Saturday, February 28, 2015

хаос ненависти/ Nemtsov killing

Via Nyuta Federmesser:
Борис Ефимович Немцов
Я проспала, я узнала только пару часов назад. Я думаю про его маму и детей...
Напротив Кремля убит опозиционный, сильный, красивый, честный, смелый политик, хулиган и бабник, реформатор и свободолюб. И причина не важна.
На самом деле убит очередной ненужный стране человек, один из нас, любой из нас, каждый из нас.
Это убийство — очередное доказательство того, что в нашей стране не нужны люди, которые надеются что-то изменить, которые привлекают внимание, которые торчат, как дядя Степа, над толпой.

Это убийство — очередное доказательство того, что нашей стране люди не нужны вообще — нужны онкобольные, которые прыгают из окон, не нужны солдаты, гибнущие под Донецком, не нужны старики, которых лишают третьего памперса, не нужны сироты, которые теперь будут умирают в наших сиротских домах, не нужны беженцы с Украины, не нужны пациенты, которым требуются для лечения импортные препараты, не нужны аутисты и дети с синдромом Дауна, которых так легко и весело можно переделать в «майдаунов», не нужны инвалиды вообще, не нужна пятая колонна, не нужны мы с вами.

[...] когда уходят люди, которые хотят изменить мир к лучшему, такие как Сахаров, Новодворская, Немцов, Ольга Алексеева, Политковская, Гайдар, Миллионщикова, Чаликова и многие многие другие — то их силы и энергия по частичке передаются сотням и тысячам их последователей и друзей, распределяются по чуть-чуть между нами. Эти смерти делают нас сильнее и честнее.

upd: 3 марта. Мать Немцова на церемонии похорон сына

*
Больше никаких контролируемых процессов нет. Не только в ДНР, где уже приходилось несколько раз менять выходивших из под контроля «стрелковых», но и на улицах собственного города. Есть хаос ненависти. Ненависти, которую разжигают каждый день федеральные СМИ, ненависти, которая казалась такой прекрасной находкой разобщения.

Давайте просто не забудем всех тех «лучших учеников», которые внедряли эту злобу. Но не забудем не ради того, чтобы пустить им свои пули в спину, а чтобы не стать такими же...

Вот я сегодня прочитала заголовок Lifenews о том, что Немцова убили, мстя за чей-то там аборт, и сразу почувствовала этот прилив ярости. А потом подумала о том, что пустить в себя эту ярость — это и есть их главная победа.
via Ксения Собчак

*
Люди несут цветы к месту, где 27 февраля был убит Борис Немцов. - esquire

*
Скрипач и дирижер Гидон Кремер выступил с заявлением в связи с убийством Бориса Немцова. COLTA.RU приводит текст заявления полностью:

В эти трагические часы никому нельзя оставаться равнодушным, как и нельзя просто «отмолчаться».
Совесть каждого честного человека, который любит Россию и свободу, обязана откликнуться на факт очевидного преступления.
В трагике произошедших событий есть своя последовательность.
Гибель оппозиционера никак нельзя назвать «случайной» или (просто) «провокацией».
Явно заказное убийство уважаемого политика Бориса Немцова есть некий результат. Кульминация атмосферы [в обществе].
В обществе, которое целенаправленно лишается «воздуха», в котором нагнетается чувство страха и квасного патриотизма, положительные намерения и чаяния зашли в тупик.
Право каждого — как в любом цивилизационном процессе — иметь свое мнение или позицию.
Однозначно лишь то, что страна, в которой для большинства людей политические убийства — доказанные или недоказанные, фактические или символические, — как и ложь, становятся «языком будней», находится на грани моральной пропасти и не может (несмотря на отстаивание своего исторического величия) вызывать уважения.
Но страна не состоит из одного человека или его Правителя.
КАЖДЫЙ есть гражданин своего отечества и КАЖДЫЙ в ответе за то, что с его отечеством происходит.
Вот он — ответ до боли знакомый нам всем вопрос: «А что делать?»
Посмотрите — вместо «зомбоящика» — на самих себя и поступайте согласно своей СОВЕСТИ. Не играйте с ней в прятки. Не отупляйте себя тем, что для нее не осталось места или роли.
Нет ценности выше ценности ЖИЗНИ. За гибель Бориса Немцова ответственны не только нанятые преступники. Его судьба ложится тенью на всех, кто не сумел его защитить.

Гидон Кремер, музыкант

*
«Я бы даже не гадала: хохлы убили. Ну, которые нацики», — пишет дама, тончайший ценитель русского и советского искусства, лучший среди знакомых мне людей специалист по нему. «Какой подарок завявшим было либерастам!», — восклицает ученый, лет 20 назад переселившийся в США и успевший даже выплатить кредит за дом с участком.
[...] Это не массы, а русская элита. Это срез современной русской культуры, самой ее верхушки. Ниже еще хуже.
Всеобщая готовность порадоваться убийству политического оппонента — важнейшая черта для характеристики не просто путинского большинства, а российского социума в целом.

Провластные публицисты в один голос твердят, что Немцов был совершенно незначительной фигурой и не представлял угрозы для режима. Да, в России политический вес Немцова был небольшим. Однако мироздание не заканчивается на границах России, как считает по-видимому большинство ее граждан. Немцов, как и убитая до него Политковская, был едва ли не самым цитируемым на Западе критиком Путина, а Путин, как давно известно, крайне болезненно реагирует на непочтительное к себе отношение. Отсылки к Немцову в ведущих мировых СМИ должны были регулярно встречаться Путину в подготавливаемых для него обзорах. Более того, Немцов был главным критиком любимейшего детища Путина – сочинской олимпиады. Его доклад (в соавторстве с Л.Мартынюком) «Зимняя Олимпиада в субтропиках» лег в основу многочисленных статей ведущих мировых СМИ.

Говорить, что убийством Немцова хотели подставить Путина, глупо: как еще можно подставить правителя, который только что сам, по собственному почину оттяпал у соседа территорию размером с Бельгию? С самого начала крымского кризиса Запад только и делал, что пытался закрыть глаза на путинские безобразия.

Рассматривать убийство Немцова как средство мобилизации оппозиционных сил еще глупее: всем известно, что российская либеральная оппозиция малочисленна и не способна не только на восстание против режима, но и на одномоментный успех в случае уличного столкновения с непомерно разросшимся путинским большинством.

Понятно, что Немцова убила либо сама власть, либо ее сторонники, доля которых в населении страны уже приближается к девяноста процентам, а если учесть критикующих Путина за недостаточную жесткость, то и к ста. Плохо скрываемая, а то и вовсе не скрываемая радость в стане «патриотов» — тому лишнее свидетельство. Однако российская оппозиция совершенно напрасно посчитала именно себя адресатом этого акта устрашения. Кремль совершенно не боится внутреннюю оппозицию, он оппонирует не ей, а Западу. Официальный российский тезис о никчемности Немцова как политика вовсе не случаен. Кремль прекрасно понимает, что авторитет Немцова на Западе гораздо выше, чем в России.

Убийство Немцова — такой же сигнал США, как и «закон Димы Яковлева», замышлявшийся, разумеется, не против детей (кто о них вообще думал), а для того, чтобы побольнее уязвить Америку, с ее возведенной в культ любовью к обездоленным и особенно к маленьким инвалидам. Отправка такого сигнала очень важна сейчас для Кремля.

Блеф надо подкреплять повышением ставок, и не одними только полетами бомбардировщиков по периметру чужих границ, а такими действиями, после которых противник скажет: «этот отморозок пойдет на все» и выйдет из игры.

В стране, где большинство верит в существование «всемирного заговора» и «врагов народа», всегда найдется и кого убить, и кому.

Отрывки; источник, via Maria Stepanova

Maria Stepanova - comment: я не искала специально цитат в жанре "круто, что убили", но видела их — и слишком много. на мой взгляд, этот фон не нужно специально укрупнять, он и так заметен.

Friday, February 27, 2015

Stereoscope Ukraine: как закончить войну? - colta.ru

Что думают в Украине о том, что происходит со страной сегодня? Один раз в неделю пять украинских авторов отвечают на вопросы художника и журналиста Евгении Белорусец.

Stereoscope Ukraine — Украина. Пять голосов

Евгения Белорусец:
Украина на протяжении последнего года порой казалась онемевшей страной — так мало считались с ее реальностью те или иные участники многократных переговоров о мире. Действительно ли международные коммуникации не работают, если после соглашений в Минске война продолжилась?
Взрывы, подобные случившемуся в Харькове, становятся повседневностью мирных городов Украины — и это ставит под угрозу нашу защищенность, демократическое будущее нашего общества. Что необходимо предпринять для того, чтобы наступил мир? Санкции, поставки оружия или дипломатия, совет Украине «отказаться от Донбасса» — что приведет к тому, что война на Восточной Украине наконец закончится?

Вопрос второй. Как закончить войну на Восточной Украине?

Олена Степова:
Я и тысячи моих земляков — вынужденные переселенцы. Мы бежим от войны по своей земле. Но куда мы бежим? Где она, граница войны?
Моя подруга уехала из Донецка в Мариуполь, потеряв имущество и поседев в тридцать шесть лет. Только начала приходить в себя — и обстрел.
Они бежали босиком по осколкам стекла, скользя на крови убитых и неся на себе ребенка. Им повезло. Снаряд попал в соседний автомобиль.
А весь мир в этот момент обсуждал минские договоренности, гордясь достигнутым «перемирием».
Почему боль Украины не слышит мировое сообщество и не боится повторить нашу судьбу?
С самого начала войны был навязан термин АТО — антитеррористическая операция, проводимая СБУ против кучки местных террористов. А у «местных» террористов были российская прописка, российское оружие, и они не знали, где находятся местные шахты.
Внешний агрессор (Россия) заинтересованными в войне лицами был заменен на внутреннего — жителей Донбасса.
Сегодня нужно отдать Донбасс, завтра Харьков, послезавтра — Киев и Львов.
Конфликт не решит дипломатия, вооружение или «миротворцы».
Конфликт решит полная блокада России. Интересно, а счета Путина или депутатов Госдумы, поддерживающих уничтожение Украины, арестованы в Европе?

Иван Яковина:
Украина может победить в войне в Донбассе только в одном случае — если для своего спасения решится на нестандартные, асимметричные шаги. Киев должен смириться с реальностью, поняв, что полной блокады России, как о том мечтает Олена Степова, не будет. Даже Украина не готова пойти на разрыв связей с РФ, поэтому верх наглости — требовать этого от Европы и остального мира.
Сейчас это просто невозможно. Но возможно другое: Киев должен сломать правила военно-политической игры, навязанной Владимиром Путиным, чтобы заставить российского президента на ходу менять свои планы и совершать ошибки.
Этой цели могла бы послужить угроза Киева провести одностороннее размежевание с Донбассом по примеру ухода Израиля из сектора Газа в 2005 году. Восток Украины интересует Москву лишь в качестве рычага давления на Киев изнутри Украины, самостоятельной ценности у него нет.
Отказ Киева от Донбасса сделал бы невозможной реализацию стратегической цели Кремля — создания на месте современной Украины конфедерации, восточной частью которой будет управлять Москва, а содержать этот регион — Киев.
Более того, поскольку самостоятельно Донбасс нежизнеспособен, именно России пришлось бы оплачивать его восстановление и текущие расходы в случае размежевания с Украиной. Подобные затраты никак Москва не планирует и брать на себя не желает.
Таким образом, даже угроза Киева объявить об отказе от Донбасса вызвала бы большое смятение в Кремле, где просто не знали бы, как реагировать на такой поворот событий.
Российская пропаганда утверждает, что Восток Украины сражается «за свободу». Предоставление сепаратистам этой «свободы» теоретически должно бы привести к завершению войны, если только за ней нет другого смысла — например, установления российского контроля над Киевом.
Угроза размежевания вынудит Владимира Путина пойти на прямые переговоры с Украиной, поскольку ее реализация полностью разрушила бы именно его планы, а вовсе не планы лидеров сепаратистов.

Борис Херсонский:
Радикальная уступка, предлагаемая Иваном, — отказ от Донбасса — не решит проблему. Прежде всего — там живут люди, идентифицирующие себя с Украиной. И, к слову, никогда укрепление позиций противника не останавливало его.
В день, когда я писал этот текст, в Одессе хоронили двух погибших бойцов батальона «Азов».
На теле одного из них — следы пыток. Его хотели хоронить в закрытом гробу. Мать сказала — откройте. Пусть все видят.
На фоне ежедневных смертей, на фоне циничного поведения России, решившей «все отрицать», пассивность нашего руководства и, что греха таить, — медлительность и нерешительность наших несостоявшихся (?) союзников выглядят недостойно.
Единственное, что позволяет их понять, — никто не хочет большой войны. Кроме одной могущественной страны. Кроме страны-агрессора. Кроме России. Сегодня в этой стране власть фактически сосредоточена в руках одного человека. В его распоряжении — армия, оснащенная современным оружием. У него — ядерный чемоданчик.
Владимир Путин — действительно пугающая фигура. История красноречиво говорит о том, что бывает, когда огромная власть сосредотачивается в руках диктатора. И еще — история говорит, что путем «умиротворения» агрессора нельзя предотвратить войну. Ее можно отодвинуть, отложить на потом.
Сегодня Украина лежит на алтаре очередного Молоха. И, увы, многим эта жертва кажется допустимой. Многим кажется, что, поглотив территорию Крыма и Донбасса, Молох остановится...
Украина — не единственная постсоветская страна, в которой проживает русское и русскоговорящее население. После грузинской войны мы задавали себе вопрос — кто следующий? Следующей оказалась Украина.
Но вопрос остался — кто следующий?

Олександра Дворецкая:
Для того чтобы конфликт в Донбассе закончился и наступил мир, Россия должна прекратить свое существование. По крайней мере, в том виде, в котором она существует сегодня, — большая бедная империя.
Поставки оружия не приближают мир, меняя только динамику конфликта на Востоке Украины. Россия, как и прежде, воюет количеством: население в России большое, а людей, жизни которых ценят, у политической элиты нет. Военное превосходство перед армиями мира — мыльный пузырь, но условный «Запад» научился ценить спокойствие за последние 70 лет и не спешит от него отказываться.
Варианты дипломатических переговоров при условии отсутствия изменений в самой России возможны, но при этом в Донбассе постоянно будет поддерживаться напряжение. На украинофобию, теракты и политические преследования денег в России будет хватать.
Если и можно допустить мысль о том, чтобы отказаться от Донбасса-территории, то нельзя отказаться от Донбасса-людей. России (читай — Путину) не нужен Донбасс с разрушенными инфраструктурой, предприятиями и депрессивным населением, у нее хватает своих таких и территорий, и населения. Понятно, что целью российской политики является создание постоянных проблем для Украины, для ее власти, для ее внешнеполитического курса. Если вспомнить обо всем развитии конфликта, можно понять, что откупиться от этой войны, «отдав» Донбасс, не получится, проблемы дальше будут распространяться на Харьков, Одессу, Николаев.
Мир, к сожалению, возможен в том случае, когда внутренние проблемы в России — изоляция, экономические проблемы из-за санкций, падение уровня жизни и недовольство прогрессивного населения растущими политическими репрессиями — развалят страну, что заставит не просто Путина уйти с поста главы государства, а изменить подходы к системе управления. К этому времени политической элите должно быть слишком дорого и неудобно думать об Украине.

Роман Дубасевич:
Одна моя знакомая взволнованно спрашивала меня о событиях в Одессе, которые также вспоминает Борис Херсонский: «Сколько за всем этим можно наблюдать? Почему Европа молчит о нарушениях перемирия? Как достучаться до европейцев?»
Между тем в позапрошлую субботу я стал свидетелем того, как в Германии отмечали 70-ю годовщину бомбардировки Дрездена. Почти каждая телевизионная дискуссия заканчивалась упоминанием того, что в двух часах перелета подобный кошмар переживают соседи-европейцы, немцы впервые произносили слово «Дебальцево»...
Я понял, что немцы наконец поняли ужас происходящего в Украине. Этого пришлось ждать почти год.
Теперь слово за политиками. Мировое сообщество должно ужесточить контроль над соблюдением перемирия и подумать о введении миротворческого контингента. В то же время не менее важно отговорить украинское руководство от безумной идеи «обломать России зубы» и обороняться «до последнего патрона».
Самым сильным оружием Украины является то, как она сможет в этих сложных обстоятельствах позаботиться о своих гражданах независимо от их местонахождения — на материковой части или под контролем сепаратистов.
Несмотря на то что сюжет об изуродованных солдатах транслировало несколько каналов, я не в силах был его смотреть. Не в последнюю очередь потому, что его ужасы просто парализуют мой ум, оставляя в нем место лишь для одного — отчаяния, мести или ожесточенного сопротивления. В этом смысле сдача Дебальцево — не предательство, как об этом кричат горячие батальонные головы, а, возможно, единственный правильный шаг. Начало трудного и непопулярного пути, который мы сможем пройти только вместе с мировым сообществом.

источник

*
UPD, источник:
Иван Яковина:
Я чувствую, что линия фронта, линия разрушения и смерти, прочерченная и через мое сознание, причиняет постоянную тупую боль. Единственным избавлением от этой боли было бы прекращение войны, которое, в свою очередь, возможно только при условии отстранения от власти вдохновителя и главного ее спонсора — Владимира Путина. Боюсь, что для этого человека у меня не осталось ни добрых слов, ни объективности. С моей, сугубо личной, точки зрения, он и есть война, которую необходимо срочно прекратить, устранив саму причину нарастающей боли.

Борис Херсонский:
Главные перемены — внутренние, они создают некий фон бессмысленности и опустошенности, в дни войны все, что ты делаешь, кажется мелким и ненужным ни твоей стране, ни твоим друзьям, ни тебе самому. Иногда кажется, что тобой движет иллюзия или инерция (что почти одно и то же) мирной, осмысленной жизни. И еще — понимаешь, что оставаться самим собой — единственная возможная форма сопротивления.

Олена Степова:
Прожив год войны, я стала похожа на выгоревшую Донецкую степь. Мои мысли, как остовы сломленных веток, устало смотрят в задымленное небо.
Черные воронки, окопы, сгоревшая техника, предательство, боль, страх и желание выжить — это наши со степью шрамы.
До войны я жила в Луганской области, и война украла у меня дом, работу, кардинально изменила планы и мой характер. В какой-то момент страха и отчаяния под канонаду русских «Градов» умерла Елена Степанец и родилась Олена Степова.
Мое рождение было связано с желанием защитить свой край от яда русского шовинизма, шепчущего на ухо Украины «убей его, убей», внушающего ненависть к жителям Донбасса. Каждая информационная волна «все жители Донбасса — предатели, воюющие на стороне ДНР-ЛНР» отводила взгляд Европы и Украины от настоящих оккупантов.

Роман Дубасевич:
С начала Майдана я, как и многие мои соотечественники, сделался зависимым от новостей. При этом мое внутреннее напряжение росло вместе с расстоянием от места событий.
...Одним из самых ярких переживаний этого времени был концерт музыки Джорджа Гершвина во Львовской филармонии за три дня до кровавого расстрела Майдана. Попал я туда со своим другом-швейцарцем, который в разгар концерта шепнул: «Мне кажется, что эта музыка настолько прекрасна, что сметет любое насилие». И хотя конферансье деликатно опустила факт еврейского происхождения композитора, говоря что-то туманное о мотивах из американского фольклора, в тот миг у меня родилась надежда, что переполненный львовский зал на Гершвине рано или поздно поможет Украине преодолеть ад кровопролития. И даже последующая вспышка насилия и война не сумели ее поколебать.

Saturday, February 21, 2015

спасайся, кто может/ sand storm in Dubai

Второй день подряд Дубай накрыт песчаной бурей. Температура +31+33 Цельсия. Пустыня во всей нерукотворной красе.




Friday, February 20, 2015

Отсутствие права на трагедию (и счастье выйти вон) / title to tragedy

В недавно переизданной книге воспоминаний композитора Николая Каретникова есть смешной эпизод. Там таких много, кое-что я помню наизусть со своих шестнадцати лет — с 1988 года, когда эти маленькие рассказы впервые напечатал журнал «Огонек», каким мы его знали: журналистские расследования чередовались там со стихами, и читателей это не смущало и даже воодушевляло. Эта история мне вспоминается чаще других, но используется, как бы это назвать, нецелевым, не вполне предусмотренным образом.

Молодой композитор приходит с партитурой своей симфонии к знаменитому дирижеру — народному артисту, орденоносцу, лауреату всех советских премий. Речь идет о том, что эту музыку можно бы исполнить. Ставится запись, дирижер слушает.
«Затем раздался голос:
— Тебе сколько лет?
— Двадцать шесть, Александр Васильевич.
Пауза.
— Ты комсомолец?
— Да, я комсорг Московского союза композиторов.
Пауза.
— У тебя родители живы?
— Слава богу, Александр Васильевич, живы.
Без паузы:
— У тебя, говорят, жена красивая?
— Это правда, очень.
Пауза.
— Ты здоров?
— Бог миловал, вроде здоров.
Пауза.
Высоким и напряженным голосом:
— Ты сыт, обут, одет?
— Да все вроде бы в порядке, Александр Васильевич.
Почти кричит:
— Так какого же черта ты хоронишь?!
Тягостная пауза.
Все было ясно. Я молча собрал пленку и партитуру и направился к двери. Но, чувствуя, что не могу оставить поле боя, вовсе не попытавшись хоть как-то пискнуть, все же задержался в дверях и вопросил:
— А «право на трагедию»?
— Нет у тебя такого права! Пошел вон!!

И сам диалог, и фраза, которой он завершается, всегда действовали на меня отрезвляюще. Она, как мы видим, применима почти к любой ситуации и моментально — бац! — ставит нас на место, где минимальная доза повседневного благополучия может и должна расцениваться как тревожащая случайность. Эта фраза, как спасательный буек, всплывает в уме всякий раз, как я собираюсь приподнять градус природного пафоса, и без того порой изрядно завышенный. Отсутствие права на трагедию (и счастье выйти вон) — что-то вроде корсета, позволяющего держаться прямо в обстоятельствах, заставляющих пригнуться (или эффектно сломаться пополам). Короче, это очень полезная фраза из тех, что постоянно звучат в голове — там ей и следует оставаться.

отрывок; источник

Thursday, February 19, 2015

How Ukraine could resist hateful Russian propaganda

There is more than a bit of schizophrenia here. The Russian media are at pains to blame the United States, and President Barack Obama personally, both for the bloody conflict in eastern Ukraine and for privations Russians are starting to suffer as their economy collapses. But it is also clear that the Vladimir Putin regime is bent on turning Ukrainians into scapegoats, or some kind of modern-day Jews. It is busy fomenting hatred for a people with very close religious, historical and cultural ties to Russians and for a country to whose capital Russia traces its own origins. Judging by what ordinary Russians now write on social media, it is succeeding splendidly.

Unfortunately, many Ukrainians seem to be falling into the same trap. Of course you can’t really blame them, considering what Putin is doing to their country. Still, if Ukrainians start hating Russia and things Russians, and rejecting everything that connects them to Russia, including cultural heritage and common history - both terrible and exalted - they will do exactly what the enemy propaganda machine wants them to do. And Putin should not be allowed to claim a victory in the hearts of Ukrainians any more than on the battlefields on Ukrainian soil.

On the contrary, Ukrainians should embrace everything that was good and heroic in their common history with Russia. Even in the Soviet past, undoubtedly one of the most tragic pages in any nation’s history, there were several very bright spots, including the struggle against Nazi Germany. During the late Soviet period, there was the dissident movement, which produced true heroes, such as human rights campaigner and Nobel Peace Prize laureate Andrei Sakharov.

[...]
Today, when Russia is once more hailing NKVD murders as heroes, when Stalin is being canonized by the Kremlin stooges in the Russian Orthodox Church, when critics of the regime are branded the Fifth Column and civic organizations are persecuted as foreign agents, Ukraine should claim Sakharov’s legacy of human rights and human dignity as its own - and it has an absolute right to do so. What the Ukrainian people are trying to do - to join the community of nations and to take their rightful place in the united Europe - is what Sakharov always hoped Russia would one day do. We may have to wait for this quite a bit longer, but if Ukraine succeeds, it will bring Russia’s eventual return to the community of nations a lot closer.

extracts; source -
Alexei Bayer: How Ukraine could resist hateful Russian propaganda

* * *
UPD:

Labelling its opponents fascists is an old Soviet trick. Over the years, plenty of very different people have been called fascists by Soviet propaganda even when they had nothing to do with the fascist ideology.

Now, the Russian media claims that the “Kyiv Junta" with elected President Petro Poroshenko has joined this long and diverse list. Russian President Vladimir Putin’s television and state-owned media have dusted off World War II “fascisms” cliches as they report - ad nauseum, and to the exclusion of all other news, foreign or domestic - on latest developments in Ukraine.
Perhaps the Kremlin, in its zeal to fight fascists, should take a look closer at hand.
Many historians have noted the similarity between communism and fascism. Both ideologies took hold of mass consciousness during and immediately after World War I. Both can be seen as a reaction against modernity, against the new, emerging structure of society and its mind-boggling complexity.

For all their similarities, the two ideologies were quite different. Communism grew out of the Enlightenment and its belief in reason. Communists claimed that rational human beings could build a more rational society than the one that evolved naturally.
Communists were ardent believers in universal education and scientific progress. Their leaders wanted to be considered great thinkers. Lenin - who had been expelled from the Kazan University - was declared the most intelligent man who ever lived, the greatest philosopher in the history of the world whose brain would be studied by awe-struck future generations. Stalin - a religious school dropout - was hailed as a “Corypheus of all sciences” and a world-historical universal genius.
Fascism, on the other hand, was an anti-intellectual ideology. Even its early ideologues - themselves usually intellectuals and avant-garde artists - stressed its appeal to visceral emotions, not to the brain. Its categories were straightforward: homeland, family, power, unity, the enemy. Men were supposed to be strong, honest and manly, women kind, loving and faithful.

Initially, communism was not fixated on a leader figure - the masses were supposed to be led by the Communist Party, or by a collective bureaucracy. War is irrationational and producing arms is a waste of resources. Communism also persecuted aristocracy, religion and private business, whereas fascists sought to make use of those traditional institutions.

[after 1991] The field was suddenly clear for Russian nationalism, Orthodox obscurantism and nostalgia for the old greatness.
Russia now has a new, very popular and populist national leader. Not an intellectual by any stretch of the imagination, but a youthful, energetic, sexually active expert in judo, who, like Mussolini, is happy to bare a powerful torso at the first opportunity.
Completing the picture is a war in Ukraine, in which the virile, potent Russia, like Nazi Germany and Fascist Italy before it, confidently expects to kick the butt of those weak, divided, effeminate democratic states.

extracts; source -
Alexei Bayer: Building fascism

UPD2:
There is one special characteristic of the thug’s taunt: it has to hurt. So the point is to be as cynical as possible, to make fun of something other people take very seriously or hold dear. Tragedies involving others make the best targets. And so, early in his rule, Putin made great use of the sinking of “Kursk”, the Russian sub. In that tragedy, 118 sailors, officers and engineers died, and 23 of them could have been saved had Moscow accepted British and Norwegian help in time. When asked what happened to the sub, Putin famously quipped: “She sank.”

source: Alexei Bayer - Putin's guttersnipe behavior

попытка разобраться в том, где пролегают границы человеческого/ Eating Animals - colta.ru

Colta.ru (бывший OpenSpace.ru, с колонками дивной Марии Степановой и симпатичнейшего Андрея Лошака) в последнее время стала одним из моих любимых он-лайн ресурсов.

В архиве нашлось:

Отрывки из книги Джонатана Сафрана Фоера Eating Animals

От редакции: Эта анонсированная нами ранее книга наконец выходит в свет и скоро появится в магазинах. «Мясо» — первый опыт писателя в non-fiction, предыдущие две его большие книги — это романы, «Полная иллюминация» и «Жутко громко и запредельно близко». Однако, некоторым образом, «Мясо» — чтение настолько эмоциональное и травмирующее, что куда там художественной литературе.

Объяснить, почему эту книгу нужно купить и прочесть русскому читателю, привыкшему отмахиваться от «господских вытребенек», довольно трудно. Но нужно.

Во-первых, это добросовестная журналистская работа. Фоер действительно побывал на птицефермах, свинофермах, действительно присутствовал при забое животных, поговорил с рабочими соответствующих цехов, с владельцами ферм и с активистами PETA.
Во-вторых, это личная книга: она начинается и заканчивается «Историями из жизни», в которых Фоер пытается объяснить, чтó именно его заставило отказаться от мяса.
Наконец, в-третьих — и это, наверное, самое важное, — перед нами не памфлет и не страшилка, а попытка разобраться в том, где пролегают границы человеческого.

Один из самых пронзительных абзацев этого в целом очень тяжелого текста звучит вот как:

«А еще есть Джорджи, которая спит у моих ног, пока я печатаю эти слова, она изящно изогнулась, чтобы вписаться в прямоугольник солнца на полу.

Она перебирает лапами, наверное, ей снится, что она бежит, преследуя белку? Или играет в парке с другой собакой? Может быть, она плавает во сне. Мне бы хотелось забраться внутрь ее удлиненного черепа и посмотреть, какие впечатления она пытается разложить по полочкам или от чего хочет избавиться. Изредка во сне она тявкает тихонько, а иногда взлаивает так громко, что сама себя будит, а бывает, так оглушительно, что просыпается мой сын. (Она-то всегда вновь засыпает, а вот он — никогда.) Иногда она просыпается, тяжело дыша со сна, вскакивает, подходит ко мне — ее дыхание горячит мне лицо — и смотрит прямо мне в глаза. Между нами… что

[...] Главный источник мучений лосося и других рыб, выращиваемых на ферме, — избыток морских вшей (sea lice), которыми кишит грязная вода. Эти вши разъедают тело до открытых ран и иногда выедают до костей рыбьи морды.

Траловую сеть тянут по океанскому дну на глубине 4,5—6,5 километров в течение нескольких часов, захватывая креветок (и все, что попадет) в дальний конец сети, имеющей форму воронки. Тралинг, которым почти всегда ловят креветок, — это морской эквивалент расчистки тропического леса. Какова бы ни была цель лова, траулеры захватывают рыбу, акул, скатов, крабов, кальмаров, морских гребешков — обычно около сотни разных видов рыб и других морских животных.
Умрут практически все.

Есть что-то зловещее в этом методе «сбора урожая» морских животных, опустошающем водную среду. В среднем траулер выкидывает за борт 80 - 90% морских животных, пойманных в качестве прилова. Менее эффективные предприятия сбрасывают назад в океан более 98% пойманных морских животных мертвыми.

Можно предположить, что, по крайней мере, какой-то процент коров и свиней убивают быстро и безболезненно, и можно быть абсолютно уверенным, что ни одна рыба не умирает легкой смертью. Нет на свете такой рыбы. Нет нужды интересоваться, мучилась ли та рыба, которая лежит у вас на тарелке. Да, мучилась.

[...] Мне кажется совершенно неправильным употреблять в пищу свинину с промышленной фермы или кормить ею семью. Еще неправильнее сидеть с друзьями, поедающими свинину с промышленной фермы, и молчать, оставляя их в неведении относительно того, что они этим поддерживают. Свиньи (и это очевидно) существа умные, и уж совершенно очевидно, что на промышленных фермах они приговорены вести жалкую жизнь. Аналогия с собакой, которую держат в чулане, довольно точна — но, возможно, слишком оптимистична.

Для меня вопрос в следующем: поскольку употребление в пищу животных абсолютно необязательно для меня и моей семьи (в отличие от многих других жителей планеты у нас имеется широкое разнообразие других продуктов), — то стоит ли вообще есть мясо?
Я отвечаю на этот вопрос как человек, прежде любивший мясо.
Вегетарианская диета может быть богатой и приносящей радость, но, положа руку на сердце, я не могу утверждать (как это делают многие вегетарианцы), что она столь же богата, как рацион, включающий в себя мясо. (Те, кто едят приматов, тоже смотрят на западную кухню как на жалкий рацион, лишенный по-настоящему вкусной пищи.) Я люблю суси, люблю жареную курицу, люблю хороший стейк. Но у моей любви есть пределы.

Поскольку я столкнулся с реальностью промышленной фермы, отказ от употребления в пищу стандартного мяса был легким решением.


Еще отрывки с фотоиллюстрациями

Tuesday, February 17, 2015

extremely disruptive grief reactions

In a report last month in The New England Journal of Medicine, Dr. M. Katherine Shear presents a composite portrait of what is known as complicated grief, an extreme, unrelenting reaction to loss that persists for more than six months and can result in a serious risk to health. She describes a 68-year-old widow who continued to be seriously impaired by grief four years after her husband died. The woman slept on the couch because she could not bear to sleep in the bed she had shared with him. She found it too painful to engage in activities they used to do together. She no longer ate regular meals because preparing them was a too-distressing reminder of her loss. And she remained alternately angry with the medical staff who cared for him and with herself for not recognizing his illness earlier.

Symptoms of complicated grief commonly include intense yearning, longing or emotional pain; frequent preoccupying, intrusive thoughts and memories of the person lost; a feeling of disbelief or inability to accept the loss; and difficulty imagining a meaningful life without that person.

“People with complicated grief often feel shocked, stunned or emotionally numb, and they may become estranged from others because of the belief that happiness is inextricably tied to the person who died,” wrote Dr. Shear, of the Columbia University School of Social Work and College of Physicians and Surgeons.

“Complicated grief is like a wound that doesn’t heal and can follow the loss of any close relationship,” she said. The risk of complicated grief is greatest — 10 percent to 20 percent — among those who lose a romantic partner and even higher among those who lose a child. It is more common following a sudden or violent death and most common among women older than 60, she reported.

source: When Grief Won’t Relent

Sunday, February 15, 2015

А что это на почтовых марках нарисовано?/ postal stamps from UAE

В начале жизни в Эмиратии мне, наивной, всё было страшно интересно. По поводу почтовых отправлений было писано так:

«В настоящее время (2009 год) корреспонденция на домашние адреса не доставляется – поскольку адресов как таковых не существует. В проекте – дать улицам Дубая названия и тогда, быть может...
А пока организации и частные лица почту получают через абонентские ящики. Адреса до смешного лаконичные:
Explorer Publishing & Distribution
P.O.Box 34275
Dubai
U.A.E.

Всё!
Чтобы заиметь собственный а/я, следует заполнить заявление и оплатить годовую аренду – 150 дирхамов. Однако большинство людей пользуются а/я своих компаний – проще и надежнее».

Худо-бедно названия улицам лет через пять начали давать, но с почтой ничего не изменилось. Для получения – а/я в конторе мужа.
Почтовых отделений по городу не так много, сотрудники (особенно если это арабы) не перетруждаются, график работы п/о надо уточнять...
В общем, я предпочитаю отдавать письма/посылки мужу, а он отправляет их через ресепшен у себя в конторе – оплачиваем, разумеется, мы сами.

Поэтому когда мои друзья по переписке задают вопросы про эмиратские почтовые марки, я становлюсь в тупик.


На почте здесь нет привычных стендов-витрин, где можно выбрать марочки, конвертики, открыточки и прочие симпатичные атрибуты, относящееся к старомодной корреспонденции. Поэтому марок эмиратских я почти и не видела (признаться, не очень-то и хотелось)...


Погуглила иллюстраций с марочками.

Порадовал Аджман (один из семи эмиратов в ОАЭ, самый маленький по площади, но самый, как видно, "революционный"). Pics source


Нарядно, образовательно, живописно. Правда, нагие дамы кисти Модильяни не прошли цензуру: эти марки запретили к использованию.

Saturday, February 14, 2015

Планета обречена, люди обречены/ Sebastian Silva - planet is doomed

Себастьян Сильва, живущий в Америке чилиец, любимец «Санденса», в этом году участвует в «Панораме» Берлинского кинофестиваля с психологическим триллером «Nasty Baby» (на «Санденсе» фильм показали еще в январе).

Из интервью:
Хотя сейчас в Чили все более-менее нормально, а в Аргентине вообще разрешены однополые браки. Уже кажется, что любой гомофоб автоматически причисляется к секте засранцев.

— В России не так...

— Да, но дело не в россиянах, а в Путине. Это же не позиция населения.

— Как раз дело, скорее, в населении.

— Серьезно? Это так грустно... Будто человечество так и не усвоило ни одного урока. Хотя я вообще не верю в человечество, на него надежды нет. Планета обречена, люди обречены. Я бы позволил им всем сгореть в аду прямо сейчас. Мне плевать. Нет-нет, я не озлобился, я просто реалист. Однополые браки были разрешены в Калифорнии — а потом опять запрещены. Никакого прогресса. Вместо него — очередная война, столько их сейчас идет по всей планете! Это никогда не закончится. Чем больше я думаю о трагедиях, которые происходят вокруг с чернокожими, с геями, с детьми, попавшими в рабство, — людьми в принципе, кто только не попадает в беду, — все, что мы можем сделать, — это разделить их боль. Что делать? Не обращать внимания? Иногда мне кажется, что игнорировать гомофобов, отшатнуться от них — единственный способ: если не обращать внимания, они теряют рычаги влияния. Россия в этом смысле, конечно, в полной жопе, и нужно что-то делать. К сожалению, она настолько далеко за пределами моей зоны доступа, что мне хочется переложить ответственность на ООН или кого-нибудь еще, кто бы мог встать на защиту прав меньшинств, прав человека. Мне остается изображать революционные ситуации как разумеющиеся сами собой. Чтобы подростки, которые посмотрят фильм, воспринимали однополый союз как норму, заурядную ситуацию и реагировали на это нормально, не предъявляя к самим себе претензий.

отрывок; источник

Sunday, February 08, 2015

показатель зрелости государства — сколько человек умирает дома/ Atul Gawande - Being Mortal

В продолжение темы

Книга американского хирурга и эссеиста Атула Гаванде — про индустрию, которая выросла вокруг старения и смерти

Being Mortal: Medicine and What Matters in the End - by Atul Gawande

Хороший показатель зрелости государства — сколько человек умирает дома.
В 1946 году в США таких было большинство — как и в развивающихся странах сегодня: медицина доступна не всем, и где-нибудь в Афганистане далеко не всякий крестьянин, которого свалила с ног пневмония, вообще успевает увидеть врача.
Уже в 1980 году в США дома умирали всего 17% (а подавляющее большинство остальных — в больницах). Победа прогресса вроде бы налицо.
Но с тех пор цифра росла и росла — 23% в 2000 году и 27% в 2010.

Значит ли это, что всем этим людям не хватило денег на койку в палате? Скорее, наоборот: скончаться в своей постели — привилегия, которую все больше людей может себе позволить.

Какие человек произносит последние слова, прежде чем умереть?
В странах «первого мира» этот вопрос теряет смысл, потому что здесь обычно уходят из жизни без сознания, после многих месяцев с трубкой аппарата искусственной вентиляции легких во рту и с катетером в носу — а это исключает всякие разговоры с близкими. Новые медицинские технологии дают возможность поддерживать жизнь достаточно долго, чтобы больной в клинике успевал не торопясь пройти все стадии беспомощности.

Такие рассуждения хорошо смотрелись бы на сайте антимедицинских активистов, которые призывают не тратить деньги зря, спустить в унитаз все таблетки, а от болезней лечиться травами и позитивным мышлением. Однако автор книги Атул Гаванде — 49-летний практикующий американский хирург, стипендиат Фонда Макартуров (эту стипендию принято называть «грантом гениев») и постоянный колумнист журнала New Yorker. Его главная претензия — не к методам медицины, а к тому, что медицина узурпировала проблему старения и умирания.

Высокая средняя продолжительность жизни (в Японии — 84,2 года, в США — 78,8 лет, в России — 70,5) означает не только то, что у пенсионеров появляется время поездить по миру.
Это означает, что существенная часть населения — люди, которые без посторонней помощи не могут себя одеть и приготовить пищу. Спрос на эту помощь порождает целую индустрию, и большая ее часть — с медицинским уклоном. Старик — это в первую очередь пациент, потому что он чем-нибудь да болеет. Значит ли это, что его нужно в первую очередь лечить?

Эрвинг Гоффман (Erving Goffman, 1922-1982), классик социологии повседневности, в 1961 году опубликовал книгу «Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates» («Прибежища»; see also), где обнаруживает схожие принципы у лучших клиник и плохих тюрем: это тоталитарные государства в миниатюре. Даже самые приветливые медсестры не отменяют того факта, что в палате под капельницей вы подчиняетесь чужому плану на ваш счет. В традиционной культуре человек долгой успешной жизнью зарабатывает себе право «уважать себя заставить», особенно на смертном одре. Благодаря прогрессу в медицине нобелевские лауреаты и создатели огромных компаний в последние дни жизни безоговорочно подчиняются врачам и нянечкам.

Один и тот же медицинский подход практикуют больницы, куда люди попадают с неоперабельным раком, и дома престарелых, куда попадают относительно здоровые, но немощные старики.
Для начала Атул Гаванде расправляется со стереотипом, что в дома престарелых родителей сбывают одни нерадивые дети. Уход за 90-летним человеком — это серьезная работа: Гаванде подробно разбирает случай семьи, которой понадобилось несколько лет, чтобы признать задачу непосильной.

Другое дело, что альтернативу домам престарелых в США придумали давно.
Что, если разрешить старикам на свой страх и риск пить виски, курить сигареты и жить отдельно — но при условии, что по сигналу тревоги к ним днем и ночью может явиться медсестра, у которой есть ключи от дома?

Специально оборудованные поселки, где старики живут вместе, поблизости от команды медиков, — это практика assisted living, которая появилась в 1980-х. Первый такой поселок под названием Парк-Пэлейс на свой страх и риск построила в Портленде геронтолог Керен Уилсон (Dr. Keren Brown Wilson), измученная чувством вины перед собственной матерью, для которой ничего похожего не нашлось. К 2000 году основанная Уилсон компания Assisted Living Concepts открыла 184 таких заведения в 18 штатах. А потом появились многочисленные подражатели.

Если для многих лет старости этот рецепт годится, то для нескольких месяцев смертельной болезни — вряд ли. Что может помочь от боли и побочных эффектов лекарств? Отказ от идеи, что главная потребность больного — лечение.

Больше всего врачи занимаются теми, кого уже нельзя вылечить. Последний год лечения перед смертью от рака легких обходится в США в среднем в 94.000 долларов — и обычно речь идет о второй или третьей очереди химиотерапии или операциях, которые заведомо не способны спасти, но при удачном исходе отодвигают смерть на месяц или два ценой мучительных побочных эффектов. Для сравнения: в первый год после диагноза пациента то оперируют, то облучают особенно активно в надежде победить или надолго притормозить болезнь (что часто заканчивается успехом), но за все эти процедуры медики выписывают страховщикам средний чек суммой в 28.000 долларов.

Атул Гаванде видит главный изъян в языке врачей: они уже научились говорить людям в лицо, что болезнь не лечится, но не готовы развивать эту тему. Предлагать на выбор лекарства, которые дают человеку все более и более ускользающий шанс выиграть еще неделю или две, проще, чем вовремя сообщить пациенту — ему осталось два месяца или два года, и полезно подумать о том, как ими распорядиться.

Есть целый ряд практических дилемм, которые хорошо бы решить заранее: если в процессе операции возникает выбор между полным параличом и смертью на операционном столе — стоит ли вас реанимировать? Делать операцию сейчас или дать опухоли разрастись?

Атул Гаванде приводит истории своих и чужих пациентов, отвечавших на эти вопросы по-разному.
Профессор психологии в возрасте за 70, который согласился на жизнь паралитика в результате операции, выиграл десять лет жизни в инвалидном кресле и успел написать две книги.
Отец самого Гаванде, прикинув все за и против, согласился отодвинуть операцию на неопределенное будущее, пока опухоль не станет непереносимой, — и подарил себе несколько лет поездок по миру и игры в теннис перед вмешательством хирурга с химиотерапией, которые сделали его беспомощным инвалидом.

Каждый выбирает сам, но главное — вовремя поставить человека перед выбором и дать сделать этот выбор ему самому. А табу на разговоры про смерть и старость мешает тому, чтобы такие вопросы были правильно заданы и правильно осмыслены.

источник: Что делать со стариками

see also: Atul Gawande - The New Yorker

Saturday, February 07, 2015

The forest is my friend. Just enjoy the tranquility

“I am a man of the forest,” Pekka Vaananen declares as he introduces himself. He’s a rugged looking Finn, with bright narrow eyes and rough skin on his face that shows his age. He smiles broadly and welcomes me to his home.

“The forest is my friend and I feel it is the biggest lesson we can learn, that life is from the forest,” he tells me. “Because the trees are in their places and they cannot move but we can move. We are connected to the forest in a way that we don’t normally understand. The forest and the trees are giving us the oxygen which we breathe. Without them we cannot exist.”

We’re not too far from Helsinki – about 30 minutes drive – and close to the city of Espoo, but it feels like we could be in the middle of nowhere.

“I want people to come out to the forest,” he explains, “because the more people that come, the forest believes that they will then protect the forest.”

“Just relax,” Pekka says to me in the evening when I ask about the best way to enjoy this area. “The forest doesn’t say you’re guilty of something. Just enjoy the tranquility. There are some values which have been like that forever. It doesn’t change, the people change.”

Perhaps this is a deeper way of thinking than I was expecting. It seems so apt, though. This is my first time in Finland for winter and there is something unusually tranquil about it. For a country that is very proud of its silence, this is a whole new volume of nothingness. The long dark nights make you look inside yourself rather than around you. Even during the days, the sun stays low in the sky and the soft light hits you right in the eyes. It’s never too bright and I wonder whether I’ve ever quite woken up from my dreams.

The morning after visiting Pekka at Green Window, I got out for an expedition on snow shoes with Eventure, another outdoor activity company close to Espoo and Helsinki. Again, I find myself in the forests of Finland. This time it’s in the beautiful Nuuksio National Park which is part of the green belt that surrounds the capital and gives the country’s native animals the ability to roam freely across the land without the interruption of human development.

source: A man of the forest - Finland

Thursday, February 05, 2015

особенности русской психиатрии/ stories from Russian mental hospitals

Люди, ненадолго попадавшие в психиатрические клиники Москвы и Питера – о том, что там происходит

Помогло ли мне это лечение? Если только как шоковая терапия. Это просто вопрос денег — если хочешь разобраться со своими проблемами, нельзя идти в бюджетное учреждение. Лучше накопить денег и уехать, например, в Таиланд. Мне рассказывали, что там тепло и все счастливы, все радуются жизни и любят друг друга.

*
Узниками стационара вообще часто становятся одинокие женщины среднего и пожилого возраста. Таких никто не будет искать — держи их в больнице сколько угодно! Была в нашей больнице сорокалетняя Катя, она просто не понимала, что происходит. В психушку ее отправили соседи, которые хотели забрать комнату в коммуналке, где она жила одна. Родственников у Кати не было, в больнице к ней никто не приходил. Когда меня уже выписали, Катя еще там оставалась.

*
Контингент в психушке делился на четыре категории: первая — самая нейтральная — эрвэкашники (от РВК, то есть районный военкомат. — Ред.), те, кто додумался косить от армейки еще до армейки.
Вторая — солдатики, которые пришли в армейку, им в армейке не понравилось, они явились к взводному и сказали что-то типа: «Товарищ сержант, мне голос сейчас говорит: возьми нож и порежь тут всех к черту». Таких из части сразу отправляют в психушку.
Третья категория, тоже довольно многочисленная, — это алконавты.
Ну и последняя группа — действительно люди с серьезными диагнозами.

...В общем, психбольница — это место, где можно отмазаться от армии или, например, приколоться — залечь для литературных мемуаров. Хотя нет, не надо так прикалываться: один укол циклодола — и другим человеком можно стать.

*
Многие санитарки просто не понимали, как общаться с пациентами. Я помню, лежал там чувак с паранойей.
Он как-то говорит:
— Я ее боюсь.
— Кого ты боишься? — спрашивает санитарка.
— Ее.
— Кого?
— Ну вон ходит, смерть.
И тут случайно звонок в дверь — кто-то как раз в отделение зашел.
— О, вот слышишь, — говорит санитарка, — это она, что ли, бродит? Ну ты надень какую-нибудь кофточку, а то неприлично так сидеть, когда гости…

... есть старая школа медиков, а есть новая. Старая школа — это заколоть. Сделать из человека овощ. Никакой реабилитации, социализации, ничего такого нет. Врачи новой школы, говорят, совсем другие, более человечные, что ли. Но я лично таких не встречал.

Комментарий:
Какое же бездушное и жестокое общество мы построили! Для следователей мы не люди а фигуранты уголовных дел, для врачей - пациенты, для власти - электорат...
Господи, для кого ж мы люди то?

отрывки; источник: Некоторые особенности русской психиатрии

Wednesday, February 04, 2015

Голубчик, душатка, Гришифушечка... / Catherine II in letters to Potemkin

(Екатерина — Потемкину, 28 февраля 1774)

(…) Чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась: «что взор мой тобою пленен». Экспрессия, которую я почитала за глупую, несбыточную и ненатуральною, а теперь вижу, что это быть может. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть: разсужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни с три, естьли возможность будет, с тобою не видаться, чтоб ум мой установился и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть. Я на себя сегодни очень, очень сердита и бранилась сама с собою и всячески старалась быть умнее. Авось — либо силы и твердости как-нибудь да достану, перейму у Вас — самый лучий пример перед собою имею. Вы умны, Вы тверды и непоколебимы в своих принятых намерениях, чему доказательством служит и то, сколько лет, говорите, что старались около нас, но я сие не приметила, а мне сказывали другие.
Прощай, миленький, всего дни с три осталось для нашего свидания, а там первая неделя поста — дни покаяния и молитвы, в которых Вас видеть никак нельзя будет, ибо всячески дурно. Мне же говеть должно. Уф! я вздумать не могу и чуть что не плачу от мыслей сих однех. Adieu, Monsieur, напиши пожалуй, каков ты сегодни: изволил ли опочивать, хорошо или нет, и лихорадка продолжается ли и сильна ли? Панин тебе скажет: «Изволь, сударь, отведать хину, хину, хину!» Куда как бы нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать. Естьли б друг друга меньше любили, умнее бы были, веселее. Вить и я весельчак, когда ум, а наипаче сердце свободно. Вить не поверишь, радость, как нужно для разговора, чтоб менее действовала любовь.

Via Maria Stepanova:

мне кажется, такая форма флирта — постоянная смена регистров

«Душа моя милая, чрезмерно я к Вам ласкова, и естьли болтливому сердцу дать волю, то намараю целый лист, а Вы долгих писем не жалуете, и для того принуждена сказать: прощай, Гаур, москов, казак, сердитый, милый, прекрасный, умный, храбрый, смелый, предприимчивый, веселый».
(это уже похоже на пушкинское письмо — в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен, в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду чем вам угодно, и всю неделю — у ваших ног)

* * *
Любовный словарь Екатерины и Потемкина (нежные прозвища из писем императрицы к фавориту)

Какие счас[т]ливыё часы я с тобою провожу. Часа с четыре вместе проводим, а скуки на уме нет, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дорогой, я Вас чрезвычайно люблю, и хорош, и умен, и весел, и забавен; и до всего света нужды нету, когда с тобою сижу. (После 1 марта 1774 года.)

Гришенок бесценный, беспримерный и милейший в свете, я тебя чрезвычайно и без памяти люблю… (После 8 июня 1774 года.) Воля твоя, милюша милая Гришифушечка, а я не ревную, а тебя люблю очень. (Март — декабрь 1774 года.)

Душенька Гришенька, я Вас чрезвычайно люблю. (Март — апрель 1774 года.) Душатка, cher Epoux [дорогой супруг (фр.)], изволь приласкаться. Твоя ласка мне и мила и приятна. (22 июля 1774 года.) Душенок мой, сердечно жалею, что недомогаешь, и прошу об нас не забыть. (После 9 декабря 1774 года.)

Мне кажется год, как тебя не видала. Ay, ay, сокол мой дорогой. Позволь себя вабить [призвать, приманить (старинное русск.)]. Давно и долго ты очень на отлете. (До 20 сентября 1779 года.)

Adieu, mon bijou [Прощайте, мое сокровище (фр.).] (15 апреля 1774 года.)

отрывки; источник

Tuesday, February 03, 2015

Адаcино Нэнбутсу-дзи и тысячелетние каменные будды/ Adashino Nenbutsuji Temple

via NHK World's programme - Legends of the Spirit World: The Mysterious Inspires Awe in the Townsfolk

* * *
Adashino Nenbutsuji Temple is located in the romantic Saga Arashiyama district of the western parts of the Kyoto city.
The eight thousand stones had been scattered throughout Adashino area and covered with bamboo grove for many years. About 100 years ago, they were founded and come to be dedicated in the precinct of the temple. They were arranged in lines. The stone Stupa and the statue of the Buddha are dedicated in the center of them. This form means that celestial beings listen to the Buddha's preachings in the paradise.
source

* * *
Тысячелетние каменные будды - источник

На Араcияме есть небольшой, но своеобразный храм — Адаcино Нэнбутсу-дзи (см. подробнее).

Камни на фото — очень старые надгробия. В храме Адасино Нэнбутсу-дзи собрано около восьми тысяч камней, когда-то отмечавших места упокоения людей, живших в этих местах.

История этого места восходит к тем временам, когда еще не было ни Киото, ни даже Хэйана. На горе Касайзан над рекой Хозу-гава издревле хоронили умерших по старому, еще добуддийскому и досинтоистскому обычаю: попросту оставляя тело умершего в лесу. Дикие звери и птицы съедали плоть, а остальное постепенно разлагалось и уходило в землю.

В начале IX века монах Кукай (Кобо Дайси) поставил на горе тысячу каменных изваяний будды, для упокоения душ похороненных здесь людей. И основал храм Гочизан Нёрай-дзи, чтобы молиться обо всех ушедших душах. Какое-то время на горе продолжали хоронить людей тем же старинным способом, но на месте «погребения» позже устанавливали памятные камни.

Во время Камакуры (XIII век) храм перешел от секты Сингон к секте «Чистой Земли», в чьем владении и остается, поменяв название на Нэнбутсу-дзи.

В конце периода Мэйдзи (начало ХХ века) на территории храма собрали все камни, которые смогли найти на горе. И построили ступу (уменьшенную копию ступы I века в Центральной Индии) с воротами-торана.

Это кладбище «условное», с надгробными камнями, собранными на горе.
Видимо, с горы их переносили вместе со мхом и лишайниками, наросших на них за эти столетия.

Центральный холл храма со статуей Амида Нёрай.
Той самой, поставленной в начале IX века Кукаем. Но сам холл был перестроен в начале XVIII века.

А это храм, посвященный душам нерожденных детей.
Каждый месяц 24-го числа проходит специальная служба, во время которой можно помолиться о душах абортированных детей.

Дзидзó-сан (см. статью 1; статью 2) рядом с этим храмом. Одежда настоящая, детская.

Бамбуковая роща на горе за храмом. Именно здесь и стояли все эти камни, что сейчас собраны в храме.

На макушке горы есть относительно новое кладбище, и такой вот мемориал шестиликому Дзидзо. Шесть статуй Дзидзо расположены на гранях колонны, с крыши которой капает вода.

Каждый Дзидзо обладает силой избавления от разных демонов загробного мира.
Нужно набрать воды в ковшик и полить статую, помолившись.

Тропа в бамбуковой роще от кладбища к храму.

На перекладине ворот-торий у выхода из храма положили камешки.
По старому поверью такие камушки могут помочь грешникам пересечь реку забвения загробного мира, чтобы попасть на новый круг перерождения.

Комментарии автора процитированной статьи:
Там странное немного место. Историю его я не знала, когда мы там были (позже в интернете посмотрела), но есть ощущение какого-то «присутствия».

В конце августа (О-бон) там проходит поминовение всех ушедших и около каждого камня ставят свечу. Удобнее, если камни стоят рядами. Ведь это почти «братское кладбище».
К каждому камню подходить поклониться некому, а поставить свечу во время августовского поминовения места и так хватает.
Это вариант погребения, экологически чистого, как сейчас говорят. Те, кто там упокоен, умерли в другом месте (вероятно, и у себя дома). На этой горе они были только похоронены. И про то, что такой способ существовал очень давно, я написала; он практически вышел из употребления веку к XII.
Подобный способ похорон и сейчас существует, например, в некоторых областях Тибета, где закапывать негде (камни, скалы) и сжигать не на чем (с древесиной плохо). (см. Небесные похороны)

*
Убасутэ (ubasute; яп. «отказ от старухи»), также называемый «обасутэ», а иногда «оясутэ» — обычай, будто бы существовавший в стародавней Японии. Описывался как отправка в лес или в горы престарелых родителей на голодную и холодную смерть, с целью избавления от лишних ртов. Никакими документальными источниками не подтверждается, являясь исключительно бродячим фольклорным сюжетом, лёгшим в основу многих легенд, стихов и коанов.

Сам дух японского законодательства, начиная с первого административного кодекса VII века, противоречит доводу, будто старики в прошлом служили непосильной обузой для семьи: подданные, возраст которых превышал 60 лет, имели значительные льготы при налогообложении. А по городским уставам за убийство отца или матери были предусмотрены жесточайшие наказания. Идеи конфуцианства, рано проникшие в страну из Китая, в свою очередь проповедовали уважительное отношение к людям пожилого возраста. В связи с этим, высказывались предположения, что именно несовместимость с реалиями и экзотическая дикость истории об убасутэ послужила популярности подобных рассказов среди населения, которые были чем-то вроде городских легенд современности, хотя нельзя полностью исключить вероятность подобных случаев в бедных и отдалённых от цивилизации деревнях, расположенных в горах.

*
On Unconditional Love - source

There is an old Japanese folktale known as Ubasuteyama. It is a sad story of poor village folk forced to take their parents up into the mountains and abandon them there in accordance with village regulations at a time of famine.
A son carrying his mother on his back trudged through hills and valleys until he was deep in the mountain, far away from all human habitation. At the moment of parting the mother asked her son if he thought he could return home safely without becoming lost.

"It'll soon be dark," she told him. "All the time you've been carrying me here, I have been catching twigs in my outstretched hands and dropping them one after another so that they could act as signposts on your way home. If you are not sure which way to go when you come to a crossing of the ways, choose the path on which you find a broken twig. Get home safely!" So saying she bid him farewell, bowing with her palms together. Left alone in the mountain, of course, the old mother had no means of returning home over fields and hills.

Even in such a difficult situation and faced with her own death, the mother looks after her son rather than herself. The mother hasn't abandoned her son, even if he has abandoned her. What deep love that is! Such true parental feeling! This is none other than the love and compassion of the Buddha. There is a poem about it:

In the depths of the mountains,
Who was it for the aged mother snapped
One twig after another?
Heedless of herself
She did so
For the sake of her son.

(It is said that Albert Einstein was much moved by this story during his visit to Japan in 1922).

Monday, February 02, 2015

become happily stupid athletes of capitalist productivity

Not exercising as much as you should? Counting your calories in your sleep? Feeling ashamed for not being happier? You may be a victim of the wellness syndrome.

The Wellness Syndrome - by Carl Cederström & Andre Spicer

The idea of “wellness” in our age is surely missing something. To achieve wellness, a person must eat correctly (to the point of faddist superfood obsession or orthorexia [an obsession with eating foods that one considers healthy]), get plenty of sleep (perhaps using wrist-borne sleep-tracking gadgetry), exercise regularly (if using a bicycle, please make sure it is stationary and indoors), and have the right socially sanctioned desires for professional advancement and consumer objects.
[see Brave New World!
"Strange," mused the Director, as they turned away, "strange to think that even in Our Ford's day most games were played without more apparatus than a ball or two and a few sticks and perhaps a bit of netting. imagine the folly of allowing people to play elaborate games which do nothing whatever to increase consumption. It's madness. Nowadays the Controllers won't approve of any new game unless it can be shown that it requires at least as much apparatus as the most complicated of existing games."]

This hegemonic idea of wellness has, however, zero intellectual substance. Once upon a time, people who spoke Latin used to say “mens sana in corpore sano”, which meant at least that a healthy mind was as important as a healthy body, and sometimes that the whole point of having a healthy body was to have a healthy mind. But we live in the age, instead, of the official promotion of “mindfulness”, the aim of which is to calm the mind to a state of bovine acceptance, where nary a thought will trouble it. The modern idea of wellness is opposed to deep thinking. Instead it encourages us all to become happily stupid athletes of capitalist productivity.

Carl Cederström and André Spicer’s brilliantly sardonic anatomy of this “wellness syndrome” concentrates on the ways in which the pressure to be well operates as a moralising command and obliterates political engagement. The body, for adherents of wellness, becomes the only “truth system”, and the withdrawal into it leads to “passive nihilism”. If we are all obsessed with being well individually, the book warns, we will not be well together.

Is wellness really such an onerous imposition? It is, the authors point out, for the increasing number of American students required to sign “wellness contracts” with their university, according to one of which the youngster promises to “maintain an alcohol- and drug-free lifestyle”. And the rules of corporate wellness are now extending, too, from banning smoking in the workplace to banning smokers altogether, even if they only ever light up at home. Meanwhile, offices provide treadmill desks and companies employ “chief happiness officers”, so as to paint exploitation with a smiley face.

Moreover, wellness constitutes extra emotional labour for members of the precariat on zero-hours contracts. Discussing workers in Amazon warehouses, the authors observe: “Although they are in a precarious situation, they are required to hide these feelings and project a confident, upbeat, employable self.” And what about adherents of the “quantified self” movement, who use gadgets and apps to track not only their sleep but their every footstep, and so forth? It is easy to dismiss this as technologically enabled narcissism, but the authors offer a more sympathetic and troubling diagnosis: perhaps such people have just “given up on their personal project, and have willingly handed over their bodies to the larger cause of productivity”.

“Our concern,” the authors explain in general, “is how wellness has become an ideology.” And this is particularly revealing in “the prevailing attitudes towards those who fail to look after their bodies. These people are demonised as lazy, feeble or weak-willed. They are seen as obscene deviants, unlawfully and unabashedly enjoying what every sensible person should resist.” The common answer in our day is all too revealing: the poor and degenerate don’t deserve decent housing or a basic income; they just need to be taught how to cook.

Indeed, the authors point out, the ideology of wellness shares with the controversial movement in psychology called “positive thinking” the twin assumptions that: a) you can be whatever you want to be; and therefore b) if anything bad happens to you, it’s no one’s fault but your own. In this way, the apparent optimism of the public encouragement to “wellness” hides a brutal, libertarian lack of compassion. No wonder that, as the authors remind us, incoming prime minister David Cameron was so keen to apply positive psychology to the task of measuring the country’s happiness. But, our troublemaking authors want to know, “Where does our preoccupation with our own wellness leave the rest of the population, who have an acute shortage of organic smoothies, diet apps and yoga instructors?

Ought we not to be concerned, too, that the idea of “self-indulgence” has lost its moral sting? (What is a dedication to wellness but an indulgence of the self?) But one might also wonder, by the end of this book, what rhetorical resources are left for a positive conception of wellness. After all, the term “welfare” now, thanks to the dishonest machinations of Conservatives and the rightwing press, mainly just means “benefits”, supposedly claimed fraudulently, though of course the majority of this country’s welfare budget goes on pensions. Meanwhile, the term “wellbeing” has the virtue of a more philosophical flavour, but the concomitant drawback of vagueness.

Perhaps we don’t need a new word, but just a new attitude. You might want to say, after all, that even if we are not all thoroughly brainwashed by the wellness syndrome, it is still universal to find oneself seduced by some aspect of the wellness project – say, wanting to get better at one thing or another – and particularly if we define “wellness” as encompassing also our intellectual powers or our behaviour towards others. It is true, too, that when someone asks how we are and we are inclined to give a positive reply, we can sincerely say “I’m very well, thanks”. These authors would no doubt agree that there is nothing wrong with being well or wanting to be well. But, as their deeply humane and persuasive book shows, being told to be well is a different matter entirely. A society where wellness is obligatory is a sick one.

source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...