Friday, December 19, 2014

Путевые заметки Андрея Лошака/ Loshak about his Journey from Petersburg to Moscow

Источник

Эхо Москвы: ...И он [Лошак] цитирует Радищева в каждом конкретном населенном пункте про этот конкретный населенный пункт. Честно говоря, я восхищаюсь вашей смелостью, что вы не побоялись использовать такой, мягко говоря, неоригинальный прием – ведь многие так делали.

А. Лошак: Я тоже думал, что многие. Но на самом деле, на телевидении ничего такого вообще не обнаружил. Нашел только фильм телекомпании «Арт», западной, но он тоже весьма отдаленное имел отношение к Радищеву. А на нашем телевидении ничего такого не было. Была книга в конце 1990-х написана, но за это время тоже очень много воды утекло. И Пушкин пытался проехаться, но не доехал, не дописал, ― он ехал из Москвы в сторону Петербурга. Ну и все. Есть путешествие маркиза Де Кюстина, оно не обозначено конкретным маршрутом Петербург-Москва, но он этим трактом тоже ехал.

Могу рассказать, как пришла в голову эта банальная идея. Я просто лето провел с родителями, у меня отец тяжело болел, а я сам, как большинство работников телевидения (бывших, настоящих), не смотрю его уже очень давно. Тем более перестал его смотреть, когда оно превратилось в то, во что превратилось. А у родителей эта цивилизационная привычка осталась – телевизор у них работает все время, и я был вынужден почти все лето это слушать, ― конечно, был в полном ужасе.
Первый, второй [каналы]. Не буду давать оценку нашему телевидению, но поразил факт, что там нет страны, она действительно исчезла из информационной повестки – новости начинаются с Украины и Украиной заканчиваются. Посередине немного Путина.

Это было, прежде всего, мое внутреннее желание понять, что происходит за пределами МКАД, где я в последнее время редко бываю, и чем по-настоящему живет страна, что она из себя представляет, что люди думают на самом деле. И уже исходя из этого желания родилась идея совершить такое путешествие, а дальше нужна была форма. Мне кажется, книга Радищева в этом смысле очень подходит, потому что Радищев уже сам по себе такой персонаж, это аудитория «Дождя»,«Эха Москвы» ― такой прозападный либеральный человек, живший тоже в эпоху невероятного патриотического подъема, когда Россия прирастала новыми землями, «крымнаш» и все такое. Абсолютно «пятая колонна», далекий от народа. И он впервые обратил внимание (в то время, как воспевали государство, империю), он обратил внимание на человека, на личность, на его права, положение. И примерно то же самое пытался сделать я, поехав по этому маршруту и положив в бардачок книжку Радищева.

Книга же построена как путеводитель, каждая глава – это населенный пункт. И вот мы смотрим, что писал Радищев – он увидел земледельца из кареты (будучи высокопоставленным чиновником, вельможей, ужаснулся его тяжелому положению). А дальше мы смотрим, что из себя представляют нынешние земледельцы. Русского земледельца, оказывается, найти уже трудно, потому что в основном это украинцы, молдаване или китайские теплицы.
...русский кореец, который дружит с китайцами, владеет ресторанами в Питере. Им пришла эта гениальная бизнес-идея – вместо узбеков позвать китайцев. И действительно, один китаец стоит четырех узбеков, соответственно, один узбек стоит столько-то русских.

Дальше уже пошло путешествие, которое невозможно спрогнозировать, потому что это путешествие. И где-то вдруг (мы, например, не знали этого), ― что в Чудово старейший табор в России, цыгане там живут с конца 1980-х.

Очень много было всё время жалоб. И в этом трудно обвинять этих людей, хотя, наверное, это часть нашей ментальности. В общем, если ты включаешь камеру, то люди автоматически начинают жаловаться. В этом есть, безусловно, объективные и субъективные причины, видимо. Очень хотелось найти пример этого преодоления. И впервые в этом путешествие мы нашли его в этом таборе, где нас мальчишки привели. Барон отказался сниматься, и они сказали, что есть еще интересный человек – нас подвели к отцу Михаилу, и действительно, это оказалась очень интересная история.
Человек не хотел жить так, как живут все вокруг, а хотел пойти честно работать. А ему сказали: цыган, на работу?! В общем, честно работать устроиться в Чудове тоже не удалось. Он долго пробовал то и это, попал в храм и нашел себя. Там есть отец Николай, настоятель в главном храме в Чудове, он его окормлял; затем он был служкой, затем окончил семинарию и стал священником. При этом отец Михаил продолжает жить в таборе – настолько, видимо, сильна кровь, ― он не может уйти из семьи, говорит, что жить с родственниками для него необходимо. Вот такие удивительные персонажи нам попадались на протяжении всего пути.

Сразу после Чудово ― деревня Радищево.
Там вообще в каждой деревне есть улица Радищева и, как правило, эта улица главная. А что такое главная улица? Это федеральное шоссе, оно разделяет деревню пополам. Но мы встретили такую деревню – раньше она неблагозвучно называлась Холопья полесь, и в советские годы ее переименовали. Мы туда заехали: типичная картина – деревня совершенно пустая. Все дома или брошены, или заколочены. Случайно стучимся, ― увидели каменный, более или менее приличный домик, ― обнаруживаем там бабушку с дочкой, которая приехала из Питера. Они рассказывают, что в этой деревне давно живет три человека, причем, все женщины. Дочка тоже здесь не живет, но приезжает навестить мать. А дальше неожиданно раскрывается дочка, дама в розовом спортивном костюме, она долго рассказывает, что воды в колодце нет, дрова стоит шесть тысяч привезти на машине, а пенсия семь тысяч у матери, и местная власть ворует и ничего не делает.
Был апофеоз, когда она сказала, что с ними [американцами] надо воевать. Если до этого она транслировала телевизор, который у нее бубнил в соседней комнате, а потом это уже было ее личное мнение. Это просто пример человека, у которого, как мне кажется, прополощен абсолютно мозг. Для меня это было удивительно – я никогда не видел таких примеров телевизионных зомби. Причем поразительно – в городе эти контрасты не так чувствуются, но когда человек стоит у разбитого корыта и говорит, что Россия поднимается с колен, ― вот это поражает. Почему она не может провести ряд логических умозаключений?

Я старался соответствовать либеральной традиции. У Радищева есть эта фраза в предисловии: «Взглянул я окрест и душа моя страданиями человечества уязвлена стала». Бердяев считает, что с этой фразы вообще началась история русской интеллигенции. Как мне кажется, сочувствовать народному горю – это давняя интеллигентская традиция. Когда ты начинаешь их видеть, с ними разговаривать, ― не хочется обобщений, но в целом люди в провинции замечательные. Они очень контактные.
Чем меньше населенный пункт, чем он более удален от большого города, тем более душевным становится общение. Потому что у людей меньше цивилизационных заслонов. Самое скучное ― брать интервью у западных людей: сплошные заслонки. Я не раз брал телеинтервью у иностранцев. А тут всё сразу ты получаешь, всё, что в голове и в душе, всё у тебя на камере. Для журналиста это очень благодатная тема.
Если вы обратили внимание, то даже главы местных администраций, поселений, совершенно искренние, открытые, чудные люди – те, с которыми мы общались. У них там, на низовом уровне, еще действует принцип народной демократии, там избирают из числа самых активных, самых болеющих за что-то и это действительно люди, которые пытаются что-то делать. Потому что иначе они не смогут ничего сделать: их уже так мало в деревнях.
И они вынуждены каждый день решать эти проблемы – поставить лавочку на автобусной остановке, и прочее. Человек жестокосердный или алчный просто там не продержится, поэтому даже эти люди – начальство как бы – они никакое не начальство, просто активные и деятельные мужики, и они совершенно другие, это еще не власть.
Власть начинается дальше, на следующих ступеньках, и там уже сложнее. Когда ты говоришь с мэром Торжка, то уже видишь классическую заплывшую физиономию, и говорит он тебе какие-то общие слова, из которых невозможно уловить смысл. Вот тут уже Салтыков-Щедрин начинается.

Но тут тоже интересно – мы едем по удивительному маршруту, не случайно эта трасса называется федеральной трассой России, ― это такая артерия, видимо, сакральная для страны.
Я про то, что за этим лежит еще довольно толстый культурный слой. В Чудово Некрасов писал «Кому на Руси жить хорошо», там жил чудесный писатель-народник Глеб Успенский, в Твери жил, вице-губернаторствовал Салтыков-Щедрин. Поэтому, конечно, наш рассказ про смену региональных губернаторов получился очень живым в этой исторической перспективе. Вообще-то, ты все время понимаешь, насколько наша история ― это бесконечное хождение по кругу. Радищев, живший больше 200 лет назад, Салтыков-Щедрин, 150 лет назад, ― всё это по-прежнему почему-то страшно актуально, это не выглядит музейным нафталином. Тётечка в музее рассказывает нам про исторических начальников, а затем оппозиционеры нам рассказывают про нынешних ― и это полный улёт. Зеленин был европейцем, потом пришел Шевелев и сразу всю местную элиту стал гонять на полигоны стрелять из пушек, ― и смех и грех.

Думаю, что если пытаться найти отличия между путешествием Радищева и нашим, мне кажется, что сейчас действительно... Есть буквально, ты это [контраст] видишь по тексту ― прибывая в Вышний Волочек, он пишет, что это невероятно оживленный город с торговыми путями, там канал с баржами, идет торговля, сельское хозяйство, ― это был центр коммерческий, торговый, производственный. Сейчас это просто кладбище советской индустрии так называемой: заброшенные заводы, полупустые города. А то, что творится между городами, это совсем грустно. Борщевик – как символ этого.
Заросшие поля и покосившиеся домики, тоже в основном заброшенные. Вот это запустение, конечно, совершенно поразительное. Мы еще поехали поздней осенью. На самом деле про это Блок стихи писал – это все поэтично, конечно, и как выяснилось, довольно красиво смотрится на камере, в этом можно найти свою красоту. Красоту запустения. Но это безумно грустно. И депрессивный фон, в котором живут люди, особенно в деревнях.
Мы приехали в Старое Рахино, поговорить с главой сельского поселения, и он сразу: «Все умирает». Слово «умирать» у него как слово-паразит. Куда бы он ни пришел – в клуб, бывшую церковь, в библиотеку, на почту, ― всё [умирает]. И ночью, накануне нашего приезда, умерла бабушка.

Тут сложно понять, где курица, где яйцо, что было первым. Но действительно, у людей, с одной стороны, мотивации действительно мало – люди получают 5, в лучшем случае, 15 тысяч. При этом там цены такие же, как и везде, в том числе за коммунальные платежи. И идти за эти деньги пахать, я понимаю, не очень хочется.
Убита инициативность людей, ― это ты все время замечаешь. На это жалуются и фермеры (кто пытается проявить инициативу), ― что люди инертны, ждут подачек, ― вот всё это наследие советского коллективного хозяйства. А может быть, это идет еще из каких-то времен крепостничества, ― в общем, в этом тоже есть какая-то проблема, видимо, она чуть глубже, чем просто экономическая.
Другая проблема, совершенно объективная, ― это так называемый феномен отходничества. Эта проблема именно данной территории. Поскольку она находится между двумя мощнейшими в стране полюсами притяжения, Питером и Москвой, то, конечно, население оттуда вымывается – из Новгорода и Твери почти вся молодежь, которая желает получить высшее образование, уезжает. Или получает его и уезжает. С этим ты сталкиваешься везде – в Торжке мы снимали историю про «скорую помощь», где просто некому работать, потому что в Москве санитарка получает зарплату врача в Торжке, а врач намного больше. То есть, люди едут работать в столицы.
Сейчас половина населения Торжка находится на заработках или в Питере, или в Москве. Соответственно, и жизни из-за этого никакой не развивается ― ни культуры, ничего.
Я не экономист, мне трудно сказать, что нужно, чтобы эту территорию поднять. Говорят, что это какие-то естественные процессы, потому что эта территория Нечерноземья, там тяжелое земледелие, и все наше сельское хозяйство смещается к югу.

В пятой серии у нас будет фермер. Конечно, нам нужен был какой-то фермер, и мы, методом тыка, как и всё, нашли такого. Оказался человек с интересной судьбой: долго жил во Франции, там были какие-то тяжелые личные обстоятельства, потом он вернулся – человек 15 лет жил в Европе и приехал с безумной идеей поднимать сельское хозяйство. И он рассказывает точно так же, как рассказывают мужики – тоже все время жалуется. Потому что он пытался получить кредит в «Россельхозбанке», а банк не дает кредиты на сельское хозяйство. Он дает кредиты нефтяникам, на заправки, ритейлерам, только не на сельское хозяйство – потому что их долго возвращать. При том, что у него есть бизнес-план. Он пытался получить грант от Министерства сельского хозяйства тверской области, где раз в год разыгрывается грант, а хозяйств там больше сотни. Естественно, он его не получил.
Он приходит в коровник, который выкупил у колхоза с чудовищными долгами. Эти коровники разбитые, текущие. Он говорит: я жил в Европе, видел, как два человека справлялись со стадом в 800 голов, и я знаю, как это сделать, как все это механизировать, но сейчас мне кредит на это не дают. И все держится на девушке Наде ― Надя такая розовощекая, крепкая тетка. И она у него одна. Она бы тоже давно ушла, но говорит – не могу, мне коров жалко бросить: она понимает, что тогда коровы пойдут на убой – их некому доить будет. И это какая-то абсолютная безысходность. Я не понимаю, как этот Геннадий выкрутится из этой ситуации, потому что помощи от государства нет вообще никакой.

Мы пытались соответствовать повестке Радищева, что-то заранее продюсировать. Но поскольку у нас проект малобюджетный, сроки были жесткие, то, к сожалению, пришлось много импровизировать по ходу. С фермерами заранее договаривались, с какими-то мэрами-шмерами тоже. Всё с помощью интернета.
Я бы рад еще проехать столько же, может быть, и больше. И сделать из этого шедевр ― идей у меня уже много, но естественно, хорошая мысля приходит опосля. Просто у нас нет таких возможностей, к сожалению. Мы сейчас в стадии постпродашна, и лучше даже не рассказывать, из какого мусора это рождается. Достаточно того, что с этой недели «Дождь» вещает из квартир своих сотрудников – так что вы понимаете: с материально-технической базой у нас есть некоторые сложности.

Тут три части в этом производственном цикле – я, придумавший проект, «Дождь», который помог его реализовать, и продакшн (я предложил его «Дождю»). Есть такая компания «Стереотактик», классная компания, молодые ребята, которые снимают разное модное видео, в основном, рекламное. И я нашел этого парня, оператора, это Саша Худоконь – он же и монтирует все. И, собственно, безусловно, это не мой фильм – это наш фильм, потому что это его глаза, ощущения. Он сам очень долго прожил в Нью-Йорке и это тоже очень хорошо, потому что у него совершенно незамыленный взгляд, ему это очень все нравится, с одной стороны, а с другой стороны, очень пугает. Мы ездили вшестером, на самом деле, довольно серьезным составом, но и снимали не на обычную камеру, а на «Ред», ― на нее снимают и в Голливуде, так что практически это киношное качество. Может быть, это не сразу бросается в глаза, если смотреть в интернете, но вообще это снято здорово.

Не буду вам говорить, за какие деньги это снято ― это отдельный героизм, вся эта история.
Это невероятный драйв. Ребята, которые сейчас работают над большими проектами с большим бюджетом, мне пишут, что ― вот, блин, это круто, в этом столько жизни, драйва. И это правда. И я это тоже хотел сделать для себя, потому что немножко засиделся, мне хотелось почувствовать удовольствие от соприкосновения с жизнью. И, конечно, сроки у нас тоже очень драйвовые ― делать за такие сроки шесть серий по 25-30 минут. Когда я работал в «Профессии Репортер», у нас был гигантский штат продюсеров, мы делали 20 минут раз в месяц, неторопливо.
Еще хочу отметить Настю Олесик, продюсера, ― Настя не поехала, например, в Шри-Ланку, куда у нее была запланирована поездка в конце ноября, потому что мы много чего не успевали, нам была нужна ее помощь, и она мужественно отказалась от поездки ― теперь у нее никакой Шри-Ланки не будет, Новый год она проведет вместе со мной в монтажке, видимо.

Мы познали все прелести гостиничного бизнеса этого, придорожного. Но там есть и замечательные места, есть просто классные ― ну, мы видели всякие. В Новгороде меня покусали клопы. Мы как настоящие путешественники радищевских времен – по-разному всё складывалось: где-то было очень вкусно, где-то травились – это всё тоже интересно. Трасса – это вообще отдельная жизнь, отдельная сюжетная линия. В какой-то момент мы ее обозначили жестко – говорили с придорожной проституткой. Я к ней отношусь с сочувствием, потому что она вышла ради ребенка. Ну, не знаю. Если бы у меня был ребенок, а у нее еще мать с шестью детьми, самому маленькому несколько месяцев – понятно, что отца нет. То есть, ей некуда деваться. И мы не вправе, мы не смеем вообще этого человека осуждать.

Хочу сказать спасибо Мише Зыгарю, главному редактору «Дождя» и Наталье Синдеевой ― за то, что они поверили в этот проект. Миша с ним носился по спонсорам, и проект все-таки состоялся. Потому что, конечно, без этой площадки, без «Дождя», я бы этого не сделал. Спасибо российскому телевидению, федеральному, ― мы же ничего особенного не сделали, и мне кажется, лет десять назад мне эта идея, настолько очевидная и банальная, в голову не пришла бы – проехать по России и показать ее. Но мы дожили до таких времен, когда мы не знаем, что такое Россия, мы ее не видим, и такое путешествие из Питера в Москву выглядит как откровение для многих людей. Конечно, в этом заслуга нашего телевидения, которое почему-то решило, что эта жизнь людям не интересна и не нужна.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...