Sunday, November 30, 2014

Weight control tips

One man's advice (source):

Weigh yourself every day

Water is the key

Avoid processed foods; sugary drinks and fast food - Don’t have unhealthy food in the house (I am not a person with great discipline, so I protect myself against myself).

Make many small adjustments - Don’t kid yourself! I always tricked myself into thinking that I could stop with just 1 biscuit. It is not true for me. Once I take 1 biscuit, I usually end up taking 5. Best not to take the first…. Or simply accept to have 5.

Get 7 hours of quality sleep

Eat fish, vegetables and fruit where possible; salad is important

Ignore scientific evidence - First red wine was the answer to a long life. Then red wine was not healthy and the guy who claimed it was discredited. Then … Frankly, I don’t care. I love a glass of red wine, yoghurt, honey, a cup of coffee, sultana’s, the occasional burger and chips, etc. Let them prove what they want, as long as they let me make up my own mind.

I don’t do guilt - No matter what I eat, I don’t do guilt. My life is too short for guilt. That doesn’t mean I don’t try to do better, and I try to avoid the same situation. But I don’t do guilt. Ever.

Don’t shop when you are hungry - This is a very old rule, but it works.

Set a maximum weight limit - My target weight is 78kg. I don’t panic until I get over 80kg. But if I get over 80kg, I am very hard on myself until I get under 80kg.

Take time for dinner - Part of getting healthy is to change your relationship to eating. Switch off the TV when you eat. Get yourself a half a glass of wine with the meal. Take the time to talk to the family and ask about their day. Savor the food. Each meal is a precious moment in your life.

Get off that couch. Walk regularly - I read about 10 years ago that walking was good exercise. I laughed out loud and mocked the writer. But the joke was on me. It IS good exercise, and doing it with company is even better. You get to talk and to exercise. I also often walk or gently jog late at night alone, and then it is a time for simple reflection. It helps me keep my balance.
Do regular exercise; move more

Switch off the email - I work very hard, but I also make a conscious effort to switch off the work brain. After 6 pm, I don’t look at my email unless I have a critical deadline. I don’t look at email from Friday night to Sunday night. My family deserves my undivided attention. You might ask how this helps me lose weight, and I think it has to do with reducing stress and loosening up the body. I don’t know exactly why, but I know it is important in a big way.

Avoid snacks - Well, nothing to say. Most of the danger calories are consumed between meals, and late night.

Avoid diets - I will never diet. I can make many small adjustments that are natural, and are based on what my body likes and needs. It never feels like I am trying. Of course it also helps to eat healthy food during meals, but don’t get obsessed by it.

Wednesday, November 19, 2014

Почему врачи умирают иначе /Why Doctors Die Differently

Несколько лет назад Чарли (известный ортопед и мой учитель) обнаружил у себя в животе опухоль. Это оказался рак поджелудочной железы. Диагноз был поставлен одним из лучших хирургов страны, автором уникальной методики при раке поджелудочной железы, втрое (с 5 до 15%) увеличивающей шансы не умереть в ближайшие пять лет, впрочем, при невысоком качестве жизни.
Но 68-летнего Чарли это не заинтересовало. На следующий же день он выписался, закрыл свою практику, и больше никогда не переступал порога больницы. Последние месяцы жизни он провел с семьей. Через несколько месяцев он умер у себя дома. Он отказался от химиотерапии, от облучения, от операции. Страховая компания не много потратила на него.

Мы не любим говорить об этом, но доктора тоже умирают. И самое интересное в том, что американские врачи лечатся гораздо меньше остальных жителей страны. Они точно знают, как всё будет происходить, каковы их шансы, они могут получить любое лечение, какое только пожелают. Но они предпочитают уйти спокойно и естественно.

Конечно, врачи, как и все остальные люди, хотят жить. Но часто они заранее обсуждают границы возможностей современной медицины со своими семьями. Они хотят быть уверены, что когда придет время, близкие не станут предпринимать героических усилий по их спасению. Они не хотят, например, чтобы в последние мгновения им ломали ребра, проводя сердечно-легочную реанимацию (а это неизбежно, если ее делают по правилам).

В своей статье от 2003 года Джозеф Джей Галло (Joseph J. Gallo) и другие рассказали о желаниях врачей касательно принятия решений о конце жизни. Опросив 765 докторов, они пришли к выводу, что 64% из опрошенных уже подготовили «дальнейшие инструкции» — какие шаги должны и какие не должны быть предприняты, если у них обнаружится неизлечимое заболевание. Среди обычных людей так сделали только 20%. Как и следовало ожидать, инструкции чаще были написаны врачами старшего возраста, чем молодыми.

Почему такая большая разница между врачами и пациентами? Случай с реанимацией — показателен. Согласно исследованию, проведенному Сьюзан Дием (Susan Diem) и другими, реанимацию изображают по телевидению так, что она успешна в 75% случаев, и 67% пациентов отправляются домой. На самом же деле по данным на 2010 год из 95.000 случаев лишь 8% пациентов реанимации прожили дольше одного месяца, а из них лишь 3% смогли вести более-менее нормальную жизнь.

В отличие от предыдущих эпох, когда врачи просто делали то, что считали наилучшим, наша современная система основана на выборе пациента. Врачи пытаются уважать желания пациентов, но когда те спрашивают: «А как бы поступили Вы?» — зачастую мы уходим от ответа. Мы не хотим навязывать уязвимым людям свои взгляды.

В результате больше людей получают бесполезную помощь по «спасению жизни» и меньше людей умирают дома, чем, скажем, 60 лет назад. Профессор, сиделка Карен Keль (Nursing professor Karen Kehl) в своей статье под названием «Движение к миру: Анализ концепции “хорошей смерти”» (Moving Toward Peace: An Analysis of the Concept of a Good Death) рассказала о признаках «достойной смерти», среди них: находиться в комфорте, иметь уход с вовлечением членов семьи, иметь чувство защищенности, максимально поддерживать отношения. Больницы на сегодняшний день удовлетворяют лишь некоторым из этих требований.

Письменные инструкции могут дать пациентам гораздо больше контроля над тем, как завершить жизнь. Но хотя многие из нас считают неизбежными налоги, с мыслью о неизбежности смерти смириться сложнее. Именно это удерживает подавляющее большинство американцев от заблаговременной подготовки инструкций.

Несколько лет назад, в возрасте 60 лет, у моего старшего двоюродного брата Тотча (Torch, в переводе с английского буквально «факел», кстати, он родился в домашних условиях при свете горелки, то есть факела) случился припадок. Это оказалось результатом рака легких, который затронул и мозг. Мы узнали, что агрессивное лечение (включающее от 3 до 5 посещений больницы в неделю для химиотерапии), он проживет, возможно, еще четыре месяца.
Тотч не был врачом, но он знал, что хочет от жизни качества, а не только количества. В итоге он отказался от лечения, взял таблетки от отека мозга и переехал ко мне.
Мы провели следующие восемь месяцев вместе, с таким удовольствием, какого не испытывали за последние десятилетия. Мы впервые в его жизни съездили в Диснейленд, тусовались дома. Тотч был заядлым болельщиком, он с удовольствием смотрел спортивные программы по телевизору и ел то, что я готовил. У него не было сильных болей, и он оставался бодр духом.
Однажды он не проснулся. Он провел три дня в комоподобном сне и затем умер. Расходы на его лечение в течение 8 месяцев составили $20 за лекарство от отека мозга.

Что касается меня, у моего врача записаны мои пожелания. Их легко исполнить, так как они общие для большинства врачей. Никакого героизма; я тихо уйду в спокойную ночь. Как мой наставник Чарли. Как мой двоюродный брат Тотч. Как многие из моих коллег-врачей.

Доктор Кен Мюррей
—Dr. Ken Murray is retired clinical assistant professor of family medicine at the University of Southern California.
источник: Why Doctors Die Differently

см. также

Tuesday, November 18, 2014

Япония: «метаболический синдром»/ Japan: fat tax

Лео Бабаута (Leo Babauta) – американский блоггер и писатель (см. его статьи):

Кажется, что все японцы худые. Во всяком случае, я мог ходить целый день по городу, не встретив ни одного полного человека, разве только среди туристов. В этом нет ничего революционного; давно известно, что японцы — одна из самых здоровых наций на планете, с самым низким процентом ожирения и с наивысшей средней продолжительностью жизни. Но когда видишь такое своими глазами, это почти шокирует.

Мне кажется, что причины отсутствия ожирения в Японии таковы:

1. Японцы едят много морепродуктов и овощей.
2. Они едят маленькими порциями.
3. Они много ходят пешком и ездят на велосипеде.
Родители не подвозят своих детей до школы, ученики приходят туда сами. И везде огромное количество людей на велосипедах: они ездят по городу за продуктами и по другим делам.
источник

*
В Японии с ожирением борется специальный закон (Standard Concerning Implementation Special Health Examinations and Special Public Health Guidance). Или просто «метабо-закон» (“metabo law”), производное от сочетания «метаболический синдром» (metabolic syndrome), как официально именуют в Японии лишний вес.
Закон вступил в силу в апреле 2008 года и добавил к существующим ежегодным медицинским проверкам еще один показатель: у людей в возрасте от 40 до 75 лет замеряют объем талии.

В «зоне риска» оказываются мужчины, чья талия по объему превышает 85 см. и женщины с талией шире 90 см. – таких направляют на консультацию, оказывают мотивационную поддержку и ведут контроль.
Для «нарушителей» установленных объемов талии нет штрафов и наказаний.

Многие японцы жалуются: им стыдно и неловко обнажать собственные животы для замеров талии. Власти пошли навстречу и позволили пациентам оставаться одетыми при замерах – вычитая из результатов полтора сантиметра.

Первая цель – снижение к 2012 году уровня избыточного веса среди населения на 10%; а к 2015 году – на 25%. Ежегодным замерам на предмет ожирения будут подвергаться более 50 миллионов японцев.

Для отдельных лиц наказаний нет. Цель проводимых мер – оказать давление на работодателей: владельцев компаний и местные власти.
Работодатели, персонал которых не соответствует требованиям, будут вынуждены выплачивать на 10% больше средств на национальные программы страхования здоровья, что для крупных корпораций составит миллионы долларов.

Сказать, что в Японии противозаконно иметь лишний вес было бы не совсем правильно. Более точное описание этого закона – «налог на жир» (“fat tax”). Некоторые компании теперь предлагают своим работникам бесплатное членство в тренажерном зале или персональный план питания.

Хотя персональных штрафов и других санкций нет, закон оказывает прямое влияние на людей: например, потенциальные работодатели сочтут соискателя с избыточным весом менее приемлемым кандидатом. Осталось неясным, можно ли уволить сотрудника за лишний вес.
источник

*
“Due to the check up, there is increased public awareness on the issue of obesity and metabolic syndrome,” said James Kondo, president of the Health Policy Institute Japan, an independent think tank. “Since fighting obesity is a habit underlined by heightened awareness, this is a good thing. The program is also revolutionary in that incentivizes [companies] to reduce obesity.”

Медицинский осмотр на наличие метаболического синдрома включает проверку кровяного давления, уровень сахара, вес, курильщик ли осматриваемый. По японскому закону наиболее критичный показатель (и наверняка, наиболее унизительный) - объем талии.
источник

*
В некоторых странах мира пышнотелые женщины весьма популярны.
Но в Японии иметь малейшие округлости (об ожирении и речи нет) для девушки недопустимо. Пухлых девушек в интернете, а иногда прямо в лицо, называют «дебу» (“debu”, жиртрест).
источник

См. также:
Принципы питания японцев;
Секреты японской стройности

Sunday, November 16, 2014

никто не виноват, и все виноваты/ Chulpan Khamatova, misc, interviews

Фонд – давно уже часть моей жизни, даже если я занимаюсь там в основном стратегическими задачами, а не сама езжу по больницам. Хотя я езжу. Но когда мне не хочется вставать по утрам и вся моя жизнь кажется какой-то сумрачной утренней пустыней, я вспоминаю про этих детей – и все мои проблемы исчезают, то есть вообще, то есть совсем.

– А что, у вас бывают состояния, когда не хочется вставать по утрам?

– А у вас?

– Очень редко.

– А для меня это, говоря словами Успенского, «естественное состояние человечества». И чтобы не рассказывать о том, почему я занимаюсь фондом – многие же все равно не поверят, – давайте примем такой мотив: это мой способ бороться со своими проблемами.

– Чулпан, не могу об этом не спросить: многие волонтеры начинают крайне высокомерно относиться к людям. К тем, кто этим не занимается. [очень актуально и для волонтеров-зоозащитников! - Е.К.]

– И даже к тем, кто занимается. К молодым. Мы стараемся это вовремя отслеживать. Но это нормальная профдеформация – вы же не будете о профессии судить по деформациям?

источник: Ч. Хаматова, «Собеседник»

*
источник
— Просто для меня изменилось вообще всё — понятия страдания, потери. Пришел бульдозер и вычерпал то, что было, и забросил совершенно другое. Есть большая разница между тем, что я только предполагаю, и тем, что знаю. А я теперь знаю, что такое отмеренный нам отрезок жизни, от кого зависит — какой он. Можно верить в то, что ты знаешь, а я, например, не знаю, что такое смерть, кто может объяснить? Никто этого не знает. И как это — верить в смерть? Я понимаю, что это не конец, потому, что у меня есть доказательства: любимые мои дети приходят в снах и наяву, я чувствую присутствие их в моей жизни. Я говорю про тех детей, которые были очень глубоко в сердце, перешли грань подопечных фонда и впущены были или сами туда пролезли… Но они стали частью меня, я не верю, что их больше нет. То, что ребенка нет физически, — я не могу его обнять, чмокнуть в ладошку или вдышаться в его головку, — мне от этого, конечно, очень плохо, но это — мои страдания и моя тоска, а не его. Для того чтобы поверить в его смерть, мне недостаточно знать, что душа связана только с сигналами в мозговой системе и больше ни с чем. И я не верю. Не потому, что так легче. Это — просто вот так. То условие, в котором я существую.

Вопрос стоит так: ты принимаешь несправедливость этого мира? Тогда ты становишься частью этой несправедливости. По-другому не получится. Либо ты что-то начинаешь делать. Вот сейчас, в наших днях, эта история с Доктором Лизой — она меня просто потрясает. Людям, которые ее осуждают, ничего не понятно без ценников и ярлыков, им без них неспокойно на душе. Человек, по их мнению, как я это понимаю, не может сидеть на двух стульях, он должен выбрать один, и перебегать с него на другой не имеет права, какая бы цена за этим ни стояла. Эти люди живут в двух измерениях, их можно только пожалеть, потому что пространство может быть настолько многомерным, что нам это постичь, возможно, и не удастся за всю жизнь.
Хорошо в тепле и уюте читать в «Фейсбуке» или в газете про Доктора Лизу. А представить условия, в которых она вывозила детей, ее волнения, ее работу на износ — нам сложно. Я знаю, что такое внезапное массовое осуждение, у меня был такой счастливый опыт. Страшно болезненный, катастрофически сказавшийся и на душевном, и на физическом здоровье, но я теперь совершенно по-другому смотрю на многое. Мне открылась не очень приятная правда, но я ее теперь знаю. Она в том, что не всегда те люди, которые говорят или даже настаивают на справедливости мироустройства, действительно, по-настоящему, этого хотят. По-настоящему они хотят только порядка вещей: это вверху, это внизу. А когда от вертикали вбок бегут параллели, им непонятно: а почему это так все тусуется? Оно же вот здесь должно быть! Но есть ценность жизни: если от меня зависит ее спасение, для меня совершенно не важно, вверху или внизу тот стул, на котором сидят те, кто помогает. Это мои такие ценности, я не смогу никогда в жизни кого-то переубедить в обратном. Но и меня никто не переубедит — я не смогу от своих ценностей убежать, даже если захочу.

Я не говорю о том, что должен быть только артхауз, но то засилье халтуры в чистом виде, какое есть сейчас, — просто чудовищно. Я много лет играю Машу в «Трех сестрах», и вдруг мне стало страшно от того, как современно эта пьеса звучит. Бедный Чехов, наверное, когда он писал про торжество пошлости и посредственности, он втайне все-таки надеялся, что через 100-200 лет будет лучше… Три девочки с четырьмя иностранными языками и братом Андреем с его скрипкой, с отцом, который вложил в них все лучшее, — они и сегодня не нужны. Слова Наташи: «Велю, прежде всего, срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен… По вечерам он такой некрасивый», — они сегодня еще громче звучат. И есть фраза моей героини, которую я вдруг поняла только на последнем спектакле, играла прежде совершенно про другое. Она говорит: «Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?» Марфа стала для Маши частью ее самости, она так резко обвиняла Наташу в пошлости, но сама заражена уже ею. И объясняется: «Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей…» Сама себя пытается оправдать в этом ужасе, в крахе, в этом падении совершенном, — страшно. И никто не виноват, и все виноваты — их поступки и не поступки, молчание, все вместе вдруг приводит к тому, что все вот так. Пала Бастилия под названием «Интеллигентный дом» с цветами, с тремя сестрами, скрипкой и итальянским языком.

**
см. также

Thursday, November 13, 2014

Кошка, возраст, праздность, смерть, похмелье... Эссе Тима Крейдера / Tim Kreider (b. 1967)

Тим Крейдер (Tim Kreider) – американский эссеист и карикатурист.

*
Я понимаю, что люди, пространно толкующие о своих домашних питомцах, в лучшем случае нудные, а часто также жалкие и омерзительные. Они вывешивают фотографии своих животных в соц-сетях, рассказывают о них анекдоты, говорят с ними взволнованным фальцетом, напяливают на них вычурные костюмчики, таскают повсюду в сумочках или детских переносках, заказывают в фотосалонах их портреты маслом, отретушированные под живопись старых мастеров.
...И все же это животное и я научились, до определенного уровня, понимать друг друга.
Когда она зимним днем возвращалась в дом, я любил засунуть нос в её шерсть, глубоко вдыхая Запах Холодной Кошки. А кошка этого терпеть не могла и удирала. Некоторое время я гонялся за ней по дому с криками «Дай нюхнуть!», а она пряталась от моих ненавистных прикосновений за диваном. Потом я понял, что поступал неправильно. Вместо этого я стал впускать её в дом, притворяясь, что меня совершенно не интересует её запах. И уже через минуту кошка подходила ко мне сама и милостиво позволяла себя понюхать. Подобная договорённость впечатляла меня не меньше, чем, скажем, если бы я успешно пообщался с папуасом или расшифровал сообщение из космоса.
...Однажды я прочитал в книжке про фен-шуй, что животное поддерживает энергию chi в вашем доме или квартире, когда вас там нет. Само присутствие животного оживляет и заряжает пространство. Я подозреваю, что фен-шуй – первостатейная чушь. Но когда мою кошку пришлось временно разместить вне дома, я узнал, что дом без кошки в нем очень отличается от дома с кошкой. Он становится по-настоящему пустым, мертвым. Это было пророчество мне о том, какой будет моя жизнь, когда кошки не станет.

- Человек и его кошка

*
Больше я так не пью. Мои давние приятели-выпивохи пали жертвами обычных трагедий: карьера, семейная жизнь, выплата кредитов, дети. По мере замедления моего метаболизма, соотношение «веселье против похмелья» становится всё более невыгодным. Я не скучаю по временам, когда вырубался со стаканом в руках, или когда мне рассказывали о том, как я веселился, или когда дни напролет я чувствовал себя обессилевшим и жалким. Иметь ясную голову оказалось новинкой столь экстраординарной, что это напоминает действие нового наркотика, замедленного и интригующего.

- Время и бутылка
(фото via FB)

*
Четырнадцать лет назад меня ударили ножом по горлу. Это долгая история и не она составляет предмет моего эссе. Важно то, что после моего неудачного убийства я целый год не был несчастлив.
...Одно из сводящих с ума извращений человеческой психологии: мы замечаем, что живем, только когда нам напоминают, что мы можем умереть. Сродни тому, что ты начинаешь ценить своих подружек, только когда они становятся бывшими.
Я видел, как, в более яркой и длительной форме, такое произошло с моим отцом, когда он был неизлечимо болен, а после его смерти – с моей матерью: почти буквальное просветление, легкомысленное равнодушие к глупой каждодневной чепухе, которая поглощает большинство из нас, разрушая нашу жизнь.

- Отсрочка приговора

*
Когда спрашиваешь кого-нибудь «Как дела?», ответ по умолчанию: «Занят». «Так занят!» «Страшно занят». Понятно, что это замаскированная под жалобу похвальба. А заготовленная реакция на это – своего рода поздравление: «Лучше так, чем наоборот».
Обратите внимание: обычно о своей занятости говорят не те люди, которые тянут непрерывные смены в отделении интенсивной терапии или ежедневно ездят из пригорода в город как минимум на три работы – эти как раз не заняты, а устали. Изнурены. Выжаты намертво. Это почти всегда люди, чья оплакиваемая занятость взвалена на самих себя: работа и обязательства взяты ими добровольно; тут же – «поощряемые» развивающие занятия для их детей.
...Праздность – это не отпуск, не потакание своим слабостям, не порок. Она необходима мозгу так же, как витамин D телу. Лишенные безделья, мы страдаем ментальными недугами, столь же обезображивающими, как рахит.
Моя собственная непоколебимая праздность, по большей части, – роскошь, а не добродетель. Но я, уже довольно давно, принял осознанное решение, выбрав время вместо денег, поскольку всегда отдавал себе отчет в том, что наилучшее на свете инвестирование моего ограниченного времени – проводить его с теми, кого я люблю.

- Капкан «занятости»

*
В кино или по телевизору не увидишь много старых или немощных людей. Мы любим взрывную кровопролитную экранную смерть, но гораздо менее очарованы её медленной, унылой, седой, страдающей недержанием стороной. Старение и смерть — стеснительные медицинские состояния, наподобие геморроя или экземы; лучше всего когда они вне поля зрения. Те, кто перенес серьезную болезнь или рану, описывают, что став больными или нетрудоспособными, они оказывались замкнутыми в другом мире, мире немощных, невидимом для остальных.
...Мой отец умер дома, в комнате, которая когда-то была моей детской спальней. Ему, во всяком случае, в этом, повезло. Теперь почти все умирают в больницах, даже если ни один человек этого не хочет, — поскольку ко времени нашего умирания принятие всех решений отнято у нас здоровыми, и эти здоровые не знают жалости.
...Даже люди, имеющие средства на организацию своего комфортного старения могут умирать в агонии и унижении, бессвязно бормоча, словно младенцы, забывая собственных детей, лишенные всего. Смерть во многом подобна рождению (к коему люди также готовятся при помощи книг, курсов и специалистов) — у каждого она своя, для одних сравнительно быстрая и безболезненная, для других длительная и травмирующая, но у всех — неряшливая, грязная, неприятная, и мало что можно сделать, чтобы к ней подготовиться.
...В данный момент ты самый старый за всю твою предыдущую жизнь, и самый молодой на весь оставшийся период. Уровень смертности держится на скандальных 100 процентах. Притворяться, что смерти можно бесконечно избегать при помощи «горячей йоги», аглютеновой диеты, антиокислителей или просто отказываясь думать о ней – трусливое отрицание.

- Вы непременно умрете

*
В конце концов я перебрался в самый большой, самый космополитический город из всех, предлагаемых Восточным побережьем. Но до того я провел годы, сформировавшие мою личность, на ферме, превратившей меня в нечто более утонченное и хрупкое, одновременно ограждая от топорной, примитивной, какофонической культуры, в которую я погрузился, став взрослым, и делая меня в ней отщепенцем.
...Эту ферму посещали привидения. Дому более двухсот лет, и немало людей, должно быть, умирали в его комнатах. Там похоронены славные собаки, а также любимый кот нашего детства по кличке Мяу, и даже коза, которая нечаянно повесилась.
Однажды ночью, когда я был подростком, и мы с мамой были в доме одни, она клялась, что слышит тихую игру на пианино, хотя радио было выключено. Когда домой вернулся отец, он терпеливо растолковал матери всё о слуховых галлюцинациях. Это стало семейной историей и внутрисемейной шуткой — мы посмеивались над мамой с её музыкальной галлюцинацией.
Годы спустя, когда отец умирал в спальне наверху, а мать сидела рядом с ним, он спросил, кто это играет внизу на пианино.

- В защиту загородного-сельского

*
Мои эссе основаны на предположении, что Я Не Особенный – то есть, мой жизненный опыт, переживания и мироощущение по большей части такие же, как у каждого человека. Я лишь стараюсь скрупулезно и добросовестно выкладывать всё начистоту. Я не особенно блестящий мыслитель или тонкий наблюдатель человеческой натуры, не выдающийся стилист. Моя единственная ограниченная сила как писателя – быть максимально честным.
В этой книге я постарался отбросить эту маску, быть по мере сил искренним и умным, и максимально оставаться собой. Что, несомненно, ужасно. Как юморист ты вправе говорить любые жестокие, несправедливые и абсурдные вещи, скрывшись за вывеской «Это просто шутка» — существуют целые пласты иронии и сатиры, за которыми можно спрятаться. Но страшно выйти из-за твоей маски Комика и стоять нагишом, высказывая всё, что думаешь.

Парень, нарисовавший все эти карикатуры, кажется мне сейчас моим более пьяным, более несчастным и более смешным младшим братишкой.

Знаете, меня ведь усыновили. С кем ты уйдешь домой из агентства по усыновлению – лотерея. Мне в этом смысле ужасно повезло.
Очень здóрово было то, что родители не ожидали от меня, что я займусь чем-то конкретно. Они ценили мои способности и поощряли их. Они поняли, что мне это интересно, и приняли с отзывчивостью и добротой. Большинству художников везет гораздо меньше: с ними ведут суровые патриархальные беседы о необходимости найти настоящую работу.
Период с 20 до 30 лет не самая лучшая декада для большинства людей. Для меня это были безрадостные годы.

У меня был материал за сорок лет, подходящий для книги. Боюсь, лучшие отрывки я уже использовал и остался ни с чем. Но возможно, я заблуждаюсь, воображая, что вторая моя книга будет похожа на первую. Необязательно каждый раз получать удар ножом по горлу.

У каждого из нас есть своя Заветная Накладка из Искусственных Волос. Эта Накладка – то, что мы о себе знаем и чего больше всего стыдимся, утешаясь мыслью, как хитроумно мы спрятали нашу Накладку от внешнего мира. А на самом деле Накладка постыдно и жалко заметна всем, кто нас знает.

Одна из причин, по которым мы полагаемся на наших друзей в том, что они думают о нас лучше, чем мы думаем о себе. Нам становится легче, и мы сами становимся лучше. Мы пытаемся быть теми, кем нас считают наши друзья.

- Тим Крейдер, биография

see Facebook;
website;
list of articles;
New York Times articles

Tuesday, November 11, 2014

Отсутствие тоски по новому/ Maria Stepanova

Любая повседневность, даже самая немудрящая, всегда перед кем-то и чем-то виновата: уже просто тем, что соседствует с чужой бедой. Никогда не знаешь в полной мере, чем затемнено твое благополучие, с каким количеством страдания оно размещено в одном воздухе. В некоторых случаях — когда происходящее становится настолько видимым, что от него уже невозможно отвертеться, — повседневность оказывается уже не слепой, а преступной. И сама не знает, как ей с собой поступать: отменить, переменить, зажмуриться еще крепче?

Сейчас сложно не думать о том, что наша повседневность (а Москва последних лет уже совсем совпала с обобщенным образом мирной европейской столицы с велосипедными дорожками, некрупными кафе и полной неготовностью к опасности, откуда бы она ни исходила) имеет оборотную сторону и что странноватая апатия, которая сопровождает сейчас любое высказывание, размещенное в съежившемся публичном пространстве, обеспечена тем, что уже полгода неподалеку от кафе и дорожек идет война, похожая на все, о чем в детстве приходилось читать. И что есть люди, в том числе за соседним столиком, которым как раз эта двухъярусная конструкция кажется естественной, объяснимой.
Не так давно я читала статью, написанную психотерапевтом, клиентуру которого составляют мои ровесники, московские жители лет тридцати пяти — сорока пяти, обремененные советским детством, умягченные годами сравнительного благополучия. Где-то по ходу текста приводится один сон; перескажу, как запомнила тогда. Вышел новый закон, рассказывает сновидица: теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.
Психологу тут приходится пояснить, что сон этот типичный, его разновидности снятся в нынешней России едва ли не каждому. И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно.

События последних двух лет, все еще кажущиеся невероятными, комическими, макабрическими, как раз иллюстрируют этот тезис. Кажется, нет абсурдного закона, который не имел бы шансов быть принятым, — при этом недоумение, возмущение, огласка только подстегивают законодателей. Нет и ситуации, которую можно было бы считать немыслимой. Война с Украиной, освобождение Ходорковского, запрет на пармезан — все это уже не вызывает удивления: ночью все лебеди черные. Пределы допустимого раздвинулись до горизонта, логические доводы не работают, бытовой прагматизм не спасает: словно попадание в турбулентную зону сдвигает пропорции, смещает акценты — и устраняет саму возможность коридора, ясной перспективы, видов на будущее. Что, возможно, и является потайным смыслом происходящего, его реальной задачей.

Отсутствие тоски по новому и воли к новому пугает меня едва ли не больше, чем все коллажи из старинных усов и лозунгов, которыми занимает себя современность.

полный текст

Monday, November 10, 2014

«Двулогия» Ильфа и Петрова в Краю непуганых идиотов/ In the Land of Unfrightened Idiots

Отрывки из книги; источник

Книга об Ильфе и Петрове была написана в 1968–1980 гг., на некоторое время стала достоянием «самиздата», а в 1983 г. была опубликована в Париже издательством «La Presse Libre». Как и название книги, псевдоним был заимствован из «Записных книжек» Ильфа:
«Я знаю, что вы не Курдюмов, но вы настолько похожи на Курдюмова, что я решился вам сказать об этом» (Ильф И., Петров Е. Собр. соч. Т. 5. С. 261).
Пересматривая и дополняя книгу, я убедился, что отмеченные в ней модные в интеллигентской среде настроения за истекшие годы стали даже более заметными. Взглядов своих я не менял — поэтому и не было необходимости вносить существенные изменения в текст.
Яков Соломонович Лурье (1921-1996)
(А. А. Курдюмов) 1996 г.

Булгаков, Ильф и Петров работали одно время в одном месте — в газете «Гудок» — и писали там юмористические заметки и фельетоны. Отчетливо ощущается в творчестве Булгакова, Ильфа и Петрова влияние гоголевской традиции.

Когда первый роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» вышел в свет, одним из немногих авторов, заметивших и приветствовавших книгу, был Осип Мандельштам. Отмечая, что «широчайшие слои сейчас буквально захлебываются книгой молодых авторов», охарактеризовав эту книгу как «брызжущий весельем памфлет», Мандельштам привел как «позорный и комический пример "незамечания" значительной книги» гробовое молчание о ней критики. [Статья «Веер герцогини» была напечатана в газете «Вечерний Киев» 25 янв. 1929 г.; ср.: Мандельштам О. Собр. соч. Т. 3. С. 56].

Роман «Двенадцать стульев» был написан двумя молодыми сотрудниками «Гудка». Булгаков стал знаменитым на два года раньше Ильфа и Петрова, когда в 1926 г. в Художественном театре пошли «Дни Турбиных». Связь между Ильфом, Петровым и Булгаковым не прерывалась и в последующие годы.

Во второй половине 1929 г., когда рапповский журнал «На литературном посту» впервые обратил внимание на Ильфа и Петрова, там же была помещена любопытная анкета «Как мы относимся к Чехову», приуроченная к юбилею писателя. «Отношусь к нему в высшей степени отрицательно… — решительно заявил старый большевик Ольминский, — я не отрицаю таланта Чехова, но это пустой талант». «…Я родился позднее его героев, и мне он уже ничего не говорит своим творчеством… Чехова, я думаю, сейчас мало кто читает. Очень старый писатель он», — сказал П. Павленко [На лит. посту. 1929. № 17. С. 57 и 63]. И даже когда «Литературная газета» сочла нужным почтить Чехова и посвятила ему передовую статью, то начиналась она так: «А. П. Чехов любил утверждать, что его будут читать семь лет. Он ошибся. Со дня смерти Чехова прошло 25 лет, а сочинения его выходят издание за изданием» [Лит. газ. 1929. 15 июня]. Эти ободряющие слова звучат сейчас дико, но ведь действительно к 1929 году прошло только 25 лет со дня смерти Чехова, и было еще живо поколение, не уверенное в том, классик Чехов или нет.

замечание В. Набокова, считавшего — в отличие от Белинкова и Н. Мандельштам, — что Ильф и Петров создали «образцы абсолютно прекрасной литературы под знаком полной независимости», благодаря тому, что героем своим избрали «персонаж, стоящий вне советского общества», а такой персонаж «плутовского (picaresque) плана» «не может быть обвинен в том, что он недостаточно хороший коммунист или даже просто не коммунист» [Nabokov V. Strong opinions. New York, 1981. P. 87].

...Толчком к полемике было наблюдение Б. Сарнова, что подпись отца Федора в письме к супруге в «Двенадцати стульях»— «твой вечно муж Федя» — совпадает с подписью Достоевского в письме к жене Анне Григорьевне: «твой вечно Достоевский» (сходны и некоторые сюжеты писем). Сарнов справедливо заметил, что подобное пародирование не является для сатириков экстраординарным поступком, что к такому же пародированию чужих текстов, часто весьма почтенных, прибегал и сам Достоевский [Сарнов Б. Тень, ставшая предметом // Советская литературная пародия].

Воспоминания о предреволюционных годах отразились и в романах писателей, и в автобиографических записях Ильфа (Евгений Петров таких воспоминаний, видимо, почти не сохранил — он был в те годы еще совсем юн). Вот отрывок из главы «Прошлое регистратора загса», написанной для «Двенадцати стульев», но исключенной из окончательной редакции романа [...см. главы Бойкий мальчик и Продолжение предыдущей]. ...Это не разоблачение «нравов царского режима» — рядом в записной книжке помещены не менее острые сцены, относящиеся к современным 1930-м гг. Это просто то, что запомнилось Ильфу из быта предреволюционных лет.

…в 1923 г. в Москву, независимо друг от друга, приехали два молодых одессита — Ильф и Петров.

Они принадлежали к разным общественным слоям, к разным национальностям. «А мы даже не родственники… И даже различных национальностей: в то время как один русский (загадочная славянская душа), другой — еврей (загадочная еврейская душа)», — писали они впоследствии в юмористической автобиографии. [Ильф И., Петров Е. Соавторы //Кажется смешно: Сб. М., 1935. С. 40–41 (ср.: Т. 5. С. 504–505)].

В отличие от Мандельштама Илья Файнзильберг не мог сказать о себе даже, что он связан с «миром державным» «только младенчески», — он никак не был связан с этим миром. «Закройте дверь. Я скажу вам всю правду. Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги» [Ильф И. Записные книжки. М., 1957. С. 193. В Собрании сочинений эта запись выпущена], — писал он впоследствии.

...Конечно, сытый бездельник и бонвиван Воробьянинов описывался авторами без симпатии, и участь этого человека, бежавшего в 1918 г. в товарно-пассажирском поезде из родного Старгорода, не вызывала у них большого сочувствия. Но хлебные очереди, масляные «каганцы» и сыпнотифозный бред — все это в равной степени могло касаться и бывшего предводителя дворянства Воробьянинова, и статистика, журналиста, бухгалтера Ильи Файнзильберга, и агента уголовного розыска, каким, по воле судьбы, оказался после окончания гимназии Евгений Катаев.

Судьба «Двенадцати стульев» оказалась довольно своеобразной. Написанная в 1927 г. и вышедшая в свет в середине 1928 г. (параллельно с публикацией в журнале «30 дней»), книга была очень сочувственно встречена читателями и почти не замечена критикой.
«Единственным отзывом на этот брызжущий весельем и молодостью памфлет были несколько слов, сказанных Бухариным на съезде профсоюзов. Бухарину книга Ильфа и Петрова для чего-то понадобилась, а рецензентам пока не нужна…» — писал Мандельштам. [Мандельштам О. Веер герцогини // Вечерний Киев. 1929. 25 янв.; Собр. соч. Т. 3. С. 56].
На ступенях храма (слева направо: брат Ильфа Михаил Файнзильберг, писатель Борис Левин с женой художницей Евой Левиной-Розенгольц; Мария Ильф, Евгений Петров, Илья Ильф, журналист Александр Козачинский). 1930 г.
Фото Вс. Чекризова; источник

Н. И. Бухарин процитировал роман Ильфа и Петрова не на съезде профсоюзов, как неточно указал поэт, а на совещании рабселькоров в начале декабря 1928 г. «Двенадцать стульев», упомянутые без имен авторов, понадобились Бухарину для выступления против «бессмысленного попугайства» за «разумное понимание вопросов текущей жизни». Он привел три эпизода из романа: деятельность халтурщика Ляписа, приспосабливающего своего героя Гаврилу к любой производственной тематике («Гаврилиаду» Ляписа упомянул в одном из выступлений и Маяковский), лозунг «Пережевывая пищу, ты помогаешь обществу», адресованный беззубым старухам из Соцобеса, и плакат «Дело помощи утопающим — дело рук самих утопающих».

[Я.С. Лурье — в уже упомянутой книге об Ильфе и Петрове — утверждает, что похвала Бухарина вызвала «волну рецензий»: «Хвалить книгу, удостоившуюся его внимания, было не обязательно (к концу 1929 года — даже совсем не обязательно), но игнорировать ее — неудобно».
Как раз тут с мнением авторитетного исследователя трудно согласиться. От похвалы Бухарина до апрельского отклика «Книги и революции» прошло почти полгода, а уж до «волны рецензий» — и того больше. Конечно, критики-профессионалы, в отличие от Мандельштама, «Правду» читали регулярно, однако бухаринская похвала их не вдохновила. Иначе б не раздумывали так долго. Да и руководство «Вечернего Киева» тоже сочло нужным сделать оговорку в специальном примечании: «Редакция, помещая интересную статью т. Мандельштама, не вполне соглашается с некоторыми ее положениями». Из статьи]

Сразу же после окончания «Двенадцати стульев» Ильф и Петров написали (по воспоминаниям Е. Петрова — в шесть дней) псевдофантастическую сатирическую повесть «Светлая личность», опубликованную как роман-фельетон в одиннадцати номерах «Огонька» и 1928 г. В конце 1928-начале 1929 г. в журнале «Чудак», выходившем, как и «Огонек», под редакцией М. Кольцова, стал печататься цикл рассказов «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска», а с середины 1929 г. — новый пародийный «роман-фельетон» — сатирический цикл «1001 день, или Новая Шехерезада». Писатели не относились к этим произведениям серьезно и, за исключением нескольких новелл из «Колоколамска» и «Новой Шехерезады», никогда их не переиздавали. Но тематически эти произведения были близки к «Двенадцати стульям», и их следует учитывать при характеристике первого романа Ильфа и Петрова.

В 1929–1930 гг. Ильф и Петров написали «Золотого теленка». Второй роман писался значительно дольше и труднее, чем первый. Начат «Золотой теленок» был летом 1929 г., потом работа над ним прерывалась; закончен он был осенью 1930 г. В течение 1931 г. «Золотой теленок» печатался в том же журнале «30 дней», где публиковались и «Двенадцать стульев». Однако переход от журнальной публикации к книжной оказался куда более трудным, чем в прошлый раз.
(1932 год, на Гоголевском бульваре)
Роман был опубликован в Германии, Австрии, США, Англии. А советского издания ни в 1931, ни в 1932 г. не было, и американские издатели книги имели некоторое основание сделать на суперобложке извещение: «Книга, которая слишком смешна, чтобы быть опубликованной в России». Ильф и Петров выражали (в заметке, напечатанной в «Литературной газете» 17 сентября 1932 г.) недовольство такой «неджентльменской» рекламой, однако вполне вероятно, что именно она (наряду с другими причинами, о которых мы еще будем говорить) помогла издать книгу год спустя — в 1933 г.

Завязка и развязка романа изменялись в ходе его написания: сначала речь шла о получении наследства американского солдата, принадлежащего его советской дочери; затем источником добываемого богатства стал подпольный советский миллионер Корейко. Менялся и финал: в первоначальной редакции Остап отказывался от бесполезных денег и женился на девушке Зосе Синицкой, оставленной им ради погони за сокровищем. [см. Глава 34. Адам сказал, что так нужно (альтернативный финал романа)] Уже во время печатания в журнале Ильф и Петров придумали новый конец: Остап бежит через границу с сокровищами, но его грабят и прогоняют назад румынские пограничники.
Семейная жизнь четы Ильфов в Соймоновском проезде. Фото В. Иваницкого. Весна 1933 г.; источник

23 августа 1932 г. Ильфу и Петрову было предоставлено место для пародийного интервью на странице «Литературной газеты», специально посвященной обоим писателям (под шапкой «Веселые сочинители»). «Правда ли, что ваш смех это не ваш смех, а их смех?» — спрашивал вымышленный интервьюер. «Не будьте идиотом!» — отвечали авторы цитатой из Бернарда Шоу, но самый вопрос и его опровержение были включены в «интервью» не случайно. В конце года издание «Золотого теленка» было подписано к печати, а в начале 1933 г. роман вышел в свет. Но вышел он как бы условно — с важными оговорками. Само собой разумелось, что история великого комбинатора не окончена. «На авторах лежит большая ответственность», — заявлял Луначарский и предостерегал их против того, чтобы оставить Остапа «плутом и повести его далее по линии разрушительного авантюризма» [30 дней. 1931. № 8. С. 66]. Дилогия (или, как иронически выражались авторы, «двулогия») должна была превратиться в трилогию, благополучно сводящую все концы.

…Эренбург в книге «Люди, годы, жизнь», написанной тридцать лет спустя с похвальной целью рассказать (хотя бы частично) правду о прошлом. Упоминая споры о третьем романе, происходившие в Париже между соавторами, Эренбург привел слова Ильфа: «Как теперь нам писать?.. "Великие комбинаторы" изъяты из обращения. В газетных фельетонах можно показывать самодуров-бюрократов, воров, подлецов. Если есть фамилия и адрес — это "уродливое явление". А напишешь рассказ — сразу загалдят: "Обобщаете, нетипическое явление, клевета"… А стоит ли вообще писать роман?» [Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. С. 182].

…в последней книге писателей — «Одноэтажная Америка». Написанию этой книги предшествовало путешествие по Соединенным Штатам с осени 1935 г. до начала зимы 1936 г. (для Ильфа это была вторая поездка за границу— в 1933–1934 гг. он ездил с Петровым по Европе; для Петрова, ездившего еще в 1928 г., — третья).
(В Америке)
Они вернулись в начале 1936 г.; Илье Ильфу, у которого во время путешествия резко обострился туберкулезный процесс, оставался после поездки всего лишь год жизни — до весны 1937 г. И год оказался нелегким во всех отношениях.

Уже в декабре 1934 г., сразу после убийства Кирова, была расстреляна группа лиц, никак не связанных с его делом, но находившихся под следствием по обвинению в терроре; начались массовые высылки из Ленинграда дворян и других социально чуждых лиц. С 1936 г. происходили публичные осуждения и увольнения с работы и из творческих союзов бывших оппозиционеров и других идеологически вредных элементов; за увольнениями почти всегда следовали аресты. Среди исключенных из Союза писателей были прежние критики Ильфа и Петрова — Селивановский, Трощенко.

Ильф и Петров встречают на Белорусском вокзале Илью Эренбурга, вернувшегося из Парижа. 17 июня 1934 г.
Фото С. Шингарева; источник

Впечатления советского гражданина, вернувшегося из-за границы в то время (чуть попозже Ильфа и Петрова), довольно выразительно передал Эренбург в своих мемуарах. Он вернулся из Испании; на вокзале его встретила дочь Ирина:
«Мы радовались, смеялись; в такси доехали до Лаврушинского переулка. В лифте я увидел написанное рукой объявление, которое меня поразило: «Запрещается спускать книги в уборную. Виновные будут установлены и наказаны». «Что это значит?»— спросил я Ирину. Покосившись на лифтершу, Ирина ответила: «Я так рада, что вы приехали!..»
Когда мы вошли в квартиру, Ирина наклонилась ко мне и тихо спросила: «Ты что, ничего не знаешь?..» [Эренбург И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1967. Т. 9. С. 182].

В 1936–1937 гг. поддержка лояльной интеллигенцией мудрой политики вождя стала еще более широкой и громогласной, чем прежде.

Последний год жизни Ильф тяжело болел, много времени провел вне Москвы — в Остафьеве, Кореизе, Малаховке, Форосе. Но, несмотря на это, ни он, ни тем более Е. Петров не были затворниками, они выступали в печати, ходили по Москве, навещали знакомых. Побывали они и у Булгакова. В дневниках Е. С. Булгаковой сохранилась такая запись от 26 ноября: «Вечером у нас: Ильф с женой, Петров с женой и Ермолинские… Ильф и Петров — они не только прекрасные писатели. Но и прекрасные люди. Порядочны, доброжелательны, писательски, да, наверное, и жизненно — честны, умны и остроумны». [Дневник Елены Булгаковой. М., 1990. С. 126; ср. с. 139]

Ермолинский вспоминал, видимо, иную встречу — с одним Ильфом, незадолго до его смерти:
«В шутках их, подчас пронзительно едких, когда они начинали говорить о литературных делягах, способных на подлость, было полнейшее единодушие. Ильф был болезнен, издерган, и, странно сказать, Булгаков рядом с ним казался моложе, беззаботнее.
Именно таким я видел Ильфа вскоре после возвращения его из Америки и незадолго до смерти…
Ильф вернулся угрюмым, больным… Булгаков развлекал его, как мог.
— Вы не думайте, мне тоже удалось показать себя на международной арене… Любезный советник из Наркоминдела представил меня некоему краснощекому немцу и исчез. Немец, приятнейше улыбаясь, сказал:
— Здравствуйте, откуда приехали?
Вопрос был, как говорится, ни к селу ни к городу, но немец говорил по-русски, и это упрощало дело.
— Недавно я был в Сухуми, в доме отдыха.
— А потом? — спросил немец, совсем уже очаровательно улыбаясь.
— Потом я поехал на пароходе в Батум…
— А потом?
— Потом мы поехали в Тбилиси…
— А потом? — с той же интонацией повторил немец.
— Потом… вот… я в Москве и никуда не собираюсь.
— А потом? — продолжал немец. Но тут, к счастью, промелькнул советник из Наркоминдела… И потащил меня от немца, который стоял, по-прежнему нежнейше улыбаясь, с застывшим вопросом на губах:
— А потом?
Ильф слушал с коротким смешком, непрерывно следя за рассказчиком, а затем перестал смеяться, опустил голову и произнес хмуро, повторяя интонацию немца, как только что делал это Булгаков:
— А потом! — И, посмотрев на него, добавил другим тоном: — Что все-таки потом, Михаил Афанасьевич?..» [Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 1988. С. 461–463].

Евгений Петров вспоминал последние минуты Ильфа, когда отчаявшиеся врачи с торопливой готовностью согласились позвать еще одного консультанта — знаменитого профессора:

«И знаменитый профессор приехал, и уже в передней, не снимая галош, сморщился, потому что услышал стоны агонизирующего человека. Он спросил, где можно вымыть руки. Никто ему не ответил. И когда он вошел в комнату, где умирал Ильф, его уже никто ни о чем не спрашивал, да и сам он не задавал вопросов. Наверно, он чувствовал себя неловко, как гость, который пришел не вовремя.
И вот наступил конец. Ильф лежал на своей тахте, вытянув руки по швам, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом, которое вдруг, в одну минуту, стало белым. Комната была ярко освещена. Был поздний вечер… За окном было черно и звездно».
(1929 год. Илья Ильф, автопортрет в зеркале)

[Из дневника Елены Сергеевны Булгаковой:
14 апреля. Тяжелое известие – умер Ильф. У него был сильнейший туберкулез. 15 апреля. Позвонили из Союза писателей, позвали Михаила Афанасьевича в караул почетный к гробу.]

«Записные книжки» Ильфа были опубликованы (с купюрами, как и в последующих изданиях) в 1939 г. Текст был подготовлен не Петровым, а вдовой писателя М. Н. Ильф-Файнзильберг и Г. Н. Мунблитом, но одну из вступительных статей написал Евгений Петров. Эта статья («Из воспоминаний об Ильфе») и другая под тем же названием, напечатанная к пятилетию со дня смерти соавтора, должны были, по мысли Е. Петрова, стать частями книги «Мой друг Ильф». Фрагменты из будущей книги (полностью она так и не была написана) — лучшее из того, что создал Петров после 1937 года.

В те же самые годы, когда Петров сочинял план и отдельные фрагменты книги «Мой друг Ильф», он готовил к печати также первое четырехтомное собрание сочинений, написанных вместе с Ильфом, и вынужден был редактировать его, выбрасывая все сомнительные пассажи и целые произведения.
[Так, из заявления Остапа румынским пограничникам — «Я старый профессор, бежавший из полуподвалов московской Чека!» — выпущено слово «полуподвалов»: несмотря на иронический контекст, эта деталь придавала фразе опасную реальность; не включен, как мы уже отмечали, наиболее острый фельетон писателей «Клооп»; как и во всех изданиях тех лет, выпущены имена незадолго до того репрессированных лиц и т. д. (Ильф И., Петров Е. Собр. соч.: В 4 т. М., 1938. Т. 2. С. 326; М., 1939. Т. 3. С. 202 и 268; М., 1939. Т. 4. С. 41–42; ср.: Лурье Я. К выходу в свет собрания сочинений И. Ильфа и Е. Петрова // Русск. лит. 1962. № 3. С. 239).]

Таким же образом он как бы редактировал в книге «Мой друг Ильф» и биографию — соавтора и свою.

Настроения Ильфа в конце его жизни, как мы знаем, вовсе не соответствовали той идиллической картине, которую нарисовал Петров. В последние месяцы жизни Ильф жил в ожидании «летящего кирпича», и 23 марта «кирпич» материализовался в разносной статье В. Просина. Следующий сигнал опасности прозвучал уже после смерти писателя. 13 апреля Ильф умер; на следующий день «Правда» сообщила о его смерти, а 17 апреля в той же газете было опубликовано заявление Евгения Петрова: «Ответ фашистским клеветникам».
Он писал:
«Фашистская газета "Ангрифф" сообщила, что Илья Ильф покончил жизнь самоубийством. Газета далее объясняет и причину: оказывается, Ильф участвовал на состоявшемся недавно общемосковском собрании писателей и в ответ на свое выступление подвергся, будто бы, резкой критике со стороны советского правительства. Мы вместе с Ильфом выступили, как известно, с обычной деловой речью, и стенографический отчет этой речи полностью опубликован в советской прессе. В противовес нынешним порядкам в Германии в нашей стране никто не подвергается гонениям за критику, как бы смела и резка она ни была… Считаю нужным сказать, что до последнего вздоха мой друг Ильф… ненавидел фашизм».

Последние слова, несомненно, соответствовали истине — Ильф ненавидел фашизм. Верно также, что он умер от туберкулеза, а не покончил самоубийством. Но, утверждая, что «в нашей стране никто не подвергается гонениям за критику, как бы смела и резка она ни была», Евгений Петров, конечно, кривил душой.

«Наша жизнь в то время была диковинной… — писал Эренбург в уже приведенных нами воспоминаниях. — В кругу моих знакомых никто не был уверен в завтрашнем дне; у многих были наготове чемоданчики с двумя сменами теплого белья. Некоторые жильцы дома в Лаврушинском переулке попросили на ночь закрывать лифт, говорили, что он мешает спать: по ночам дом прислушивался к шумливым лифтам» [Эренбург И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1967. Т. 9. С. 185].
А Ильф и Петров жили в том же самом доме в Лаврушинском — только вход к ним был не с улицы, как к Эренбургу, а со двора, и лифт другой. Но так же, как и все, они не могли быть уверены, что лифт как-нибудь ночью не остановится у их квартир.

При жизни Ильфа ни он, ни его соавтор не помогли «злодеям в их деле» даже в той мере, в какой это сделали Бабель и Платонов. Они не поддержали своими подписями ни один из политических процессов тех лет — ни в 1929–1930 гг., ни в 1936–1937 гг. Они не обличали ни кулаков, ни вредителей, не участвовали, вопреки позднейшим легендам, в травле нонконформистской интеллигенции. Как и все их собратья, они шли подчас на «внутреннюю редактуру» своих предназначенных для печати работ, но отнюдь не принадлежали к той, весьма влиятельной группе, которая подчинила «социальному заказу» свое основное творчество.
Но Ильф умер «на пороге», а не в самый разгар «великого террора».
Уже после смерти Ильфа были репрессированы А. Зорич, читавший писателям выговор за «Золотого теленка», В. Просин, бросивший в Ильфа последний «кирпич», Владимир Нарбут, поэт и директор ЗИФа, где печатались оба романа, критики И. Макарьев, А. Селивановский, Д. Мирский, писатели Б. Пильняк, Н. Заболоцкий, В. Киршон, Б. Ясенский, М. Кольцов, И. Бабель, друг и лучший иллюстратор Ильфа и Петрова Константин Ротов [на фото слева], жена Э. Багрицкого — Л. Багрицкая.
Арестованы были почти все дипломаты, с которыми соавторы имели дело во время путешествия, немецкие коммунисты, с которыми Ильф встречался в Остафьеве; арестованы миллионы других — не писателей, не художников, не дипломатов, а обыкновенных граждан.
Пережить все эти исчезновения и связанные с ними страхи и ожидания пришлось уже одному Петрову — без Ильфа. И Петров не выдержал.

Переломным моментом его биографии можно считать 1938 год, когда был устроен третий и самый страшный из «больших процессов» — процесс Бухарина, Рыкова, Ягоды и других. На этот процесс опять откликались писатели, и среди них не только А. Толстой, А. Фадеев, П. Павленко, Л. Леонов, Л. Соболев и т. п., но и Всеволод Иванов, Юрий Тынянов, Евгений Шварц, Перец Маркиш, Давид Бергельсон, иностранцы И.-Р. Бехер, X. Лакснесси другие. А Евгений Петров? Он удостоился особой чести: получил возможность присутствовать на самом процессе. Он видел, как подсудимый Крестинский, дипломат и предшественник Сталина на посту генерального секретаря партии, отрекся на процессе от прежних показаний, а на вопрос Вышинского, почему же он оговаривал себя на следствии, ответил: «Вы знаете, почему я сознавался»; он слышал, как на новом судебном заседании Крестинский отказался от первого заявления и вновь признал свою вину. Для Евгения Петрова процесс Бухарина имел особое значение — ведь главный подсудимый был именно тем человеком, чье благосклонное внимание к «Двенадцати стульям» заставило критиков прервать длительное молчание о книге и заметить ее существование. «Я видел лица, покрытые смертельной бледностью, слышал слова, жалкие слова, которые, кстати сказать, даже в этот последний момент иногда вызывали у публики иронический смех…» — писал Е. Петров в «Литературной газете», и таковы были, вероятно, его действительные впечатления. Но далее: «Какое счастье, что этот тяжелый кошмар, наконец, кончился, что талантливейшему, честнейшему товарищу Ежову, которому, работая днем и ночью, задыхаясь в испарениях яда, приготовленного бухариными и ягодами, удалось схватить за горло скользкую гадину, сжать это подлое горло, швырнуть гадину на скамью подсудимых!» [Лит. газ. 1938. 15 марта]

Свою книгу об Олеше А. Белинков озаглавил «Сдача и гибель советского интеллигента». В какой-то степени сдача Евгения Петрова и его гибель как писателя определялась личными свойствами, отличавшими младшего соавтора от старшего. О различных характерах Ильфа и Петрова и спорах между ними рассказывал и Эренбург:

«В воспоминаниях сливаются два имени: был "Ильфпетров". А они не походили друг на друга. Илья Арнольдович был застенчивым, молчаливым, шутил редко, но зло, и как многие писатели, смешившие миллионы людей — от Гоголя до Зощенко, — был скорее печальным… А Петров любил уют; он легко сходился с разными людьми; на собраниях выступал и за себя и за Ильфа… Он был, кажется, самым оптимистическим человеком из всех, кого я в жизни встретил: ему очень хотелось, чтобы все было лучше, чем на самом деле…

Как-то в Париже Ильф и Петров обсуждали, о чем написать третий роман. Ильф вдруг помрачнел:
— А стоит ли вообще писать роман? Женя, вы, как всегда, хотите доказать, что Всеволод Иванов ошибался, и что в Сибири растут пальмы…» [Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. С. 180]

Такие же упреки Ильфа приводятся и в воспоминаниях самого Петрова: «Женя, вы оптимист собачий». [Журналист. 1967. № 6. С. 62]
А в «Одноэтажной Америке» Петров даже описал ссору со своим соавтором (не указав, однако, повода, вызвавшего ее) — «с криками, ругательствами и страшными обвинениями». Константин Ротов (отбывший два лагерных срока и доживший до 1959 г.) вспоминал о разногласиях между соавторами определеннее: по его словам, оптимизм одного из авторов и пессимизм другого проявлялся и в политических взглядах. Ильф, например, не верил в правдивость показаний подсудимых на вредительских процессах.

С весны 1937 г. Евгений Петров, как и другие советские писатели, оказался под таким давлением, которого не испытывали их собратья прежде, даже в годы «великого перелома». Петров не остановился на обязательных формулах, произнесенных «сквозь зубы», но пошел дальше по пути капитуляции. После смерти Ильфа он совсем отошел от прежних литературных жанров, перестал писать рассказы и фельетоны и выступал главным образом как очеркист.
Уже в начале 1939 г. Сталин решил приободрить писателей, избежавших уничтожения в предшествующие годы и с тревогой ждавших дальнейших репрессий. 31 января группа «успевающих» писателей была награждена орденами; Евгений Петров попал в число получивших высшую награду — орден Ленина.*
Вступление в партию открыло ему путь к дальнейшему продвижению.
[Дата вступления Е. П. Петрова в партию в источниках расходится: в КЛЭ (Т. 3. С. 105) назван 1939 г.; в книге Т. Н. Синцовой «И. Ильф и Е. Петров. Материалы для библиографии»—1940 г.(С. 12).]
Он стал редактором журнала «Огонек», вошел в редакционную коллегию «Литературной газеты» и «Крокодила». Постепенно он стал ощущать себя официальным журналистом — подобием своего предшественника по «Огоньку» и бывшего покровителя Михаила Кольцова.

[В записных книжках Сергея Довлатова: «Ильф умер. А потом Петрову дали орден Ленина. Была организована вечеринка. Присутствовал Юрий Олеша. Он много выпил и держался по-хамски. Петров обратился к нему:
— Юра, как ты можешь оскорблять людей?
— А как ты можешь носить орден покойника?»]

*С награждением Е. Петрова орденом связан эпизод, о котором много говорили тогда в литературных кругах. Юрий Олеша был обойден наградой в 1939 г. За несколько лет до этого был снят с постановки фильм «Строгий юноша», написанный по его сценарию; писатель много пил, болезненно переживал падение своей славы. «Философ из шашлычной. Раньше зависть его кормила, теперь она его гложет,» — эти слова своей знакомой внес И. Ильф в последнюю «Записную книжку».
Вскоре после награждения Петрова пьяный Олеша подсел к нему в ресторане и потребовал, чтобы тот угостил его. Раздраженный Петров спросил, не стыдно ли Олеше угощаться за чужой счет. «Я угощаюсь за чужой счет, а ты носишь чужой орден», — ответил Олеша. Едва ли можно воспринимать это обвинение всерьез. Отход Петрова от прежних литературных жанров вовсе не доказывает, что «главным» в писательском коллективе был его соавтор; мы не знаем, смог ли бы и Ильф писать без Петрова сюжетную сатирическую прозу. Но на Петрова это обвинение, несомненно, произвело большое впечатление; в статье об Ильфе, написанной в 1942 г., он специально опровергал предположение, будто «все, что мы написали до сих пор вместе, сочинил Ильф, а я… был лишь техническим помощником» (Т. 5. С. 520; ср. с. 506). источник

После начала войны Е. Петров объявил о превращении «Огонька» в еженедельник (прежде он выходил 3 раза в месяц), и на обложке каждого номера появились надписи: «1-я неделя священной Отечественной войны», «2-я неделя…» и т. д. Идея была не очень счастливой — недели шли за неделями, и год спустя (после смерти Е. Петрова) надписи с обложки «Огонька» сняли.
Стиль и тон статей «Огонька» отражал те изменения, которые происходили во время войны в официальной идеологии. В летних номерах 1941 г. печатались статьи немецких антифашистов, была помещена сказка Е. Шварца «Чем все это кончится».

Действительно, младшему брату не везло — он погиб в возрасте сорока лет (подобно своему соавтору), между тем как старший брат, перевалив за восемьдесят, был здоров, бодр и продолжал писать— пожалуй, даже лучше, чем в 1930-1950-е гг., когда он стал лауреатом и ведущим деятелем литературы. Одна из поздних книг В. Катаева, «Алмазный мой венец», посвящена наиболее замечательным из его современников-писателей, и в числе их — Ильфу, Петрову, Булгакову, Бабелю, Мандельштаму, Пастернаку. Все они фигурируют под прозвищами — друг, брат, синеглазый, конармеец, щелкунчик, мулат, которые пишутся почему-то со строчной буквы. Только Маяковский, получивший прозвище Остапа Бендера из «Золотого теленка», удостоился прописной буквы — «Командор». Книга вызвала многочисленные протесты из-за фамильярности автора, его склонности к сплетням и недоброжелательству. Однако главная черта ее — не фамильярность и злоречие, но другое чувство, некогда воспетое Юрием Олешей (Олеша, кстати, тоже фигурирует в «Алмазном венце» — под кличкой «ключик»), а потом немало мучившее того же автора. Зависть! Зависть к «другу», который «через несколько лет в соавторстве с моим братишкой снискал мировую известность», ко всем остальным. Валентин Катаев отлично понимал, чти нарисованные им персонажи, жизнь которых по большей части сложилась несчастливо, навсегда останутся в русской литературе, что они бессмертны. А сам Катаев? Он всячески уверял себя и читателя, что и он — один из них, что в галерее скульптур, изваянных неким фантастическим скульптором из фантастического материала, будет находиться и его изображение. Но верил ли он в это? Валентин Катаев обрел все земные блага, о которых мечтал: высокое положение и звание, известность, богатство, заграничные путешествия, недоступные простым смертным, но и он и читатели понимали, что его место — в первых рядах Союза писателей, а не среди бессмертных.
…Да, Евгению Петрову не повезло. Обстоятельства его гибели были еще трагичнее, чем описывает Катаев. [см. о конвертах Петрова]
Из осажденного и обреченного Севастополя он возвращался в июне 1942 г. не на самолете, а на том же корабле «Ташкент», на котором прорвался в Севастополь. Адмирал И. С. Исаков, рассказывая об этой поездке Петрова, упоминает о потоплении шедшего впереди «Ташкента» эсминца «Безупречный»:
«В озерах мазута, среди деревянных обломков плавали немногие уцелевшие моряки и армейцы. Естественное стремление остановиться, спустить шлюпки и попытаться спасти товарищей с «Безупречного» сразу же было парализовано новыми атаками «юнкерсов»… Оставаться на месте — значило спасти десять-двадцать товарищей, но почти наверняка погубить корабль, на котором было полторы тысячи человек… Маневрировать на полных ходах и крутых циркуляциях… значило своими же винтами рубить тех, кто еще держался на воде. Но как бросить погибающих и уйти?.. И все же Ерошенко (командир «Ташкента». — Я.Л.), с болью в сердце, выходит из мазутного пятна…» [Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. С. 317–318]
Устные воспоминания И. С. Исакова включали детали, отсутствовавшие в письменных. Потрясенный всем увиденным, Е. Петров, вернувшись в Краснодар, повел себя довольно необычным образом — несколько дней он пил. Только после этого он вылетел на самолете в Москву. Люди, летевшие вместе с ним, были в таком же отчаянном настроении, как и писатель. Согласно рассказам нескольких пассажиров, уцелевших после гибели «Дугласа», они летели низко, чтобы зенитная артиллерия не приняла их за немцев и не обстреляла. Тень от самолета падала на землю, и пасшийся там скот с испугом отбегал от этой движущейся тени.
Летчика это позабавило, и он стал нарочно пугать коров. Тут-то он и врезался в курган.

см. другие материалы

Sunday, November 09, 2014

я принадлежу к людям, которые входят в двери последними/ Ilya Ilf - bio and photography

В Америке давным-давно, а в России недавно появился обычай «искать корни». У «владельца корней» есть возможность бросить исторический взгляд в прошлое и понять, кто он есть в настоящем. В Америке поиски корней – дело приятное и достойное. Что до России, позвольте отвлечься для короткой справки.
В России 1920–1930-х годов тоже энергично «искали корни», но то были «корни врага». Поисками занимались специальные государственные комиссии, выявлявшие «непролетарские элементы». В записных книжках Ильфа тех лет встречаются многозначительные фразы:
«Дом, где вскрывают корни»,
«Схема борьбы за свою жалкую жизнь»,
«Спецвечер, где человек каялся в своих грехах»,
«А вот мы ей вскроем корни».
Колоритно описана «чистка» в романе «Золотой теленок» и водевиле «Вице-король Индии» (бухгалтер Берлага, опасаясь чистки, бежит в сумасшедший дом).

«Бывает, что срубили дерево, а корни не выкорчевали», – указывал товарищ Сталин в докладе «О правой опасности в ВКП(б)». Мероприятие по «выкорчевыванию» называлось «чисткой». Ближайшее окружение человека, его семья и потомство подлежали истреблению или надежной изоляции. В виде относительно мягкой меры «вычищенных» не принимали на работу, лишали тех или иных прав и награждали унизительной кличкой «лишенцы». («Пусти, тебе говорят, лишенец!» – покрикивает Остап Бендер, пробиваясь сквозь толпу.) В процессе «чистки» советские граждане не оставляли попыток скрыть свое непролетарское происхождение, о чем говорят забавные (но лишь на первый взгляд!) строчки Ильфа из его записных книжек, например: «Я родился между молотом и наковальней» или «Отец мой мельник, мать русалка». Пародийно звучит покаянное признание: «Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги». В общем, «Человека, который имел собственную фабрику, а в анкете написал, что он пролетарий умственного труда, чистят с песочком».

Ильф никогда не скрывал того, что он – «лицо еврейской национальности». Он любил повторять: «Всё равно про меня напишут: “Он родился в бедной еврейской семье”». Один из его рассказов начинается словами: «Иногда мне снится, что я сын раввина». Хотя это написано «в тоне юмора» (отец его был мелким служащим Сибирского торгового банка в Одессе), однако интересно узнать о семье и предках писателя.

Несмотря на твердое намерение отца дать сыновьям серьезные, надежные профессии, двое старших стали художниками, третий – писателем.
Коротко о братьях Файнзильбергах, по старшинству.

Александр, Сандро Фазини, талантливый одесский график в 1910-х годах, сотрудник «Окон Югроста» в 1920-м, эмигрировал в Париж в 1922-м. Интересный художник, работавший на стыке кубизма и сюрреализма, и отличный фотограф, он был арестован нацистами в 1942 году и в 1944-м закончил свои дни в концлагере Освенцим.

Михаил, следовавший по стопам брата, также оказался одаренным графиком с «музыкальным» псевдонимом Ми-фа, затем – МАФ. Сотрудник «Югроста», он в 1921 году перебрался из Одессы сначала в Петроград, затем в Москву; работал в газетах и журналах, занимался фотографией.
Судьба его не сложилась. Катастрофически неустроенный, не приспособленный к жизни, он умер от голода в эвакуации, в Ташкенте, в 1942 году.

Ильф (также псевдоним: три буквы имени плюс первая буква фамилии) – самый известный из четырех. Переселившись в Москву в январе 1923 года, работал в периодике, писал фельетоны и очерки. Через пять лет Илья Ильф и Евгений Петров прославились как авторы романа «Двенадцать стульев», а затем – «Золотого теленка» (1931). Им принадлежит множество рассказов, фельетонов, сценариев и книга путевых очерков «Одноэтажная Америка». Кроме того, Ильф оказался тонким поэтом-фотографом. Он умер от туберкулеза в 1937 году.

Прискорбное совпадение: трое старших братьев скончались один за другим.

Младший, Вениамин, прожил без псевдонима. Ему удалось оправдать ожидания старика-отца: он был топографом, инженером, работал в легкой промышленности. Умер относительно недавно, в 1988 году, оставив массу великолепных фотографий – пейзажей и портретов.
источник: «Вскрываем корни» Ильи Ильфа

*
Ильф закончил ремесленное училище и, к огромной радости родителя, начал карьеру чертежника. Поработав затем токарем, статистиком и телефонным монтером, Ильф был призван в армию. Летом 1919 года из-за наступления деникинцев под ружье поставили даже негодных к строевой службе.

Через несколько лет в письме к будущей жене Ильф пишет о том времени: «Я знал страх смерти, но молчал, боялся молча и не просил помощи. Я помню себя лежащим в пшенице. Солнце палило в затылок, голову нельзя было повернуть, чтобы не увидеть того, чего так боишься. Мне было очень страшно, я узнал страх смерти, и мне стало страшно жить».

А потом жизнь Ильфа кардинально меняет курс – он начал пробовать свои силы в журналистике. После разгрома белых в Одессе создали отделение Российского телеграфного агентства, куда вскоре пришел и Ильф.

Позже юноша вступает в объединение молодых литераторов – «Коллектив Поэтов». Здесь он знакомится с Семеном Кирсановым, Валентином Катаевым, Юрием Олешей. Катаев вспоминал, что Ильф на этих собраниях зачитывал «нечто среднее между белыми стихами, ритмической прозой, пейзажной импрессионистической словесной живописью и небольшими философскими отступлениями». Он же отмечал, что «даже самая обыкновенная рыночная кепка приобретала на его голове парижский вид…».
Членами «Коллектива», кроме Ильфа и его брата Михаила, были Эдуард Багрицкий, Аделина Адалис, Дмитрий Ширмахер. По воспоминанию Нины Гернет, «худой, высокий Ильф обыкновенно садился на низкий подоконник, за спинами всех. Медленно, отчетливо произносил он странные стихи:
…Комнату моей жизни
Я оклеил воспоминаниями о ней…»

«В то время Илья Арнольдович Ильф еще не был писателем, а ходил по Одессе в потертой робе, со стремянкой и чинил электричество. С этой стремянкой на плече Ильф напоминал длинного и тощего трубочиста из андерсеновской сказки. Ильф был монтером. Работал он медленно. Стоя на своей стремянке, поблескивая стеклами пенсне, Ильф зорко следил за всем, что происходило у его ног, в крикливых квартирах и учреждениях. Очевидно, Ильф видел много смешного, потому что всегда посмеивался про себя, хотя и помалкивал.
Десятки Остапов Бендеров, пока еще не описанных и не разоблаченных, прохаживались враскачку мимо Ильфа. Они не обращали на него особого внимания и лишь изредка отпускали остроты по поводу его интеллигентного пенсне и вздернутых брюк. Иногда они все же предлагали Ильфу соляную кислоту (в природе ее в то время давно уже не было) для паяльника или три метра провода, срезанного в синагоге».
Константин Паустовский, «Время больших ожиданий» (отсюда)

До переезда в Москву за десять лет с 1913 г. по 1923 г. успел сменить как места работы, так и профессию. Он работал в чертежном бюро, на авиационном заводе, на телефонной станции. А после революции успел побывать даже бухгалтером.

21 апреля 1924 года Илья Ильф и Маруся Тарасенко официально стали мужем и женой. Впрочем, по воспоминаниям Александры Ильф, зарегистрировать свои отношения родители решили исключительно из-за того, что как супруга сотрудника железнодорожной газеты «Гудок» Маруся получала право на бесплатный проезд из Одессы в Москву и обратно.

Теперь письма молодых супругов полны не только лирики, но и быта.
«Маля дорогая, я тут очень забочусь о хозяйстве, купил 2 простыни (полотняные), 4 полотенца вроде того, что я тебе оставил, и множество носовых платков и носков. Так что тебе не придется думать о носках и их искать, как ты всегда это делала. Хочу комнату не оклеивать, а покрасить клеевой краской. Напиши, согласна ли ты?… Деньги я тебе пошлю завтра телеграфом. Напиши, где ты обедаешь и что делаешь. Я уже раз просил, но ответа не последовало на эти законные вопросы. Носки я иногда ношу даже розового цвета. Необыкновенно элегантно и вызывает восторженные крики прохожих…».
источник

*
Она была единственной дочерью известного писателя. Умерла в декабре 2013 года.
Александра Ильинична Ильф (1935—2013)

...С дороги отец почти ежедневно слал письма, и в них, помимо новостей, описания тех или иных мест, обязательно были записи о выполнении заказов: «Пудреницу купил, причем с пудрой… Океан безлюден. Ни одного парохода не видел. Идем мы быстро.
Все время заполняем грамотные американские анкеты: «Покрыты ли Вы струпьями?», «Не анархист ли Вы?», «Не дефективный ли Вы?» и так далее. Ну, будь здоров, мой золотой друг, обними нашу Пигу, поцелуй ее крепко и скажи, что я очень ее люблю, очень…»

Такие строчки даже удивляли. Ведь, по рассказам его друзей, отец был человеком очень сдержанным, молчаливым и печальным, шутил редко, но зло. «Он был застенчив, — вспоминал Петров, — и ужасно не любил выставлять себя напоказ. "Вы знаете, Женя, — говорил он мне, — я принадлежу к людям, которые входят в двери последними"».

Отец очень любил читать. В доме всегда было полно книг. Некоторые у меня сохранились — произведения Хемингуэя и Дос Пасоса.

[читал] Все подряд. Например, «Дело жандармского корпуса о смерти Льва Толстого». Между прочим, известная телеграмма Бендера товарищу Корейко: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» взята как раз оттуда.
Как рассказывал писатель и драматург Виктор Ардов, память у Ильфа была невероятная. Он помнил все, что когда-либо прочитал или увидел: имена, даты, отрывки из прозы, поэзии и даже технических текстов.
Особенно Тэффи, Аверченко, О.Генри, Джерома. У него был очень широкие литературные интересы. Дома у нас было много книг. В 20-е годы папа часто покупал их на развалах, которые располагались у стен Китай-города. А потом, когда они с Петровым стали уже признанными писателями, они получали специальный «Книжный бюллетень», по которому могли брать книги в спецраспределителе. В годы книжного голода это было просто сокровище.

В 1923-м отец перебрался в Москву, работал в газете «Гудок». В столице был жилищный кризис, спал он в типографии, ютился в каких-то каморках. Затем — у Валентина Катаева в Мыльниковом переулке, на Чистых прудах. Мама не раз приезжала к нему, но жить было негде — и она возвращалась в Одессу, к родителям. Только в 1924 году, когда отец обосновался на Сретенке, вместе с Олешами, мама окончательно переселилась к нему.
Евгений Петров рассказывал: «…Нужно было иметь большое воображение и большой опыт по части ночевок в коридоре у знакомых, чтобы назвать комнатой это ничтожное количество квадратных сантиметров, ограниченных половинкой окна и тремя перегородками из чистейшей фанеры. Там помещался матрац на четырех кирпичах и стул. Потом, когда Ильф женился, ко всему этому был добавлен еще и примус. Четырьмя годами позже мы описали это жилище в романе «Двенадцать стульев» в главе «Общежитие имени монаха Бертольда Шварца».
Булгаков называл «телефонной будкой» (см. док. фильм)

Всего записных книжек у Ильфа было 37. Но это были небольшие книжечки, телефонные, какие-то блокнотики, в которых он рисовал и записывал все, что приходило в голову в данный момент. Это не были какие-то афоризмы, высеченные на мраморе. Он записывал, например, сколько и у кого одолжил денег, когда будет собрание или когда идти к кому-то в гости. Там были телефоны, адреса. В общем, это были обыкновенные книжки, в которых каждый день записываешь что-то, а потом бросаешь куда-нибудь.

...моя тетка, мамина сестра, восхищалась отцом необыкновенно. Она часто рассказывала, какой он был милый, деликатный, что ему нравилось, как она готовит. Тем более что мама готовить не любила. Тогда, в 20-е годы, тетка приезжала из Одессы, и они все жили в одной комнате. Мама писала натюрморты, а тетя готовила. Она рассказывала: «Приходил Иля, потирал руки и говорил: "Надюша, поджарьте мне картошечки"». И так он это вкусно говорил, что Надюша в полном восторге жарила ему картошку и готова была приготовить все. Тетя Надя вообще рассказывала веселее и лучше всех; помнила и рассказывала замечательно.

...в газете «Гудок» был реальный случай, когда фотографа послали сфотографировать Исаака Ньютона в честь его 200-летия. Это описано в романе, но, наверное, не совсем так, как было на самом деле.
Знаменитая фраза о ключе от квартиры, где деньги лежат, была сказана неким Глушковым, который изображен в романе как Авессалом Изнуренков. Кстати, ему очень понравился этот образ, и он даже поцеловал отца в плечо. Эллочка Щукина — это Тамара, сестра тогдашней жены Катаева Муси. А фразу «толстый и красивый парниша» любила повторять поэтесса Аделина Адалис.
источник

* * *
21 сентября
Прекрасное осеннее утро. Без пальто и шляпы пошел гулять. После Парижа Варшава казалась бедной, неэлегантной. Однако теперь это выглядит иначе. Бесконечное количество людей, и понять невозможно, гуляют они или идут по делам. Для гуляющих они идут слишком быстро, для дела — довольно медленно. В фотомагазине мне зарядили три кассеты пленкой Перутца за 6,60 злотых. Это дорого.

Недавно я приобрел на лотке «Все книги по 100 рублей» книгу Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Даешь Москву!».
Наибольший интерес у меня вызвали многочисленные фотографии из архива дочери Ильфа, автором большей части которых является сам Илья Ильф, бывший страстным фотографом-любителем.

(Ильф и Петров в «Гудке». 1929 г. Фото В. Иваницкого)

Евгений Петров шутил: «Было у меня на книжке 800 рублей, и был чудный соавтор. А теперь Иля увлекся фотографией. Я одолжил ему мои 800 рублей на покупку фотоаппарата. И что же? Нет у меня больше ни денег, ни соавтора... Мой бывший соавтор только снимает, проявляет и печатает. Печатает, проявляет и снимает...».


(Дом в Соймоновском проезде. Маяковский стоит на балконе 4-го этажа, а Ильф сфотографировал его со своего 6-го этажа. Весна 1930 г.)

источник, еще фото: Илья Ильф – фотограф

* * *
1954,  6 января

Ильф, большой, толстогубый, в очках, был одним из немногих, объясняющих, нет, дающих Союзу право на внимание, существование и прочее. Это был писатель, существо особой породы. В нем угадывался цельный характер, внушающий уважение.

Евгений Шварц, из дневников

Thursday, November 06, 2014

Смерть общения: фотографии людей, одержимых своими мобилками/ The Death Of Conversation: People Obsessed With Their Phones

Фотограф со странным именем Baby Cakes Romero ничего не имеет против современных портативных устройств, ведь технологии делают нашу жизнь удобней. Но одновременно он считает, что люди из-за всех этих устройств становятся тупыми и скучными.

Фотограф начал снимать людей, общающихся со своими телефонами – в этом была некая визуальная симметрия. Но по мере продолжения съемок он заметил глубоко укоренившуюся, присущую упомянутому процессу печаль:

«До изобретения мобильников у людей не было другого выбора – только общение, взаимодействие. Но теперь это перестало быть необходимостью. Зачем выдумывать тему для разговора, поддерживать его? Можно просто «притвориться», будто делаешь что-то «важное» на своем устройстве. И это убивает беседу. По-моему, это всё усиливающаяся боль социума...

Раньше многие люди для завязывания беседы пользовались сигаретой. Общеизвестно, что курение вредно для здоровья, но оно, по крайней мере, не делало людей «воткнувшимися» (‘plugged in’) занудами.
Надо быть сильными. Мы должны сообща освободиться от оков смартфонов и вернуть к жизни непосредственное, лицом к лицу, общение».


источник, еще фото: The Death Of Conversation: Photographing People Obsessed With Their Phones

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...