этимологически восходит к слову «ужас». Упыри хотят внушить ужас мирным людям, парализовать, сделать так, чтобы само название их банды внушало трепет. Потому они и сожгли заживо несчастного иорданца, да еще и в клетке. Символический капитал в современном мире гораздо важнее реального.

Многие, включая Уилла Селфа, считают, что перед нами явление, характерное именно для западной жизни. Дело не только в мастерском владении современной техникой — убийцы умеют снимать свои убийства, чтобы зрелище леденило кровь. Они знают, как монтировать, как и куда выкладывать онлайн, даже природные декорации и гардероб участников зловещего спектакля тщательно продуманы.

В Islamic State немало людей с западным бэкграундом [background; происхождение, биографические данные; связи, окружение (всё, что связано с жизнью человека) - Е.К.], туда едут свихнувшиеся на ненависти к жизни персонажи Достоевского, чтобы разыгрывать кровавый скандал с десятками (пока еще десятками) тысяч убитых и искалеченных. Точно такие же ехали и едут на Донбасс — в шайки фашизоидов, по недомыслию именуемых «сепаратистами» или «ополченцами».

Разговоры о «битве цивилизаций», «столкновении культур» и т.д. в таком случае бессмысленны. Вышеперечисленные персонажи находятся внутри одной «цивилизации», если мы разрешим себе использовать сомнительный термин. Мы — на Западе, только этот Запад сейчас везде — на Севере, Юге, Востоке и самóм Западе. Эпоха колониализма и деколонизации закончилась тем, что все стало метрополией и — в то же самое время — провинцией. Я не об уровне жизни или доступности благ: я об устройстве сознания людей. Перед нами мир, помешанный на гиперреальности, отчего утерявший всяческое представление о «просто реальности», реальности человеческих страданий, страхов, боли, радости, забывший о реальности здравого смысла.

Убийцы всех мастей пребывают в страстном стремлении прославиться и работают сегодня для тех, кто готов наблюдать их проделки на экране. До тех пор, конечно, наблюдать, пока сами зрители не окажутся со связанными руками, в оранжевой робе, с ножом у горла, на фоне бесконечно прекрасной пустыни. Возможность в любой момент поменяться местами с онлайн- и телеактерами определяет принадлежность большей части сегодняшнего населения Земли к тому, что очень неточно называют «западной цивилизацией». Это цивилизация потребителей, которых будоражит и пугает возможность быть потребленным.

Отрывки; источник

* * *
Как религия влияет на наш моральный выбор в фоновом режиме

Весной 2014 года Исследовательский центр Пью (Вашингтон, США) опубликовал результаты опроса 40 080 человек из 40 стран мира. Все они должны были ответить «да» или «нет» на вопрос «Нужно ли верить в Бога, чтобы быть нравственным человеком?». В таких разных странах, как США и Пакистан, под этим подписались больше половины опрошенных: в Пакистане — 98%, в США — 53%. Россия (38%) оказалась ровно посередине между США и атеистической Францией (15%). В Турции положительных ответов («да, нравственный человек обязательно верит в Бога») — целых 87%.

Для религиозного человека естественно думать, что все хорошие люди религиозны, а для атеиста — что хорошему человеку религия ни к чему.

При всем при этом социологи знают, что позицию «моральные люди — верующие люди» можно даже подкрепить цифрами. Это прежде всего касается благотворительности и волонтерства. Еще в 2006 году было сосчитано, что верующий американец делает в среднем в 3,5 раза больше, чем неверующий, пожертвований на нерелигиозные нужды (будь то спасение белых медведей или борьба с малярией в Африке). Еще американские верующие чаще помогают бездомным и чаще уступают места в метро незнакомцам.

[...] Говорить про присутствие сверхъестественного здесь и сейчас не обязательно — достаточно просто невзначай напомнить, что оно, сверхъестественное, существует. Этот метод воздействия называется «прайминг» (priming), классический пример — когда добровольцы после головоломки, где нужно составлять фразы со словами, напоминающими про старость («лекарства», «одинокий», «сентиментальный», «Флорида»), начинают чуть медленнее ходить и слегка подволакивают ноги. А после такого же упражнения со словами из смыслового поля религии («Бог», «священное», «божественное», «дух», «пророк») подопытные начинают вести себя более альтруистично в разных экономических играх. Результаты эксперимента были опубликованы в научном журнале Psychological Science под заголовком «Бог тебя видит» (God is watching you).

[...] вопрос про силу и глубину веры, которая делает возможным, скажем, оскорбление религиозных чувств, снимается сам собой. Бессмысленно требовать от верующего, пришедшего защищать свои оскорбленные чувства в суде, чтобы тот хотя бы прочел «Отче наш» наизусть в подтверждение того, что он на самом деле христианин. Чтобы в человеке проснулся самый консервативный взгляд на мораль, не нужно средневековой интенсивности религиозной жизни. Проводить дни и ночи в храме не обязательно — достаточно фонового упоминания церковных праздников по радио, календаря со святыми в переходе метро: эти несколько мелочей в режиме прайминга уже могут разбудить нетерпимость.

Отрывки; источник

На этой прекрасной планете я был разумным, сознательным существом, думающим животным/ Oliver Sacks (1933-2015)

Нейропсихолог Оливер Сакс; отрывки из книг и интервью

«Как дела?», «Как ты?» — это метафизические вопросы, бесконечно простые и столь же бесконечно сложные.

Животные тоже страдают различными расстройствами, но только у человека болезнь может превратиться в способ бытия.

[...] я обнаружил поразительный и редкий случай систематической утраты воспоминаний о недавних событиях. В течение нескольких секунд он забывал все услышанное и увиденное. «Этот человек, — говорится в моих записях, — заключен внутри единственного момента бытия; со всех сторон его окружает, как ров, некая лакуна забвения... Он являет собой существо без прошлого (и без будущего), увязшее в бесконечно изменчивом, бессмысленном моменте».

В своей замечательной летописи «Благая война» Стад Теркел приводит бесчисленные рассказы мужчин и женщин (прежде всего солдат), ощущавших вторую мировую войну как самое реальное и значительное время своей жизни, по сравнению с которым все позднейшие события казались им бледными и бессмысленными. Эти люди склонны постоянно возвращаться к войне и заново переживать ее сражения, фронтовое братство, интенсивность жизни и моральную ясность.

Пять органов чувств составляют основу мира, данного нам в ощущениях, и мы знаем и ценим каждый из них. Существуют, однако, и другие сенсорные механизмы — если угодно, шестые, тайные чувства, не менее важные для нормальной жизнедеятельности, но действующие автоматически, в обход сознания, и потому непонятые и непризнанные.

[...] часто возникавшее у меня ощущение, что афатикам невозможно лгать (его подтверждают и все работавшие с ними). Слова легко встают на службу лжи, но не понимающего их афатика [афазия — полная или частичная утрата способности устного речевого общения вследствие поражения головного мозга] они обмануть не могут, поскольку он с абсолютной точностью улавливает сопровождающее речь выражение — целостное, спонтанное, непроизвольное выражение, которое выдает говорящего.
Мы знаем об этой способности у собак и часто используем их как своеобразные детекторы лжи, вскрывая обман, злой умысел и нечистые намерения. Запутавшись в словах и не доверяя инстинкту, мы полагаемся на четвероногих друзей, ожидая, что они учуют, кому можно верить, а кому — нет. Афатики обладают теми же способностями, но на бесконечно более высоком, человеческом уровне. «Язык может лгать, — пишет Ницше, — но гримаса лица выдаст правду». Афатики исключительно восприимчивы к «гримасам лица», а также к любого рода фальши и разладу в поведении и жестах. Но даже если они ничего не видят, — как это происходит в случае наших слепых пациентов, — у них развивается абсолютный слух на всевозможные звуковые нюансы: тон, ритм, каденции и музыку речи, ее тончайшие модуляции и интонации, по которым можно определить степень искренности говорящего.

(на фото - Оливер Сакс, молодые годы)

[...] существуют и разновидности эпилепсии, которые приносят истинный покой и ощущение благополучия. Хорошее самочувствие может быть подлинным, даже если оно есть результат болезни.

[...] Любой из нас имеет свою историю, свое внутреннее повествование, непрерывность и смысл которого составляют основу нашей жизни. Можно утверждать, что мы постоянно выстраиваем и проживаем такой «нарратив», что личность есть не что иное как внутреннее повествование.
Желая узнать человека, мы интересуемся его жизнью вплоть до мельчайших подробностей, ибо любой индивидуум представляет собой биографию, своеобразный рассказ. Каждый из нас совпадает с единственным в своем роде сюжетом, непрерывно разворачивающимся в нас и посредством нас. Он состоит из наших впечатлений, чувств, мыслей, действий и (далеко не в последнюю очередь) наших собственных слов и рассказов. С точки зрения биологии и физиологии мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, но во времени — в непрерывном времени судьбы — каждый из нас уникален.
Чтобы оставаться собой, мы должны собой обладать, владеть историей своей жизни, помнить свою внутреннюю драму, свое повествование. Для сохранения личности человеку необходима непрерывность внутренней жизни.

Обоняние? — говорил он. — Да я никогда и не думал о нем. Никто ведь не думает. Но стоит его потерять — и будто слепнешь. Вкус жизни уходит. Мы редко задумываемся, как много во «вкусе» запаха. Человек чует других людей, чует книги, город, весну... Этот фон большей частью не осознается, но он совершенно необходим. Весь мой мир внезапно оскудел...

[...] Клара Парк не только описывает жизнь с дочерью (ставшей к настоящему времени художницей), но и приводит удивительные и почти неизвестные результаты японских ученых Мориcимы и Моцуги, которые добились значительных успехов, помогая талантливым, но почти не поддающимся обучению детям-аутистам профессионально работать в области изобразительных искусств. Мориcима использует особые техники обучения («структурную тренировку навыков»), основанные на классической японской традиции отношений мастера и подмастерья; он также поощряет использование рисунка в качестве средства общения. Но такая формальная подготовка, несмотря на всю ее важность, недостаточна. Требуется более тесный, эмоциональный контакт. Последнюю часть своей книги я хотел бы закончить словами, завершающими обзор Клары Парк:
"Секрет успеха, скорее всего, не в этом. Он — в самоотверженности Моцуги, поселившего одаренного ребенка-аутиста у себя дома. Моцуги пишет: «Талант Янамуры удалось развить благодаря приобщению к его душе. Учитель должен любить бесхитростную красоту «простого» существа, уметь погружаться в чистый мир наивного сознания»".

(Оливер Сакс, молодые годы)

Я и сам не умею различать лица (моя прозопагнозия — генетического характера). Вероятно, это и сделало меня довольно наблюдательным. У меня, например, отлично развито обоняние, и, хоть это и может показаться странным, я хорошо различаю людей по запаху.

Знаменитая приматолог Джейн Гудолл, также страдающая прозопагнозией, зачастую не узнает людей, но с легкостью различает горилл, за которыми наблюдает, поскольку их морды в течение жизни меняются гораздо меньше, чем человеческие лица.

15% слепых людей испытывают визуальные галлюцинации: когда мозг не получает обычной стимуляции, но остается активным, он визуализирует образы из прошлого и воображаемого настоящего. Если у тебя нет внешнего видения, ты получаешь видение внутреннее. Естественно, это касается людей с приобретенной, а не врожденной слепотой.

...на фотографиях я вообще не могу узнать ни себя, ни своих родственников. Я как-то написал книгу о своем любимом дяде и поместил на суперобложку его фотографию. Когда кузены ее увидели, они написали мне: «Но это же не наш папа!» Оказалось, это совершенно другой мой родственник. Пришлось допечатывать суперобложку. Я никогда не был женат, у меня нет детей, так что у меня нет никаких проблем с их распознаванием. Мои родители давно умерли, и сейчас я не смог бы узнать собственную мать.

Передо мной лежит письмо, которое я написал пациентке в 1995 году. Это был очень интересный случай: женщина, практически полностью утратившая зрение, «видела» нотные композиции и детально, в красках, их описывала. Я написал ей, что данный случай представляется мне крайне интересным и, может быть, впоследствии я опишу ее «видения». Это было в сентябре 1995 года; сейчас, в ноябре 2010-го, я подумываю о том, чтобы написать о женщине с «музыкальными глазами». Такой временной промежуток обычен: у меня не было желания переносить истории пациентов на бумагу моментально, мне нужно долго думать о них.

Пять лет назад [в 2005] мне поставили диагноз ретинобластома [злокачественная опухоль сетчатки]. После курсов радиологической и лазерной терапии я, как и положено, надеюсь, что опухоль полностью разрушена. Вместе с ней разрушена и сетчатка одного глаза. Но у меня пока есть другой глаз. Мне очень жаль в этом признаваться, но мое самое большое желание — чтобы опухоль не метастазировала. Пока все в порядке — я потерял глаз, но все остальное — при мне.
Последние пять лет я живу тройной жизнью: с одной стороны, я — доктор, пытающийся помочь пациентам. С другой, я — пациент, нуждающийся в помощи врача. С третьей, я — писатель. Причем пишу я не только о своих пациентах. Например, я написал книгу о Мексике, очень яркой, красочной стране, которая, по понятным причинам, просто не могла мне не понравиться.

Доктору и самому полезно побыть пациентом — он больше поймет про больных.
я никогда не ходил к нейропсихологу, но уже 45 лет посещаю одного и того же психиатра. Моя прозопагнозия здесь совершенно ни при чем: у меня иногда случаются приступы немотивированной тревоги, и одолевает бессонница. Обычные вещи.

[...] недавно я посетил даму из Бронкса, у которой амузия [утрата способности распознавать музыкальные тоны]. Это милейшая, интеллигентная женщина, в прошлом школьная учительница. С раннего детства она неспособна распознать на слух ни одно музыкальное произведение и, собственно, услышать в нем музыку. Она пояснила так: «Хотите знать, что чувствую я, когда играет музыка? Ступайте на кухню и бросайте кастрюли и сковородки. Вот это я и слышу». У нее от сердца отлегло, когда она выяснила, что так называемая наследственная амузия имеет четкое неврологическое основание. Дело не в ней одной – у других людей тоже встречается это нарушение, хотя оно довольно редкое. В прошлом моя пациентка часто ходила с мужем на концерты. Теперь она сокрушается, что ей не поставили диагноз еще 70 лет назад — тогда бы ей не пришлось всю жизнь притворяться, скрывать раздражение или даже муки при первых звуках оркестра.

У человека существует теснейшая взаимосвязь между музыкой, воображаемой или реальной, и понятием движения. Нельзя слушать или представлять музыку, не испытывая при этом моторного возбуждения. Даже если вы сами неподвижны, двигательный отдел коры вашего мозга все равно действует.
...внук композитора Эрнста Тоха рассказывал мне, что его дед мог услышать последовательность из сотни чисел и немедленно безошибочно повторить их, потому что они цифры превращались в его голове в готовую мелодию.

Еще 40 лет назад я был поражен целительным воздействием музыки на больных паркинсонизмом, афазией, старческим слабоумием. При Альцгеймере знакомая пациенту музыка способна вернуть ему память о прожитом с такой интенсивностью, с какой не сравнится ни один из известных медицине методов. Людям с последствиями энцефалита, которые были фактически парализованы, музыка возвращала способность танцевать. Больные афазией, которые не в состоянии произнести ни слова, могут петь, и поэтому, сталкиваясь с такими пациентами, я сразу же предлагаю им исполнить что-нибудь вроде Happy Birthday.

У одного моего пациента музыка вызывает эпилептические припадки, и поэтому по Нью-Йорку он ходит, заткнув уши ватой — в городе ему находиться просто опасно.

В пять лет я мог бы сказать: «Больше всего на свете я люблю копченую лососину и Баха». Сейчас, спустя 70 лет, я могу это повторить.

Я чувствую себя везунчиком. Мне почти 80 лет, и я в хорошей форме, особенно когда удается поплавать. Я немного прихрамываю на суше, но в воде чувствую себя прекрасно. Это верно, у меня работает только один глаз, второй требует операции. Но я справляюсь.
Подозреваю, что многие просто не обращают внимания на свои неврологические проблемы. Думаю, я отличаюсь от остальных только тем, что уделяю внимание подобным вещам.

...представьте себе нейропсихолога, который открыто признается в том, что несколько лет подряд активно экспериментировал с разнообразными галлюциногенами — от ЛСД и мескалина до морфина и хлорала. Как правило, перед публикацией я всегда отдаю рукопись очередной книги в журнал The New Yorker, разрешая им напечатать любой фрагмент на их усмотрение. Я сказал: «Печатайте все, что угодно, кроме шестой главы». Естественно, именно ее они и выбрали. Некоторое время я протестовал, пытаясь объяснить редактору, что разразится скандал и от меня обязательно отвернутся пациенты. На что он ответил вполне здраво: «Оливер, никакого скандала не случится. Наоборот, люди будут тебе больше доверять, поскольку о галлюцинациях может хорошо рассказать только тот, кто сам их пережил».

Я испытал свои галлюцинации в полной мере — оставаясь, как мне кажется, хорошим наблюдателем. К тому же я употреблял галлюциногены почти 50 лет назад, с 1963 по 1967 год, и к своим прошлым наркотическим видениям отношусь, скажем так, отстраненно. В те четыре года экспериментов я установил для себя одно строгое правило: галлюцинировать по выходным, а в понедельник идти на работу. И мне кажется, с понедельника по пятницу я вполне профессионально исполнял свои обязанности. Лично я предпочитал мескалин, а не ЛСД — как мне представлялось, он меньше разрушает психику и более красочен. Самым страшным наркотиком стала для меня белладонна: я помню, как съел несколько таблеток и поначалу не почувствовал ничего, кроме сухости во рту. Через час ко мне зашли друзья, я пошел на кухню готовить яичницу, а когда вернулся в гостиную, там было совершенно пусто. На самом деле, ко мне никто не приходил. В другой раз я мило болтал с пауком, и это не казалось мне сколько-нибудь странным.
Жалею ли я о том, что перестал употреблять наркотики? О таких вещах всегда жалеют, но с течением времени я научился получать удовольствие не от сильнодействующих веществ, а от работы и литературы.

Лев Толстой признавался, что в каждой своей книге он рассказывал о себе. Я в этом смысле на него похож: в предисловии к своей первой книге, «Мигрени», я написал, что «здесь встречаются биология и биография». Правда, я рассказываю о себе не в каждой главе, а только в одной — иначе было бы скучно. Остальное место посвящено пациентам.

Мне не очень удобно говорить о религии, поскольку мои формальные отношения с Богом закончились, когда я был маленьким. Мне было 6 лет, и я пошел в новую школу. Я был ребенком ранимым и разочарованным. В какой-то момент я решил провести эксперимент — посадил в горшке на заднем школьном дворе две редиски и сказал: «Бог, если ты существуешь, пусть вырастут два непохожих друг на друга пучка редиски. У тебя есть ровно месяц». Через месяц выросли два одинаковых пучка.
Сейчас мне 80 лет, и я стал терпимее.

«Я давно мечтал увидеть “настоящий” индиго и думал, что наркотики могут мне в этом помочь. В одну солнечную субботу 1964 года я приготовил фармакологическую стартовую площадку из амфетамина (для общего возбуждения), ЛСД (для галлюциногенного эффекта) и щепотки травы (добавить чуть-чуть бреда). Через 20 минут я посмотрел на белую стену и сказал: “Хочу увидеть индиго. Сейчас!”
И тут же, как будто нанесенное огромной кисточкой, передо мной появилось гигантское дрожащее пятно чистейшего индиго. Светящееся, загадочное, оно наполнило меня восторгом. Оно было цвета неба, цвета — думал я, — которого всю жизнь добивался Джотто, но так и не преуспел. Возможно потому, что небесный цвет не увидишь на Земле. Такого цвета должно было быть палеозойское море, изначальный океан».

18 августа 2014:
Одним из самых захватывающих переживаний в моей жизни была работа с Робином Уильямсом во время съемок фильма по моей книге «Пробуждения» в 1989 году. Пациенты, чей опыт я подробно излагал в книге (некоторые из них в ту пору были еще живы) — тоже очень полюбили Робина.
На протяжении последующих 25 лет мы с Робином стали большими друзьями. Со временем я всё сильнее оценил (наравне с искрометностью его остроумия и внезапными взрывными импровизациями) его начитанность, высокий интеллект и человечное участие.
Мы болтали о неврологии, биологии, литературе, истории, биографиях — он был поразительно сведущ практически во всем на свете. Это был совсем другой Робин — смягченный, проницательный, не театральный, не «на сцене». Вдобавок ко всем его талантам, Робин был самым добрым и щедрым из людей.

19 февраля 2015 года:
Несколько недель назад я узнал, что у меня множественные метастазы в печени. Девять лет назад у меня обнаружилась редкая опухоль глаза, глазная меланома. Курсы радиологической и лазерной терапии по удалению опухоли в итоге сделали меня слепым на этот глаз. Лишь в редких случаях подобные опухоли дают метастазы. Я оказался в числе этих двух злополучных процентов.
Сейчас зависит от меня, как прожить оставшиеся месяцы. Я должен прожить их максимально ярко, интенсивно и продуктивно. Я хочу и надеюсь в оставшееся мне время упрочить мои дружеские связи, сказать «прощай» всем, кого люблю; больше писать, путешествовать, если будут силы; достичь новых уровней понимания и проникновения в суть вещей.
Для чего-то несущественного времени нет. Я должен сфокусироваться на себе, на моей работе и моих друзьях. Я больше не буду каждый вечер смотреть «Новости часа». Я больше не стану обращать ни малейшего внимания на политику или споры о глобальном потеплении.

Когда люди умирают, их невозможно заменить или заместить. Они оставляют дыры, которые нельзя заполнить, потому что это жребий — генетический и относящийся к нервной системе — каждого человека: быть уникальной личностью, искать свой собственный путь, жить своей собственной жизнью, умирать своей собственной смертью.

Я не могу притворяться, что во мне нет страха. Но господствующее во мне чувство – благодарность. Я любил и был любим; мне многое давалось, и я что-то отдавал взамен; я читал, путешествовал, думал, писал. У меня были взаимоотношения с этим миром, особое взаимодействие писателя и читателей.

Оливер Сакс - в цитатнике;
в моих переводах;
отрывки из книги «Пробуждения»;
об одноименном фильме-экранизации.

UPD: 31 августа 2015 года - источник
Оливер Сакс умер рано утром в воскресенье, 30 августа 2015 года, в своем доме в Гринич-виллидж, Нью-Йорк, окруженный близкими друзьями и родственниками. Ему было 82 года.
Свои последние дни он посвящал любимым занятиям: играл на пианино, переписывался с друзьями, плавал, лакомился копченым лососем, а также завершал работу над несколькими статьями. Он уходил с чувством благодарности – за хорошо прожитую жизнь, за честь и счастье работать с пациентами в различных клиниках и заведениях.

Доктор Сакс до самых последних дней писал. 14 августа в издании Нью-Йорк Таймс было опубликовано его эссе «Шабат» (“Sabbath”).

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...