Wednesday, September 24, 2014

«Жизнь, сынок, сложная штука»/ Andrey Loshak in memory of his father

Андрей Лошак, 24 сентября 2014

В первые дни после смерти отца чувства захлестывали, отказывались выстраиваться в слова, наскакивали друг на друга, не давали ничего до конца сформулировать. По прошествии двух недель боль потери немного утихает, из острой становится тупой – и это состояние уже, видимо, надолго.

Папа был неверующим. Когда я в последние годы пытался говорить с ним о вере, он всегда заминал тему со словами: «Мне это, к сожалению, не дано». Но если Бог – любовь, то Он впервые явился ко мне в образе моего отца. Я получил в детстве столько любви, что хватит на несколько жизней. И пока я чувствую эту любовь, отец будет жить.

Я могу повторить за Набоковым: у меня было счастливейшее, совершенное детство, хотя жили мы не в роскошной усадьбе, а в крохотной хрущевке на окраине Москвы. Папа не воспитывал меня в привычном понимании этого слова – не читал нотации, не журил, ни разу в жизни не поднял на меня руку. Единственная сентенция, которую я от него регулярно слышал: «Жизнь, сынок, сложная штука». Эти слова, как правило, означали то, что папа немного выпил и ему хочется передать часть своего трудного опыта единственному сыну. Я очень благодарен ему за то, что делал он это в столь краткой и ненавязчивой форме. При этом я откуда-то все-таки знаю, что такое хорошо и что такое плохо. Он просто очень меня любил – до сих пор считаю, что это лучшая на свете педагогическая система.

Родители много лет назад уехали заграницу, но умиротворяющее чувство того, что они где-то рядом, осталось. Все это время я жил будто бы внутри кокона, сотканного из их любви. Сейчас от этого кокона догорают обломки. Самое страшное для меня теперь слово: «никогда». Я никогда не увижу его глаза и не услышу, как он меня зовет своими специальными именами, на которые только он имел эксклюзивное право: «Сына», «Сынка», «Андрюшок». От слова «никогда» веет холодом морга – я не могу это принять и верю, что мы с ним обязательно встретимся, хотя церковь не слишком меня в этом обнадеживает. Не может быть, чтобы Бог, словно советский бюрократ, вычеркивал из списков тех, кто по какой-то причине «не вступил в партию». Конечно, Он не такой. Бог всеблаг и всемилостив, и каждому воздает по делам его. Значит, я увижу отца, если только сам не подкачаю.

Несколько лет назад я буквально напросился, чтобы меня сняли в серии роликов Дождя «Все о моем отце». Получился очень личный текст и лучше, чем тогда, я о нем, наверное, уже не скажу (хотя очень хочется).

Это была попытка настроить разладившийся у нас диалог. Из этого мало что получилось, но ролик папе, скромному, даже стеснительному от природы человеку, неожиданно понравился. Он приосанился, вновь взялся за кисть (правда ненадолго), однажды даже сказал при гостях как бы между прочим: «Сын тут фильм про меня снял»... Он давно уже гордился не собой, а мной, хранил на специальной полке все издания с упоминанием моего имени вплоть до идиотских телеанонсов в каком-нибудь «ТВ-парке».
Мы были самыми близкими друг у друга людьми. И тем не менее жили в разных странах, виделись не часто, а когда встречались последнее время, все никак не могли разговориться. Что-то не клеилось, он огорчался, я внутренне раздражался, и теперь мне за это ужасно стыдно. Папа был прав: жизнь действительно сложная штука.

После инсульта, случившегося летом, он начал бредить, сознание путалось, память отказывала, но даже в этом беспомощном, унизительном состоянии он умудрялся сохранять достоинство и благородство. Говорят, у многих в таких случаях начинают лезть наружу химеры подсознания, у папы и близко не было ничего подобного. Там просто нечему было лезть, настолько он был чистым человеком и в помыслах, и в поступках.

Он и ушел интеллигентно – очень тихо. Сосед по палате даже не проснулся. Примерно за три часа до этого мама, уходя домой спать, спросила первый раз за все это время: «Он этой ночью не умрет?» «Не волнуйтесь, – ответил доктор с вежливой улыбкой, – у нас все под контролем». Alles unter Kontrolle. Утром все с той же вежливой улыбкой доктор сказал: «Мы сожалеем». Мама до сих пор не может себе простить, что в последние минуты не держала его за руку. Не буду рассказывать тут детали, но с немецкой медициной – после всего, что пережил за последние месяцы отец, – у меня теперь свои счеты.

Ему было 75 лет. Это был очень красивый – во всех смыслах – человек, оставивший о себе у всех, кто его знал, только светлую память.

* * *
UPD Андрей Лошак - January 13, 2014


Альберто Джакометти - фотограф Картье Брессон, отсюда

С утра поехал в книжный при Музее Людвига и попросил показать все альбомы Джакометти [Alberto Giacometti (1901 – 1966)]. Продавец (он же, по-видимому, хозяин), классный такой бородатый дядька, загадочно сказал, что тоже очень любит Джакометти for some reason. После чего полез куда-то под потолок и вывалил на стол с десяток альбомов.
Ушел, но через минуту подбежал и рассказал с хохотом, как Джакометти оформлял «В ожидании Годо» в Париже и всю ночь накануне премьеры проспорил с Беккетом, где должна стоять лавка, – при том, что кроме лавки на сцене ничего не было.
Больше он уже от меня не отходил, рассказав, по-видимому, все известные ему смешные истории из жизни художника, а когда я наконец выбрал альбом и направился к кассе, горячо напутствовал: «Таких людей, как Джакомети, больше не делают. У вас прекрасный вкус!»
Тут мне стало неловко, и я признался: «Вообще-то это любимый художник моего отца. У него завтра день рождения».
«Поздравляю! Он должно быть хороший человек, ваш отец, раз любит Джакометти», – с чувством сказал продавец, явно в эту минуту подумав о чем-то своем.
Но вообще вы даже представить себе не можете, до чего он прав. Мой отец действительно очень хороший человек. Ему сегодня – 75.

* * *
UPD, 11 сентября 2015; источник

Год как нет папы.
Ничего оригинального со мной не происходит — просто становится понятным все то, что слышал раньше от людей, которые теряли самых близких.

Постоянно возникают порывы что-то спросить — чаще всего какую-то ерунду, типа как он познакомился с нелепым человеком со стеклянным глазом по фамилии Смолянкин, который часто гостил у нас дома, когда я был совсем маленьким? Там была какая-то трагикомическая история с хулиганами и девушкой, произошедшая в конце 50-х в маленьком пыльном южном городе, после чего этот Смолянкин лишился глаза. Первые несколько мгновений думаешь: надо у папы спросить, а потом обдает ледяной правдой: его больше нет, как нет и Смолянкина, узнать подробности уже никогда не получится.

Очень много осталось недоговоренного и невыговоренного. Непреходящее чувство вины — мы так любили друг друга, а потом я повзрослел, охладел и нашу любовь предал. Иногда слышу, как за спиной он меня зовет своим тихим голосом: «Андрюха!» или «Сынок!» Оборачиваешься — а там никого нет или толстозадая тетка, удаляясь, цокает каблуками по асфальту.

По-прежнему многое воспринимается как знаки. Сегодня у магазина, куда я шел покупать выпивку для скромных семейных поминок, окликнула девушка: — Павел Лошак? — Эээ.. Ну что-то вроде того — отвечаю. — Я запомнила вас после статуса в фэйсбуке, который вы в память об отце написали. Я его не знала, но сразу почему-то полюбила. Я очень вам сочувствую...
Это было сказано по-настоящему искренне, я был тронут, ну и, конечно, озадачен: никто никогда не напоминал мне об этом статусе и вдруг сегодня, ровно в годовщину, такое совпадение.

А еще на днях на старой квартире, где когда-то мы жили все вместе, мне с антресолей на голову свалилась небольшая пачка папиных писем. Он писал их редко, в основном короткие и обязательно с каким-нибудь рисунком. Как вот это, написанное им из Свердловска ровно 30 лет назад.
Сегодня весь вечер выглядывал в окно, но далеких огоньков так и не увидел. Облачно.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...