Tuesday, September 30, 2014

сострадание, забота, любимые занятия, физическая активность/ Barry Kerzin (buddhist) health tips

Барри Керзин (Barry Kerzin) – буддийский монах, философ, личный врач Далай Ламы. Родился в Голливуде (США), стал медиком, путешествовал по Непалу и Индии; в индийском штате Сикким стал монахом тибетской традиции буддизма.

Презентация "Разум и жизнь", Киото/ Dr. Barry's presentation at Mind and Life conference in Kyoto, April 12, 2014

По словам Барри Керзина, главное в [буддийской медицине] — настрой больного, когда он принимает лекарство. Буддист при этом думает: «Я вот принял таблетку и теперь вылечусь. Но было хорошо, если бы и все остальные, у кого болит горло, тоже вылечились, и было бы прекрасно, если бы ни у кого в мире вообще не болело горло».
Такой позитивный настрой, не позволяющий зациклиться на собственных проблемах со здоровьем и не допускающий даже мысли о том, что лекарство не поможет, и есть гарантия выздоровления буддиста.
То есть, известный принцип «В здоровом теле — здоровый дух», из которого выросла западная медицина, буддисты переворачивают с ног на голову, или, с их точки зрения, с головы на ноги.
Положительный настрой человека укрепляет его иммунную систему и, соответственно, сопротивляемость организма болезням. Но это давно известно и без буддизма. От счастья пока никто не умер, а от злости, тоски и прочих отрицательных эмоций люди точно умирают раньше времени.
источник

Преодолеть осеннюю депрессию помогут сострадание и любовь.
«Первый шаг для лечения депрессии — думать о других людях, которые сталкиваются с теми же проблемами: с промозглой погодой, серостью, темнотой, грустью. Второе — помогает любая физическая активность. Третье — заниматься чем-то, что приносит вам радость. И наконец — поговорить, поделиться с кем-то своими переживаниями».
источник

Попробуйте проанализировать, что вы чувствуете, когда делаете что-то для других. Как правило, вы чувствуете удовлетворение. Я называю это ситуацией, в которой обе стороны в выигрыше. Другой человек чувствует себя хорошо, вы чувствуете себя хорошо – обе стороны становятся счастливее.
Конечно, от того, какими средствами мы располагаем, зависит, сколько мы можем отдать другим. Но все же здесь важнее привычка к щедрости, привычка делиться. Совсем не обязательно думать: сначала мне надо накопить столько-то денег, и только после этого я смогу что-то отдавать. Просто делитесь всякий раз, когда это возможно. И, кстати, делиться можно не только деньгами. Щедрость также проявляется в доброте, в умении выслушать, не осуждая.

У счастья есть разные уровни. Чувственные удовольствия – лишь один, наиболее ограниченный уровень счастья. В таком счастье нет ничего плохого, но оно не принесет нам длительного и глубокого удовлетворения. Если в поисках счастья мы обратимся к собственному уму, то именно там найдем то, что ищем.
Речь идет о количестве и качестве счастья. Переживания счастья, связанные с органами чувств, более ограничены и недолговечны. Переживания счастья, связанные с умом, обретают все большую полноту и глубину по мере того, как мы совершенствуемся в медитации, в практике любви и сострадания. Они более долговечны, чем чувственные удовольствия. И обходятся, кстати, гораздо дешевле!

Чтобы работать с гневом, нужна ситуация, когда прямо перед вами есть человек, который провоцирует вас, выводит из себя, как говорят японцы, «дергает за нос». Именно в этот момент вам представляется возможность практиковать терпение, любовь и сострадание. И если вы посмотрите на «врага» как на помощника в развитии практики терпения, то постепенно начнете относиться к нему как к учителю.
источник

Сегодня многие задаются вопросом, как достичь гармонии души и тела. Я хотел бы дать ответ на этот вопрос в рамках того, что называется светской этикой. Светская этика не связана с религией, хотя многое, о чем в ней говорится, есть практически во всех религиях. Такая этика носит более универсальный характер, она подходит для всех людей, верующих и неверующих.
Ответ очень простой – сердечная теплота. А также забота о благополучии других. Если у вас есть возможность как-то помочь, надо помогать. Зачастую у нас есть желание помочь, но мы не знаем точно, что именно надо сделать, сможем ли мы действительно помочь; тогда, возможно, лучше воздержаться от действий. Но в любом случае очень важно испытывать желание заботиться о других.

Около двадцати лет назад было проведено обширное медицинское исследование, в котором участвовали женщины с раком груди. Пациенток разделили на две группы. Обе группы получали обычное для этого заболевания лечение: операция, химиотерапия, облучение и так далее, в зависимости от каждого конкретного случая. Но в одной группе женщины в дополнение к стандартному лечению регулярно общались с психологом, который проявлял к ним большую любовь и доброту.
В результате исследования оказалось, что пациентки, которые получали стандартное лечение и любовь, жили дольше, показатель удовлетворенности жизнью у них был выше, чем у женщин, получавших только стандартное лечение.
Конечно, этого можно было ожидать: если кто-то вас любит и заботится о вас, то вы чувствуете себя гораздо лучше. Но увеличение продолжительности жизни стало довольно неожиданным результатом, который подтверждается многими более поздними исследованиями.

Теперь мы знаем наверняка, что положительные эмоции играют очень важную роль в сохранении физического и психического здоровья. Здесь верно и обратное. Давно известно, что люди раздражительные, легко испытывающие гнев более подвержены сердечно-сосудистым заболеваниям и в среднем умирают раньше. Эти данные подводят нас к мысли о том, что разрушительные агрессивные эмоции пагубно сказываются на здоровье.
Для достижения гармонии души и тела надо стараться развивать в себе положительные эмоции, заботу о других, доброту. Именно это советуют все религиозные лидеры, например, Его Святейшество Далай-лама.
источник

Sunday, September 28, 2014

Карикатуры и плакаты об экологии, животных, человеке.../ ecology, animals, humans - cartoons

Давно собиралась сделать такой фотоальбом, куда можно складывать злободневные карикатуры и картинки.

Мимоходом нашелся польский художник Павел Кучинский (Pawel Kuczynski), вот одна из его язвительных работ о СМИ:

Страничка художника Pawel Kuczynski на фейсбуке.


Совпадение... В О.А.Э. на сумках-термосах с надписью "Полярная" (справа) уже почему-то изображают панду, вместо полярного медведя...


- Сорок лет отмечается День Земли, а планета отравлена более, чем когда-либо...
- Эй, на фестивале для эко-потребителей все сувениры из материалов, на 35% переработанных! Бежим!

Новый кошелек от Луи Виттон - 2480 долларов,
новый айпад - 699 долларов,
новые туфли от Джимми Чу - 3250 долларов,
новый костюм от Армани - 1695 долларов.
Не покупать ничего и перечисленного и не влезать в долги - БЕСЦЕННО.
Есть вещи, которые не оплатишь кредитной картой.
Ваша свобода - одна из них.

См. альбом:

Saturday, September 27, 2014

Zen of treehouses & Going green survey

You tote your own bag to the store, bicycle to work, switched from burgers to quinoa, and replaced the cracked screen on your smartphone rather than buy a new one. You are a green machine.

Now do better.

The latest Greendex survey, conducted by the National Geographic Society (NGS) and the research consulting firm GlobeScan, shows that although consumers in many countries are adopting environmentally friendly behaviors, others live in wasteful cultures of consumption.

The 2014 online survey of 18,000 people in 18 countries gauged environmental attitudes and habits—and their sustainability—when it came to housing, transportation, food, and consumer goods.
Some major takeaways:

1. Some consumer behavior is improving.
2. Anxiety about the environment is growing.
3. More people trust science.
4. Americans resist going green.
5. Canada is on an unsustainable path.
6. The least green feel the least guilt.
7. Hope and untapped potential exists in the developing world.
8. Repairing, reusing, and recycling are on the rise.

source

***
The Zen of treehouses: Japan's treehouse master Takashi Kobayashi
From mirrored treetop structures to sailboat-inspired arboreal villas, there seems to be a bit of a renaissance in treehouse building around the world, with none as famous in Asia as the treehouses created by self-taught Japanese treehouse builder Takashi Kobayashi.

Kobayashi sees the future of a sustainable culture as one that lives with trees: in his 2008 book Treedom, Kobayashi boldly posits that there is a "treehouse culture" that's taking root all over the globe, something that seems quite possible in the light of all the fascinating treehouse projects that we've seen over the years.

source

Wednesday, September 24, 2014

«Жизнь, сынок, сложная штука»/ Andrey Loshak in memory of his father

Андрей Лошак, 24 сентября 2014

В первые дни после смерти отца чувства захлестывали, отказывались выстраиваться в слова, наскакивали друг на друга, не давали ничего до конца сформулировать. По прошествии двух недель боль потери немного утихает, из острой становится тупой – и это состояние уже, видимо, надолго.

Папа был неверующим. Когда я в последние годы пытался говорить с ним о вере, он всегда заминал тему со словами: «Мне это, к сожалению, не дано». Но если Бог – любовь, то Он впервые явился ко мне в образе моего отца. Я получил в детстве столько любви, что хватит на несколько жизней. И пока я чувствую эту любовь, отец будет жить.

Я могу повторить за Набоковым: у меня было счастливейшее, совершенное детство, хотя жили мы не в роскошной усадьбе, а в крохотной хрущевке на окраине Москвы. Папа не воспитывал меня в привычном понимании этого слова – не читал нотации, не журил, ни разу в жизни не поднял на меня руку. Единственная сентенция, которую я от него регулярно слышал: «Жизнь, сынок, сложная штука». Эти слова, как правило, означали то, что папа немного выпил и ему хочется передать часть своего трудного опыта единственному сыну. Я очень благодарен ему за то, что делал он это в столь краткой и ненавязчивой форме. При этом я откуда-то все-таки знаю, что такое хорошо и что такое плохо. Он просто очень меня любил – до сих пор считаю, что это лучшая на свете педагогическая система.

Родители много лет назад уехали заграницу, но умиротворяющее чувство того, что они где-то рядом, осталось. Все это время я жил будто бы внутри кокона, сотканного из их любви. Сейчас от этого кокона догорают обломки. Самое страшное для меня теперь слово: «никогда». Я никогда не увижу его глаза и не услышу, как он меня зовет своими специальными именами, на которые только он имел эксклюзивное право: «Сына», «Сынка», «Андрюшок». От слова «никогда» веет холодом морга – я не могу это принять и верю, что мы с ним обязательно встретимся, хотя церковь не слишком меня в этом обнадеживает. Не может быть, чтобы Бог, словно советский бюрократ, вычеркивал из списков тех, кто по какой-то причине «не вступил в партию». Конечно, Он не такой. Бог всеблаг и всемилостив, и каждому воздает по делам его. Значит, я увижу отца, если только сам не подкачаю.

Несколько лет назад я буквально напросился, чтобы меня сняли в серии роликов Дождя «Все о моем отце». Получился очень личный текст и лучше, чем тогда, я о нем, наверное, уже не скажу (хотя очень хочется).

Это была попытка настроить разладившийся у нас диалог. Из этого мало что получилось, но ролик папе, скромному, даже стеснительному от природы человеку, неожиданно понравился. Он приосанился, вновь взялся за кисть (правда ненадолго), однажды даже сказал при гостях как бы между прочим: «Сын тут фильм про меня снял»... Он давно уже гордился не собой, а мной, хранил на специальной полке все издания с упоминанием моего имени вплоть до идиотских телеанонсов в каком-нибудь «ТВ-парке».
Мы были самыми близкими друг у друга людьми. И тем не менее жили в разных странах, виделись не часто, а когда встречались последнее время, все никак не могли разговориться. Что-то не клеилось, он огорчался, я внутренне раздражался, и теперь мне за это ужасно стыдно. Папа был прав: жизнь действительно сложная штука.

После инсульта, случившегося летом, он начал бредить, сознание путалось, память отказывала, но даже в этом беспомощном, унизительном состоянии он умудрялся сохранять достоинство и благородство. Говорят, у многих в таких случаях начинают лезть наружу химеры подсознания, у папы и близко не было ничего подобного. Там просто нечему было лезть, настолько он был чистым человеком и в помыслах, и в поступках.

Он и ушел интеллигентно – очень тихо. Сосед по палате даже не проснулся. Примерно за три часа до этого мама, уходя домой спать, спросила первый раз за все это время: «Он этой ночью не умрет?» «Не волнуйтесь, – ответил доктор с вежливой улыбкой, – у нас все под контролем». Alles unter Kontrolle. Утром все с той же вежливой улыбкой доктор сказал: «Мы сожалеем». Мама до сих пор не может себе простить, что в последние минуты не держала его за руку. Не буду рассказывать тут детали, но с немецкой медициной – после всего, что пережил за последние месяцы отец, – у меня теперь свои счеты.

Ему было 75 лет. Это был очень красивый – во всех смыслах – человек, оставивший о себе у всех, кто его знал, только светлую память.

* * *
UPD Андрей Лошак - January 13, 2014


Альберто Джакометти - фотограф Картье Брессон, отсюда

С утра поехал в книжный при Музее Людвига и попросил показать все альбомы Джакометти [Alberto Giacometti (1901 – 1966)]. Продавец (он же, по-видимому, хозяин), классный такой бородатый дядька, загадочно сказал, что тоже очень любит Джакометти for some reason. После чего полез куда-то под потолок и вывалил на стол с десяток альбомов.
Ушел, но через минуту подбежал и рассказал с хохотом, как Джакометти оформлял «В ожидании Годо» в Париже и всю ночь накануне премьеры проспорил с Беккетом, где должна стоять лавка, – при том, что кроме лавки на сцене ничего не было.
Больше он уже от меня не отходил, рассказав, по-видимому, все известные ему смешные истории из жизни художника, а когда я наконец выбрал альбом и направился к кассе, горячо напутствовал: «Таких людей, как Джакомети, больше не делают. У вас прекрасный вкус!»
Тут мне стало неловко, и я признался: «Вообще-то это любимый художник моего отца. У него завтра день рождения».
«Поздравляю! Он должно быть хороший человек, ваш отец, раз любит Джакометти», – с чувством сказал продавец, явно в эту минуту подумав о чем-то своем.
Но вообще вы даже представить себе не можете, до чего он прав. Мой отец действительно очень хороший человек. Ему сегодня – 75.

* * *
UPD, 11 сентября 2015; источник

Год как нет папы.
Ничего оригинального со мной не происходит — просто становится понятным все то, что слышал раньше от людей, которые теряли самых близких.

Постоянно возникают порывы что-то спросить — чаще всего какую-то ерунду, типа как он познакомился с нелепым человеком со стеклянным глазом по фамилии Смолянкин, который часто гостил у нас дома, когда я был совсем маленьким? Там была какая-то трагикомическая история с хулиганами и девушкой, произошедшая в конце 50-х в маленьком пыльном южном городе, после чего этот Смолянкин лишился глаза. Первые несколько мгновений думаешь: надо у папы спросить, а потом обдает ледяной правдой: его больше нет, как нет и Смолянкина, узнать подробности уже никогда не получится.

Очень много осталось недоговоренного и невыговоренного. Непреходящее чувство вины — мы так любили друг друга, а потом я повзрослел, охладел и нашу любовь предал. Иногда слышу, как за спиной он меня зовет своим тихим голосом: «Андрюха!» или «Сынок!» Оборачиваешься — а там никого нет или толстозадая тетка, удаляясь, цокает каблуками по асфальту.

По-прежнему многое воспринимается как знаки. Сегодня у магазина, куда я шел покупать выпивку для скромных семейных поминок, окликнула девушка: — Павел Лошак? — Эээ.. Ну что-то вроде того — отвечаю. — Я запомнила вас после статуса в фэйсбуке, который вы в память об отце написали. Я его не знала, но сразу почему-то полюбила. Я очень вам сочувствую...
Это было сказано по-настоящему искренне, я был тронут, ну и, конечно, озадачен: никто никогда не напоминал мне об этом статусе и вдруг сегодня, ровно в годовщину, такое совпадение.

А еще на днях на старой квартире, где когда-то мы жили все вместе, мне с антресолей на голову свалилась небольшая пачка папиных писем. Он писал их редко, в основном короткие и обязательно с каким-нибудь рисунком. Как вот это, написанное им из Свердловска ровно 30 лет назад.
Сегодня весь вечер выглядывал в окно, но далеких огоньков так и не увидел. Облачно.

Monday, September 22, 2014

Dubai - the world's capital of (construction) noise pollution

Беда: новая стройка закладывается, еще ближе к нашему дому, чем прежняя – совсем рядом... Судя по плакатам вокруг стройплощадки – высотки, так что это года на два...

Дубай – мировая столица шумового загрязнения.
Строят сутки напролет, на любом отрезке земли песка, в самых густонаселенных жилых районах, просто огородив местечко плакатиками с надписью “We apologise for any inconvenience.”

Если погуглить отзывы туристов, только первая страница вываливает:

The pool was nice but noisy with the construction...

…you can hardly avoid the noise because the whole hotel is surrounded by construction…

If you come to Dubai, you have to expect some construction noise because it's everywhere!

Туристам испорчен отдых. А жителям города?
Fed-up residents claim that a major Dubai developer is flouting regulations on working hours at a construction site in a quiet suburban area of the emirate – and robbing them of their beauty sleep. (source)
То же будет верно в отношении любого района Дубаев. Так что снимая новое жилье, ты никогда не застрахован от масштабного строительства в 10 метрах от дома...

Thursday, September 18, 2014

1900s, Japan, Blind masseur - the vintage collection of National Geographic

Source
Bill Bonner has seen hundreds of thousands of photographs during his 31 years as the archivist at National Geographic. In fact, he watches over some eight million images in the vintage collection.

A hand-tinted photograph from the early 1900s found in the vintage collection of National Geographic.

Bill works alone, in a cold windowless room in the basement of National Geographic’s headquarters in Washington. But even though he spends the days mostly by himself, he says he is kept company by the millions of people immortalized in the photographs. To him, they are his ancestors, and he treats each photo like it is the greatest treasure in the world.

Tuesday, September 16, 2014

Haruki Murakami: I don't like deadlines …when it's finished, it's finished.

"Once I talked to a very famous therapist in Japan, and I said to him that I don't dream much, almost nothing, and he said: 'That makes sense.' So I wanted to ask him: 'Why? Why does it make sense?' But there was no time. And I was waiting to see him again, but he died three or four years ago." He smiles sadly. "Too bad."

His novels almost always feature a thematic piece of music (his breakout Japanese bestseller, Norwegian Wood, was named after the Beatles song). The unusual harmonies of Thelonious Monk's "'Round Midnight" were perfect for this novel's haunted pianist, he thought:
"Thelonious Monk's tune is full of mysteries. Monk plays some very strange sounds during the chords. Very strange. But to him it's a very logical chord. But when we are listening to his music it doesn't sound logical."

"I wake up early in the morning and I play a record, a vinyl record, when I'm writing. Not so loud. After 10 or 15 minutes I forget about the music, I just concentrate on my writing. But still I need some kind of music, good music. When I was writing Tsukuru Tazaki I was listening to Liszt, the Years of Pilgrimage, and that song, 'Le mal du pays', remained in my mind somehow, so I just wanted to write something about that song. That's a beautiful record." Listening to it, Tsukuru feels as if "he'd swallowed a hard lump of cloud".

"There is a reason I'm interested in railway stations," Murakami begins to explain, not unmysteriously. It dates back to his early 20s, when he was looking for a good location in Tokyo to open his jazz bar. "I heard a certain railway company was rebuilding a station," he says. He wanted to know where the new entrance would be, so his bar would be near it. "But that's a secret, you know, because people are speculating." At the time Murakami was studying drama, but he went to the railway company and pretended to be a student of railways, befriending the man who was in charge of the rebuilding project. "He didn't tell me the new location of the entrance to the station. But he was a nice guy. We had a good time together. So when I wrote this book I remembered that episode.
I have collected so many memories, in my chest, the chest of my mind," he says with satisfaction. "I think everybody has a lot of memories of his or her own, but it's a special gift to find the right drawer. I can do that. If I need something, I can point to the right drawer."

"I like to write. I like to choose the right word, I like to write the right sentence. It's just like gardening or something. You put the seed into the soil at the right time, in the right place."

"You can say that it's a kind of unconscious, subconscious … you have to go down there and come back to the surface. You have to dedicate yourself to that work. You have no extra space to do something else."

"I take time to rewrite," he explains. "Rewriting is my favourite part of writing. The first time is a kind of torture, sometimes. Raymond Carver [whose work Murakami has translated into Japanese] said the same thing. I met him and I talked with him in 1983 or 84, and he said: 'The first draft is kind of torture, but when you rewrite it's getting better, so you are happy, it's getting better and better and better.'"
There is never a deadline for a Murakami novel – "I don't like deadlines …when it's finished, it's finished. But before then, it is not finished."
Sometimes he can't tell when he should stop rewriting, but "my wife knows. Yes. Sometimes she decides: 'You should be finished here.'" He smiles and imitates his own obedient response: "'OK!'"

"I'm a kind of outcast of the Japanese literary world. I have my own readers … But critics, writers, many of them don't like me."

"I think serious readers of books are 5% of the population," he says. "If there are good TV shows or a World Cup or anything, that 5% will keep on reading books very seriously, enthusiastically. And if a society banned books, they would go into the forest and remember all the books. So I trust in their existence. I have confidence."

"Scott Fitzgerald was my idol when I was young. But he died when he was 40-something. I love Truman Capote, but he died at 50-something. And Dostoyevsky is my ideal writer, but he died at 59. I'm 65 right now. I don't know what's going to happen! So I have no role model. I have no idea – when I am 80 years old, what will I write? I don't know. Maybe I'm running and writing …" "That would be great. But nobody knows."

Haruki Murakami's interview - The Guardian, Saturday 13 September 2014

Monday, September 15, 2014

Генри Луис Менкен - балтиморский мудрец / Henry Louis Mencken (1880-1956), life and works

В пантеоне славы крупнейших американских мыслителей XX в. Генри Менкен (Henry Louis Mencken, 1880—1956) занимает особое место. Работы этого журналиста, оригинального публициста, литературного критика и филолога, еще при жизни прозванного «балтиморским мудрецом», оказали огромное влияние на общественно-политическую и научную мысль Соединенных Штатов.

В 1991 году были опубликованы дневники Г. Менкена, которые вызвали в США большой общественный резонанс. Многочисленные читатели смогли познакомиться с этими заметками лишь спустя 35 лет после смерти их автора. Такова была воля самого Менкена, который принял во внимание тот факт, что многие из его известных современников, о которых он упоминал в своих почти ежедневных записях, были в момент написания дневников живы. Специалисты и критики с большим интересом встретили эту книгу, а также появившиеся чуть позже его автобиографические книги «35 лет газетной работы» и «Моя жизнь в качестве автора и редактора». Они позволяют еще более глубоко познать жизнь и образ мыслей этого незаурядного человека.

Генри Льюис Менкен родился 12 сентября 1880 года в Балтиморе, штат Мэриленд в семье немецких эмигрантов.
Отец, Август Менкен Старший (1854 – 1899) был владельцем фабрики по производству сигар.
Мать – американка немецких корней Анна Абхау (Anna Margaret Abhau, 1858 - 1925).
Генри был старшим из 4-х детей в семье.

Позже Генри Менкен сумел проследить свою родословную вплоть до XV века: его предки были боковой линией семьи крупного немецкого юриста Людера Менке, который в XVII в. на протяжении 44 лет преподавал юриспруденцию и был ректором университета Лейпцига. Расцвет семьи Менке (это фамилия сначала была латинизирована до Mencknius, а затем сокращена до Mencken) в Германии пришелся на XVII-XVIII вв. В это время предки Г. Менкена определяли культурную и интеллектуальную жизнь не только Германии, но и Европы.
В Америку после Германской революции 1848 года приехал Бурхардт Менкен, дед Генри.

Родители Г. Менкена создали в своем балтиморском доме атмосферу любви и уважения к детям, что способствовало всестороннему развитию их трех сыновей и дочери.
В мемуарах «Счастливые дни» (Happy Days, 1940) Генри называл свое детство «безмятежным, спокойным, тихим и счастливым». Его постоянные читатели были удивлены: в отличие от обычных для Менкена жестких комментариев, книга мемуаров исполнена любви и признательности.

Генри получил начальное образование в частной школе. С ранних лет мальчик занимался музыкой, много читал.
В 9-летнем возрасте Генри прочел «Гекльберри Финна» Марка Твена, описав это позднее как «самое важное событие в жизни». Он тут же решил стать писателем, а «Приключения Гека Финна» всегда называл превосходнейшим произведением американской литературы.

Однажды зимой он прочел Теккерея и затем последовали «в обратном порядке – Джозеф Аддисон (Josef Addison), Ричард Стил (Sir Richard Steele), Александр Поуп, Джонатан Свифт, Самуэль Джонсон (Samuel Johnson) и прочие Великие XVIII века».
Он прочел всего Шекспира; стал пылким поклонником Киплинга и Томаса Хаксли.
Но в детстве у Генри были и более практические увлечения, например, фотография и химия – у мальчика даже была оборудована домашняя лаборатория, где он ставил изобретенные им самим опыты, подчас неумышленно опасные.

Первое произведение 16-летнего Генри (сатирические стихи) было опубликовано в 1896 г. в балтиморской газете «Америкэн».

В июне 1896 года 15-летний Генри выступил в качестве студента-выпускника, произнесшего прощальную речь по случаю окончания Балтиморского политехнического института (Baltimore Polytechnic Institute, BPI).

Три года юноша проработал на отцовском предприятии по производству сигар. Он ненавидел эту работу, в особенности этап продаж, и во что бы то ни стало решил уйти.

В начале 1898 года Генри ходил на курсы писательского мастерства в одной из первых в стране подобных школ (Cosmopolitan University). На этом журналистское и любое другое образование Менкена закончилось.

Через несколько дней после Рождества 1898 года умер отец, Менкен Старший.
Уже в феврале 1899 года Генри поступил на работу в балтиморскую газету Morning Herald – сначала на полставки, сохраняя свою должность на отцовском предприятии; а с июня – на полную ставку. Так началась его карьера.

После трех лет репортерской деятельности Менкен стал редактором отдела городских новостей, за несколько лет изучив всё о газетном деле. У него было поистине «легкое перо».

С 1904 года Менкен освещал почти все съезды демократической и республиканской партий, на которых утверждались кандидаты в президенты США. «Как журналист он написал по этим темам больше, чем по всем остальным, а его произведения отличаются исключительной информированностью, — отмечает X. Керне, редактор сборников статей Менкена. — За этим стояла огромная работа, включавшая присутствие на национальных конвентах и контакты с политиками разных уровней и убеждений. Нередко эти люди обращались к Менкену за советом по тактике и стратегии, а иногда даже представители судейского корпуса запрашивали его мнение по делам, имевшим политический подтекст. Менкену нравилось проводить время с политиками... Но его постоянно раздражало огромное расхождение между их публичными и частными взглядами».

В 1905 г. Менкен стал редактором вечернего выпуска Morning Herald.

В 1906 г. он перешел в издательскую группу The Baltimore Sun. Острые статьи и наблюдения Менкена с небольшими перерывами практически до конца его жизни появлялись в одноименной газете, а также в ее вечернем выпуске The Evening Sun.
В этих изданиях Менкен в течение почти сорока лет вел авторскую колонку, сначала под псевдонимами (Owen Hatteras, John H. Brownell, William Drayham, W. L. D. Bell, Charles Angoff), а вскоре уже под собственным именем, высказывая мнение о текущих событиях.

Менкен многое почерпнул у Б. Шоу. В предисловии к своей книге «Бернард Шоу: его пьесы» (1905) Менкен назвал творчество Шоу продуктом борьбы с традиционными предрассудками, развернувшейся в Европе в конце XIX века. В работах ирландского автора он отмечал влияние Ч. Дарвина, Т. Хаксли и Г. Спенсера, оказавших значительное влияние и на него самого.

С 1908 г. Менкен сотрудничает с литературно-художественным журналом The Smart Set, который в 1914 г. начинает редактировать совместно с драматургом Джорджем Натаном (George Jean Nathan). Через несколько лет The Smart Set стал одним из самых уважаемых литературных журналов страны, а Менкен — ведущим публицистом и литературным критиком США.

1920-е, «Эпоха процветания», стала вершиной творчества Менкена как литературного критика и публициста.

Покинув в 1923 г. The Smart Set, Менкен стал редактором журнала «Американский вестник» (The American Mercury), созданного на средства издателя и друга Альфреда Кнопфа (Alfred A. Knopf).
«Вестник» уделял внимание не только литературе, но и всему спектру американской жизни, став властителем дум определенной части образованных американцев.

С 1920 по 1936 гг. в The Baltimore Sun еженедельно выходила колонка Генри Менкена Monday article.
В 1921 году ФБР завело на Менкена свое досье.

Вся жизнь Генри Менкена прошла в поисках молодых талантливых писателей, в оказании поддержки в их становлении. Ни один американский издатель не сплотил вокруг своих органов печати столько новых авторов, как Менкен.
Многие ведущие литераторы стали близкими друзьями Менкена: Теодор Драйзер, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Джозеф Хергсхаймер (Joseph Hergesheimer, 1880-1954), Анита Лус (Anita Loos), Бен Хект (Ben Hecht), Синклер Льюис (Sinclair Lewis), издатель Альфред Кнопф. Кроме того, Менкен был наставником и нескольких молодых репортеров, в частности, Алистера Кука (Alistair Cooke).
[Журналист Би-Би-Си, в течение почти полувека Алистер Кук был автором еженедельной передачи «Письмо из Америки», в которой он комментировал для британских и не только британских радиослушателей события американской жизни. - см. статью]

«Американский вестник» (как ранее The Smart Set, поддерживавший Т. Драйзера, С. Льюиса) создавал начинающим авторам репутацию. В 1925 году, когда большинство американских критиков низвергало роман Ф.С. Фицджеральда «Великий Гэтсби», рецензии Менкена в «Вестнике» смогли увеличить продажи, казалось бы, провалившейся книги.
Синклер Льюис, в 1930 году ставший лауреатом Нобелевской премии в области литературы, принимая в Стокгольме почетную награду, в своей знаменитой программной речи «Страх американцев перед литературой» отметил: Менкен — самый блестящий критик в Америке.

Менкена с самого начала его журналистской деятельности привлекала жизнь пуританского американского Юга. Он с долей иронии называл южные штаты страны «Библейским поясом». В 1920-е годы фамилия «Менкен» для многих жителей этих штатов звучала едва ли не синонимом слову «дьявол»; в местных газетах предлагали Менкена линчевать, письма с угрозами приходили к нему и в Балтимор. Наибольшую полемику вызвало эссе «Пустыня изящных искусств», в котором Менкен заявил, что огромный регион США к югу от реки Потомак стерилен (культурно и интеллектуально), словно пустыня Сахара.

Одним из самых ярких моментов в творческой биографии Г. Менкена в 1920-е годы стало освещение им судебного процесса по делу учителя Джона Скопса, обвиняемого в нарушении закона штата Теннесси о запрещении преподавания эволюционной теории Ч. Дарвина. Наблюдая в 1925 году в Дейтоне 10-дневный «суд над теорией эволюции», Менкен откликнулся жесткой сатирой на ограниченность провинциалов и острыми комментариями о жизни американского Юга.

В 1926 году вышла книга «Заметки о демократии». Также в 1920-е годы Менкен опубликовал пять томов книги «Предрассудки», куда вошли его публицистические статьи о разных проблемах.
В это же время он перевел с немецкого «Антихриста» Фридриха Ницше; подготовил два тома «Американы» — коллекции присланных читателями The Smart Set и «Вестника» забавных абсурдных цитат из провинциальных газет Америки.

Все это время Менкен продолжает печататься в The Evening Sun, давая хлесткие комментарии о деятельности президентов Гардинга, Кулиджа, Гувера; о христианской науке и радикализме, о социальных стигматах, «сухом законе», цензуре, очковтирательстве, остеопатии [комплекс терапевтических методик] и хиропрактике, о противниках теории эволюции и невежественных представителях среднего класса. Эссе и статьи, хотя и писались для местных газет, получали национальное признание и заслужили Генри Менкену титул «балтиморский мудрец».

В 1933 году Менкен ушел с поста редактора.

В 1930-е годы он написал несколько мемуаров – о детстве и юношестве в Балтиморе, дав при этом детальное и яркое описание жизни этого приморского города; а также о своей карьере в журналистике и публицистике.

В 1930 году Генри Менкен женился. Его избранницей стала Сара Хаардт (Sara Haardt, 1898 – 1935), профессор английского языка и литературы, преподававшая в балтиморском Goucher College. Она была моложе Генри на 18 лет. Познакомились они еще семь лет назад, когда Генри приехал в Goucher College с лекцией. Многолетний роман завершился браком. Свадьба стала сенсацией национального уровня: ярый холостяк Менкен, называвший брак «концом надежды» и вышучивавший проблемы отношений мужчин и женщин, женился! К тому же, невеста была уроженкой Алабамы, а южные штаты оставались одной из любимых мишеней для язвительных комментариев Менкена.
«Святой Дух меня уведомил и вдохновил. Как все атеисты, я суеверен и слушаюсь интуицию. На этот раз её обещания великолепны», – говорил Менкен о решении вступить в брак.

Но супружеская жизнь длилась недолго. Сара страдала туберкулезом и в 1935 году скончалась, оставив Генри совершенно раздавленным горем. Он поощрял литературные опыты жены, и после её смерти издал сборник рассказов Сары, «Южный альбом» (Southern Album).

Уход Генри Менкена с должности редактора «Американского вестника» ознаменовал собой начало заката влияния публициста, его угасание в качестве «властителя умов». «Вестник» был направлен на «цивилизованное меньшинство», включавшее широкий спектр среднего класса: от бизнесменов до студентов колледжей, которые могли критически воспринимать происходящее.
Во время Великой депрессии Менкен лишился существенной части своей аудитории. Произошло это во многом из-за его политических взглядов – Генри не поддерживал Новый курс в частности и президента Франклина Рузвельта вообще; критиковал участие США во Второй мировой войне.
Несколько лет Менкен не писал в Sun, ограничившись работой над мемуарами и рядом сторонних редакторских проектов. Но окончательно связь с любимой газетой он не порывал.
В 1948 году Генри вернулся на политическую арену, опубликовав обзор президентских выборов.

В поздний период творчества Менкен писал юмористические и ностальгические эссе, которые публиковались в Нью-Йоркере, а позднее составили сборники «Счастливые дни», «Газетные дни» и «Языческие дни» (Heathen Days).

23 ноября 1948 года Менкен перенес инсульт. Сознание его восстановилось практически полностью, однако читать и писать Генри уже не мог, да и говорил с трудом. Восстанавливаясь после инсульта, он слушал классическую музыку, а когда вернулись навыки речи беседовал с друзьями. Но о себе писатель говорил в прошедшем времени, словно был уже мертв. Менкена ежедневно навещал его друг и биограф Уильям Манчестер (William Manchester), читавший ему вслух.

Менкена в последние годы поглощали мысли о его наследии; много времени он посвящал организации бумаг, писем, газетных вырезок; сохранил даже свои школьные табеля с отметками. После смерти Менкена архивные документы, включая сотни тысяч отправленных и полученных писем (кроме частной переписки с женщинами), стали достоянием специалистов.

29 января 1956 года Генри Менкен скончался во сне. Его тело предано земле на кладбище Loudon Park Cemetery в Балтиморе.
Еще в период работы для Smart Set, Менкен сочинил шутливую эпитафию самому себе (она, правда, не появилась на надгробии):
«Если, после того как я покину юдоль сию, вы вдруг вспомните и захотите чем-то ублажить мой призрак, то простите какого-нибудь грешника да подмигните некрасивой девушке».
- "Epitaph" from Smart Set (December 1921)

Генри Менкен был интеллектуалом, поражавшим всех своей эрудицией. Его творчество вызывает непреходящий интерес специалистов, занимающихся изучением новейшей истории США, американской литературы, критики, филологии и СМИ. Филолог Д. Стенерсон пишет: «Менкен привлекает новых читателей в каждом новом поколении; у него был талант, литературные амбиции, а также стремление к обретению оригинального индивидуального стиля».

Будучи полиглотом, Менкен усыпáл свои произведения латинскими, немецкими, французскими словами и фразами. В создании нового метафорического языка он продолжил эксперименты Ницше, которым восхищался (Менкен первым из англоязычных специалистов дал анализ его произведений и творчества). Продолжая традицию Марка Твена, Менкен часто прибегал к созданию неологизмов, отражавших окружавшую его действительность.

Наряду с Ф. Купером, М. Твеном, Э. Синклером, Генри Менкен был крупнейшим критиком средств массовой информации. Например, в статье «Журналистика в Америке» он поставил ряд ключевых проблем, мешавших, на его взгляд, развитию американской прессы (низкий интеллектуальный уровень и плохое образование репортеров и редакторов; публикация недостоверной информации; идентичность всех газет, входящих в тот или иной газетный синдикат и т.д.)

Всю свою творческую жизнь Менкен страстно защищал первую поправку к Конституции США, касающуюся свободы слова и прессы. В книге «Моя жизнь в качестве автора и редактора» он не раз подчеркивал, что все литературные издания, в которых он работал, бросали вызов Обществу искоренения порока (Society for the Suppression of Vice) Энтони Комстока (возникло в 1872 году; первая цензорская организация в США).

Менкен уже с первых дней своей журналисткой деятельности стал серьезно интересоваться языком, на котором писал. Первое издание исследования «Американский язык» было опубликовано в марте 1919 года. Появлению масштабного труда, которое вводило в научную терминологию само понятие «американский язык», предшествовала многолетняя работа. Например, в 1910-1911 гг. Менкен опубликовал в Evening Sun пять объемных статей, посвященных разговорному языку американцев.
Менкен отмечает, что в отличие от других стран — Германии, Испании, Франции, государств Латинской Америки — американские филологи абсолютно не интересуются языком простого народа, а единственный небольшой словарь американского сленга составил в 1912 г. англичанин Ричард Торнтон. В Великобритании, подчеркивает Менкен, к американизмам, которые с развитием коммуникаций стали очень быстро проникать на острова, относятся с пренебрежением.
В течение нескольких десятилетий Менкен постоянно дополнял свое исследование, выдержавшее несколько переизданий — в 1921, 1923, 1936 гг. Он также подготовил и издал в 1945 и 1948 гг. два приложения, которые содержали сотни новых примеров. «Американский язык» неоднократно переиздавался; считается классическим трудом по филологии.
Менкен вел также широкую общественную деятельность в этом направлении. Он стал основателем Лингвистического общества Америки, выступил одним из учредителей журнала «Америкэн спич», помогал в составлении «Лингвистического атласа Соединенных Штатов».

«Золотой (это прилагательное помягче, чем «желтый») век американской журналистики совпал с карьерой Менкена», — утверждает известный американский писатель, историк и публицист Гор Видал (см. статью). Для Менкена журналистика была искусством, а не ремеслом.

Менкен был аристократом духа. Современный массовый читатель вряд ли сумеет оценить многогранность его творчества, для этого нужна серьезная подготовка. Как отмечает Гор Видал, «сегодня неистовый стиль Менкена и высказываемые с невозмутимым видом гиперболы очень сложны даже для “образованных” американцев, а для большинства и вовсе настоящий санскрит» (статья).

Г. Менкена активно цитируют в современной американской печати, а его наследие исследуется филологическими факультетами ведущих американских университетов. Среди почитателей его таланта были Олдос Хаксли и Алистер Кук. Кук, крупнейший британский журналист, освещавший для Би-Би-Си американскую действительность с 1930-х годов вплоть до своей кончины в марте 2004 г., высоко отзывался о работах Г. Менкена, активно популяризировал его творческое наследие, составлял сборники его лучших работ.

В США активно работает созданное в 1976 году «Общество Менкена», призванное поощрять чтение произведений Менкена и распространять его идеи. Оно насчитывает около 400 членов (ученых, журналистов, историков), представляющих как США, так и зарубежные страны. Члены общества регулярно проводят открытые собрания, в основном, в Балтиморе — в городе, где Менкен прожил всю свою жизнь. Каждый член общества получает ежеквартальный бюллетень «Менкениана», издающийся балтиморской библиотекой Эноха Пратта. В ней собрана самая большая коллекция рукописей и писем Менкена, открыт его мемориальный кабинет. Кроме того, принадлежавшие Менкену архивы находятся в библиотеках крупнейших американских университетов.

источник; источник

Подборка цитат и афоризмов Генри Менкена

Wednesday, September 10, 2014

Мы живём потому, что мы разные / Yuri Lotman: We live because we are different (1990)

Мы редко встречаемся друг с другом. У нас нет культуры постоянных общений. И, несмотря на огромные технические возможности разных средств, мы, по сути дела, привыкли жить каждый внутри себя.

Нам надо научиться общему языку — это первое. Легко иметь общий язык со своими единомышленниками — ну, правда, сейчас мало, по сути дела, единомышленников, но это нетрудно. Надо научиться говорить с другими людьми, которые совершенно иначе думают. Надо научиться ценить других людей за то, что они другие, совсем не требовать, чтобы они были похожи на нас. Ведь, Боже мой, если бы мы все были одни и те же, одинаковые, мы бы просто не выжили как биологическая единица.
Мы живем потому, что мы разные. Общество человеческое держится на различии между людьми, на том, что никто сам по себе не составляет даже части истины, а все мы вместе составляем путь к ней. Если бы мы были выполнены по самым лучшим рецептам, мы бы давно вымерли. Надо научиться ценить в другом человеке другого человека и надо обеспечить ему это право — быть другим.

Мы привыкли к старой, в основе своей демократической формуле, но формуле XVIII века — о правах большинства. Большинство, бесспорно, имеет права, но каждый из нас входит в какое-то меньшинство: меньшинство больных, больных этой болезнью, в меньшинство влюбленных, в меньшинство неудачно влюбленных, в меньшинство лысых, одноглазых, слепых, несчастливых — каждый из нас обязательно входит в меньшинство, иначе он не был бы единицей, не был бы человеком, он не был бы никому нужен, и прежде всего не был бы нужен сам себе.

У нас нет культуры ценить другого человека, мы все хотим, чтобы он был такой, как я, чтобы мне легче было с ним разговаривать. Но ведь прекрасно — он будет такой, как я, и мне будет легко с ним разговаривать, но зачем мне с ним разговаривать, если он такой, как я? Он мне не нужен. Минимальная разница, какую природа дала людям,— это разница пола. Представьте, как было бы хорошо, если бы мы все были одного пола,— нет любовных драм, никто не стреляется, не вешается, нет необходимости шить мужскую и женскую одежду. Мы были бы не нужны никому!

Итак, прежде всего — уважать другого человека и давать ему возможность быть другим. Это совсем не означает, что этот другой человек будет антиобщественным. Он будет самым общественным, и весь педагогический опыт показывает, что чем менее люди уважают разницу между собой и другими, тем они менее общественны. Общество — это не набор солдат, это оркестр, где каждый инструмент ведет свою, самостоятельную мелодию. Ну, представьте себе огромный оркестр, играющий одну и ту же ноту, — зачем он нужен? Оркестр состоит в замечательном единстве разных голосов. И это первое, что мне кажется очень важным.

Мы воспитаны на нетерпимости к другому человеку, мы хотим только, чтобы нам было просто с ним общаться. Но ведь недаром говорят: простота хуже воровства. Надо уважать своеобразие, не пресекать его, начиная со школы. Ведь уже в школе люди уравниваются.

первое свойство глупого человека — он считает себя умным; первое свойство умного человека — понимать ограниченность своего ума. Надо понять ограниченность нашего ума. Надо понять, что творчество необходимо человеку, — без него не будет хлеба. Представление, что сначала хлеб, а потом творчество, — одна из распространённых ошибок. Не будет хлеба без творчества. Итак, значит, во-первых, разные люди — и одинаковые. Как язык.
Во-вторых, творчество. Из этого вытекает ещё одна особенность — терпимость. Разница между культурным и некультурным человеком может определяться несколькими способами. Но есть один практический критерий — человек сталкивается с непонятным; он может заинтересоваться или же обозлиться. Культурный человек заинтересуется, некультурный человек обозлится, раздражится. Проследите свою реакцию на такую ситуацию: я вхожу в комнату, там сидят люди и говорят на непонятном мне языке. Что я переживу? Любопытно, о чём они говорят... Или страх: они сговариваются против меня, они друг друга понимают, а я их не понимаю — я сейчас же должен вооружиться. Вот вторая реакция — это реакция некультурного человека. Он читает великого поэта и не понимает его величия. И он злится на него, и он говорит, что это обман, что все это только для того, чтобы людей надувать, а самому, не работая, пожрать.
Или же он сталкивается с идеей, слишком трудной для его понимания. «Как это я не понимаю, чтó я, дурак, что ли?» Умный человек скажет: «Да, я дурак. Мне ещё учиться и учиться». А глупый человек: «Нет, я умён. И это меня обманывают...»

Глупый человек — он вообще пуглив. Ломоносов предложил когда-то бессмертную формулу — «пугливые невежды». Невежды пугливы, подозрительны, им кажется, что весь мир в заговоре против них. И особенно они боятся людей, которых не понимают, которые чем-то не похожи на них, которые почему-то что-то там на скрипке играют... А чёрт его знает, чего он там на скрипке играет?..

Помните, у Салтыкова случай, когда доносчик сообщает о том, что потомок барина заперся в своём доме и один книжки читает. И он доносит на неблагонадёжность. Когда ему говорят, что тот, мол, никого не принимает, доносчик говорит: «А может, он промеж себя крамолу пущает?» Вот — «промеж себя крамолу пущает», поэтому мы так и боимся индивидуальностей, боимся непохожего человека: а вдруг он и вправду крамолу «пущает»...
[…]

Мы — люди. Мы на одном корабле плывём, все вместе — и хорошие, и плохие, и праведные, и грешные, и разных национальностей, и разных вер — мы все плывем на одном корабле. И нам или плыть, или тонуть. Тонуть вместе всем. И на этом корабле споры необходимы, дискуссии нужны, нужна свобода дискуссий. Запрещены — убийства! Запрещено пролитие крови, потому что тогда потонем все...

Лотман Ю.М. Мы живём потому, что мы разные / Воспитание души. СПб, «Искусство—СПб», 2003 г., с. 284—285.
Впервые: Известия. 1990. 24 февраля (источник)

Tuesday, September 09, 2014

Дом без кошки становится по-настоящему пустым, мертвым/ A house without a cat in it feels truly empty, dead.

Продолжаю наслаждаться эссе Тима Крейдера:

Кошка ревниво требовала моего внимания. Она садилась на всё, что я читал. Гуляла туда-сюда перед экраном моего лэптопа, когда я работал. И демонстративно втискивалась между мной и любой приглашенной в дом женщиной.

...Я не вывешивал фотографий моей кошки он-лайн. Не заговаривал о ней с людьми, от которых не приходится ждать внимания. Но дома, наедине с кошкой, я вёл себя словно безумный архи-пижон. За эти годы я выдумал для кошки десятки бессмысленных прозвищ. Каждое утро я громко распевал ей литанию, нечто вроде ежедневного наставления, начинавшегося словами: «Кто знает, Мисс Кошка, какие фантастические приключения принесет нам обоим сегодняшний день?» У меня была песня, которую я исполнял для кошки, готовясь начать уборку пылесосом; бесстыдное вегасовское представление, вызывающее восторг публики и прерываемое аплодисментами, под названием «Так ненавидимое тобою (случится снова)».

...Когда она зимним днем возвращалась в дом, я любил засунуть нос в её шерсть, глубоко вдыхая Запах Холодной Кошки. А кошка этого терпеть не могла и удирала. Некоторое время я гонялся за ней по дому с криками «Дай нюхнуть!», а она пряталась от моих ненавистных прикосновений за диваном. Потом я понял, что поступал неправильно. Вместо этого я стал впускать её в дом, притворяясь, что мне совершенно не интересен её запах. И уже через минуту кошка подходила ко мне сама и милостиво позволяла себя понюхать. Подобная договорённость впечатляла меня не меньше, чем, скажем, если бы я успешно пообщался с папуасом или расшифровал сообщение из космоса.

...Однажды я прочитал в книжке про фен-шуй, что животное поддерживает энергию chi в вашем доме или квартире, когда вас там нет. Само присутствие животного оживляет и заряжает пространство. Я подозреваю, что фен-шуй – просто высококлассная чушь. Но когда мою кошку пришлось временно разместить вне дома, я узнал, что дом без кошки в нем очень отличается от дома с кошкой. Он становится по-настоящему пустым, мертвым. Это было пророчество мне о том, какой станет моя жизнь, когда кошки не станет.

Мы не знаем, что происходит в голове животного. Мы можем сомневаться в том, обладают ли животные чем-то, что мы называем сознанием. Мы не знаем, до какой степени они нас понимают и что такое их эмоции. Пожалуй, я никогда не узнаю, что моя кошка думала обо мне. Но вот что я вам скажу: человек, который находится в комнате с кошкой — не одинок.

Отрывки; весь текст: Человек и его кошка
source: A Man and His Cat

Sunday, September 07, 2014

Time doesn’t stop for anyone; alcohol just keeps us from feeling it

Time and the Bottle - By Tim Kreider
March 30 2009

My years of heavy drinking were roughly coterminous with my youth, and looking back now, it’s hard to figure out which one of them I really miss.

The association between the two is not just Pavlovian. Drunkenness and youth share in a reckless irresponsibility and the illusion of timelessness. The young and the drunk are both reprieved from that oppressive, nagging sense of obligation that ruins so much of our lives, the worry that we really ought to be doing something productive instead. It’s the illicit savor of time stolen, time knowingly and joyfully squandered. There’s more than one reason it’s called being “wasted.”

Of course time doesn’t stop for anyone; alcohol just keeps us from feeling it, the way it’ll keep a man warm while he freezes to death. It elides the years as painlessly as it does hours; your 20’s turn into your 30’s the same way you’ll look at your watch one minute and it’s only 8:30 — the night is young, all the time in the world — and then suddenly it’s last call.

I woke up to find myself in my 40’s in much the same way I used to wake up disoriented on friends’ couches at 10 p.m. I don’t feel middle-aged — I just feel like I’ve been young a lot longer than most people. This lifestyle also leaves you with some conspicuous gaps on your résumé. I now regret never having played hooky from school, not least because if I had I might not have felt compelled to play hooky from life for the next 20 years. Because it turns out that you can blow off life for as long as you want, but you still have to take final exams.

I’m a little appalled at all the time I’ve lost, but then, wasting time wasn’t exactly an unforeseen side effect; it was part of the fun. Of course it was; if drinking wasn’t so much fun it wouldn’t be such a widespread and terrible problem. While responsible people were working their way up their professional ladders, my friends and I were spending whole days eating oysters, drinking pitchers of mimosas and beer, and laughing ’til we wept on decks overlooking the Chesapeake Bay. There is really no drinking half as enjoyable as daytime drinking, when the sun is out, the bars are empty of dilettantes, and the afternoon stretches ahead of you like summer vacation. The gleeful complicity you and your drinking buddies share in the excellent decision to have one more ill-advised round, knowing full well you’re forfeiting the day — you can almost physically feel something lifted from you at this moment, even if you know it will fall back more heavily later on. We used to raise a toast: “Gentlemen — our lives are unbelievably great.”

I don’t drink like that anymore. My old drinking buddies fell victim to the usual tragedies: careers, marriage, mortgages, children. As my metabolism started to slow down the fun-to-hangover ratio became increasingly unfavorable. I was scandalized to learn that alcohol is a depressant. And I don’t miss passing out sitting up with a drink in my hand, or having to be told how much fun I had, or feeling enervated and wretched for days. Being clearheaded is such a peculiar novelty that it’s almost like being on some subtle, intriguing new drug.

* * *
Пьянство и молодость спаяны беспечной безответственностью и иллюзией безграничности времени.
Конечно, время ни для кого не останавливается. Алкоголь просто помогает забыть об этом.

Оказывается, что ты волен прожигать свою жизнь, как тебе заблагорассудится, – но только всё равно придется выдержать выпускной экзамен.

Если бы пьянство не было таким веселым времяпрепровождением, оно не было бы такой распространенной и чудовищной проблемой.

Больше я так не пью. Мои давние приятели-выпивохи пали жертвами обычных трагедий: карьера, семейная жизнь, выплата кредитов, дети. По мере замедления моего метаболизма, соотношение «веселье против похмелья» становится всё более невыгодным. Я был скандализирован открытием, что алкоголь – успокоительное средство. Я не скучаю по временам, когда вырубался со стаканом в руках, или когда мне рассказывали, как я веселился, или когда дни напролет я чувствовал себя обессилевшим и жалким. Иметь ясную голову оказалось новинкой столь экстраординарной, что это напоминает действие нового наркотика, замедленного и интригующего.

Эссе Тима Крейдера в моём переводе на русск. яз.

Friday, September 05, 2014

Cambodia: Monk-led environmental activism

In desperate need of electricity, Cambodia is ploughing ahead with Chinese-funded dam projects that are ravaging the environment. But a movement is harnessing the trust placed in monks in a bid to save the country's pristine forests.

The contrast here is shocking; emerging from the forest, this religious procession advances into what looks like a war zone. Only the largest trees, their canopies towering above the devastation below, their enormous buttresses too large for loggers, still stand. Around them lies smouldering land that is being cleared for a banana plantation. The monks pause, then make their way towards the remaining goliaths – to ordain them in the hope that their blessing will make others think twice before reaching for the chainsaw.

...Alejandro Gonzalez-Davidson, a Spanish-British man who moved to Phnom Penh in 2002, found a job as a trainer and translator in a large Cambodian company and has lived in the country ever since. When rumours of the dam began to resurface in 2010, he realised the valley could be lost forever.

In any other country in the world this dam would simply not go ahead, the valley would be declared a world heritage site,” he says. “Why destroy an area that size for just 100MW of power?” Spain, he says, is constructing solar panels which, covering an area of just two to three hectares, can provide 50MW of power, “and this [dam] could flood up to 20,000 hectares of protected forest! It doesn’t make sense”.

However, he has learnt in his time in rural Cambodia that the power of Buddhism is strong and the respect shown to monks enormous. In a system built on corruption at every level, from police to politicians, monks are among the few people trusted by the citizenry. And it is this trust that he believes could be built on, creating a Buddhist movement led by monks that might help save the valley and surrounding forests.

In April last year, Cambodia’s most famous environmental activist, Chut Wutty, was murdered [among many others]. For years, Chut Wutty had fought to expose illegal operations in the Cardamom and regularly took journalists in to see such activities for themselves. It was during one such trip, to expose the illegal logging of rose wood, that he was shot dead by a military police officer protecting the operation.

Chut Wutty believed in the power of the monks and often worked in collaboration with them. After the shooting, Gonzalez-Davidson, who says he has received death threats for his own activism, contacted a close associate of Chut Wutty to ask if he knew any monks who would be interested in leading a tree-blessing movement in the Areng valley.

Step forward Brahm Dhammasat. At 42 years old, the monk has seen a lot of change in the Cardamom. His home is Aural village, a two-day walk north of Areng, on the slopes of Cambodia’s highest mountain, Phnom Aural. His valley is much easier to access than Areng and, despite being part of a wildlife sanctuary, has also been devastated, in this case by logging and sugar cane plantations.

Ever since I was a child I have seen how the world has been changing around me and the destruction of the environment has increased more and more,” the monk says. “I want that to change and see the world become more sustainable, where people are dependent on nature and nature is dependent on people. If that doesn’t happen, the cycle of life will be broken and there will be no more species left on our planet.” Gonzalez-Davidson persuaded Brahm Dhammasat to go to Ta Tay Leu, which is outside the valley but inside the CCPF, to lead the first tree ordination in this part of the Cardamom. This is a test run before the monks are sent in to the Areng valley itself, a much more fraught undertaking.

Monk-led environmental activism has proved successful in another forest, in northwest Oddar Meanchey province. In 2002, a monk called Bun Saluth prevented its destruction by teaching people about the importance of natural resources. The result was the legal protection of 18,261 hectares of evergreen forest now called the Monks Community Forest.

Susan Darlington, professor of anthropology and Asian studies at Hampshire College, in the United States, and author of the book The Ordination of a Tree, which looks at the Thai Buddhist environmental movement and its activist monks, explains: “If the monks and organisers work closely with the community involved, including them in the planning and implementation of the blessing and concurrent projects for protecting the surrounding forest, the rite would help cement a commitment to conservation. People need to feel they own the rite and the project, and understand how it benefits them in the long run".

Gonzalez-Davidson, who has quit his job in Phnom Penh and is registering an NGO called Mother Nature to help continue the movement in Cambodia, remains realistic. He knows he is facing an uphill struggle and that this spiritualist activism is just one of the tools that can be used to save the valley and prevent further destruction of the surrounding forest. He also knows the real fight must come from the local people themselves and hopes the monks can be the driving force to make them realise this.

Extracts, full text

Wednesday, September 03, 2014

Франц Марк: Животные казались мне прекраснее и чище людей / Franz Marc (1880-1916)

Франц Мориц Вильгельм Марк (Franz Moritz Wilhelm Marc) родился 8 февраля 1880 года в Мюнхене в семье Вильгельма Марка (Wilhelm Marc), юриста и художника-любителя.

Его отец Вильгельм Марк, исполняя, очевидно, желание своих родителей, с успехом закончил юридический факультет, а затем посвятил себя пейзажной живописи. По замечанию Франца, отец его был пейзажистом «необычайно философского склада».

Кисти Вильгельма Марка принадлежит полотно, на котором изображен 15-летний Франц, занятый резьбой по дереву (вверху; ок. 1895, сейчас картина находится в Музее Франца Марка/ Franz Marc Museum).
Мать будущего художника, София, была родом из эльзасской семьи с суровыми кальвинистскими традициями; работала домашней учительницей.
Дедушки и бабушки Франца были художниками-любителями, копировали полотна известных мастеров. Их предки происходили из аристократических родов; имели друзей среди художников и литераторов.

Вообще, год 1880-й можно назвать годом живописцев, поскольку тогда родились Андрэ Дерен (André Derain; 1880-1954) — французский живописец, график, театральный декоратор;
Эрнст Людвиг Кирхнер (Ernst Ludwig Kirchner; 1880-1938) — немецкий художник-экспрессионист, график и скульптор;
Фриц Блейль (Fritz Bleyl; 1880-1966) — немецкий художник-экспрессионист и архитектор;
американский художник немецкого происхождения Ганс Хоффман (Hans Hofmann; 1880-1966), представитель абстрактного экспрессионизма,
а также Макс Кларенбах (Max Clarenbach; 1880-1952), немецкий художник, один из организаторов дюссельдорфского объединения Зондербунд.

...В детстве будущий живописец отличался застенчивостью и склонностью к мечтам и размышлениям. В семье Франца называли «маленький философ». Эти черты характера поощрял в нем старший брат Пауль (Paul Marc, 1877—1949), впоследствии известный ученый-византинист.

Оба они обучались в мюнхенской гимназии Луитпольд (Luitpold Gymnasium), которую Франц, сдав выпускные экзамены, закончил в 1899 году (годы его обучения там 1895—1899).
1899 год – Франц Марк служит в армии, в кавалерии.

В последние годы пребывания в гимназии Франц особенно увлекался философией Фридриха Ницше и музыкой Рихарда Вагнера.
Первоначально он намеревался посвятить себя изучению теологии и мечтал о стезе сельского священника (мать будущего художника была строгой кальвинисткой).
Ф. Марк. Портрет матери (1902)
Немного позднее он подумывал о занятиях философией и даже поступил в 1899 году на философский факультет Мюнхенского университета.
И лишь во время прохождения обязательной военной службы Франц Марк принял решение стать художником.

В 1900 году Марк был принят в баварскую Королевскую академию изящных искусств, где учился в течение нескольких лет под руководством академических живописцев Габриэля Хакля (Gabriel von Hackl, 1843-1926) и Вильгельма фон Дица (Albrecht Christoph Wilhelm von Diez; 1839-1907; немецкий художник-колорист, видная фигура в Академии изящных искусств).

В начале века Мюнхен был признанным художественным центром Германии. Вкусы мюнхенской публики определяла господствующая манера модного светского портретиста Франца фон Ленбаха — артистически небрежная, в темных тонах живопись. Направление символизма было представлено творчеством Франца фон Штука, последователя популярного швейцарского художника Арнольда Беклина. Штук также преподавал в Академии в годы обучения там Марка; среди его учеников были Пауль Клее и Василий Кандинский, которым позднее было суждено стать близкими друзьями Франца Марка.

В 1901 году вместе со старшим братом Паулем Франц путешествовал по Венеции, Падуе и Вероне.
1902 год – у баварского городка Кёхел (Kochel) пишет на пленэре («Торфяные мшистые хижины в Дахау», вверху).

В Академии Марк приобрел профессиональное мастерство, но система преподавания исторической живописи в традициях XIX века была ему глубоко чужда.

В 1903 году по приглашению однокашника Франц Марк посетил Париж, а также Бретань и Нормандию. На выставках и в музеях Парижа он открыл для себя импрессионистов, аскетичные формы древнего искусства из собраний Лувра и линейную декоративность японской гравюры.

Обучение в Академии давно не приносило удовлетворения. А после того, как в Париже Марк впервые увидел работы Ван Гога, Гогена, Мане – он решил бросить академию и продолжить обучение самостоятельно. Из поездки Франц привез также впечатлившие его японские ксилографии (гравюры на дереве).

В 1904 году Франц Марк, покинув стены академии, переезжает в свою первую независимую студию в Мюнхене (Каульбахштрассе, 68). В конце этого же года переезжает снова (ул. Шеллингер, 33). Пишет «Индерсдорф» (Indersdorf).
Ф. Марк. Индерсдорф (1904)
Кратковременные эпизоды его биографии — увлечение стилем модерн и сентиментальным лиризмом немецкого почвенничества — только способствовали осознанию собственных эстетических воззрений.

Ф. Марк - Этюд с лошадью (1905)
В 1906 году Франц вместе со своим старшим братом Паулем, специалистом по Византии, путешествует по Греции, посещая гору Афон, Салоники и другие места.

Ф. Марк. Фреска (1904-1908)
В 1907 году состоялась вторая поездка во Францию. Живя в Париже почти полгода, Франц Марк посещает городские музеи, копирует знаменитые полотна – традиционная для художников форма изучения и развития техники.

Огромное влияние оказали на молодого живописца произведения Ван Гога.
Марк отмечал: «Ван Гог – самый искренний, величайший, берущий за душу живописец из всех мне известных. Писать в наиболее простой манере, вкладывая в полотно всю веру и устремления – это наивысшее достижение... Теперь я рисую только самое простое... Только в нем можно найти символизм, пафос и тайну природы».

В Париже Франц вошел в артистический круг, познакомился со знаменитой Сарой Бернар.

...Швабинг был средоточием богемной жизни, здесь быстро завязывались знакомства...

Так сложилось, что развитию Марка-живописца сопутствовали меланхолия и эмоциональные взрывы. Летом он много путешествует, стремясь оправиться от неудачных любовных романов.
Пылкий Франц оказался внутри любовного треугольника, будучи в связи с двумя Мариями: Мари Шнюр (художница-иллюстратор, Marie Schnür, 1869 - 1955) и Марией Франк (Maria Franck, 1876-1955).
Обе Марии запечатлены в небольшом этюде «Две женщины на холме» (1906), вверху.
Много лет длился его мучительный роман с замужней художницей Анеттой фон Экардт (Annette Von Eckardt; на 9 лет старше Марка).

Мари Шнюр была старше Франца на 11 лет. У неё уже был внебрачный сын, когда она познакомилась с Францем и вышла за него в марте 1907 года. Со стороны Марка это был «брак из сострадания»: благодаря замужеству Мари Шнюр могла забрать к себе сына (жившего ранее с её родителями).
Сохранился фотоснимок счастливых дней вместе (1906) – обе Марии и Марк наслаждаются свободой и наготой на лоне природы.

Ставший вскоре формальностью, первый брак не давал художнику возможности узаконить его отношения с Марией Франк до 1911 года. Они познакомились еще в 1905 году на костюмированной вечеринке (фото внизу).
Влюбленным требовалось разрешение церкви на вступление в брак. Дважды получив отказ, они поехали в Англию, надеясь зарегистрировать отношения по тамошним законам, - но снова отказ. Тогда Франц и Мария просто зажили вместе - неслыханная смелость по тем временам.

Ф. Марк. Голова девушки (с Марии Франк, 1906)
Внешне они не казались подходящей парой – Франц, утонченный интеллектуал с благородными чертами, и Мария с грубоватым крестьянским лицом.
(Мария и Франц Марк с пёсиком Русси, 1911 год)
Но именно она, сердечная и открытая, стала его верной спутницей на всю жизнь.

В 1907 году Франц Марк впервые показал на выставке большой живописный эскиз для гобелена «Орфей и звери» (Мюнхен, Ленбаххаус). Фризообразная композиция эскиза как бы воскрешает забытое видение земного рая — певец, идущий по цветущему лугу в окружении послушных божественным звукам зверей и птиц.
Известно, что свой интерес к животным художник подкреплял всесторонним изучением предмета.
Ф. Марк. Слон (1907)
Он читал об обращении с животными в монастырях ордена францисканцев; его настольной книгой была «Жизнь животных» Альфреда Брема; в знаменитом берлинском зоопарке делал зарисовки с натуры, а в зоологическом музее — штудии скелетов животных; исследовал соотношение внешней формы и внутренней структуры.

Ф. Марк. Мёртвый воробей (1905)
Около 1908 года Марк начинает особенно активно изучать поведение, движения и природу животных. Он целыми часами наблюдает и пишет коров и лошадей на баварских пастбищах; оленей в лесу. Сохранилась серия фотоснимков, возможно, сделанных самим Марком, которые показывают, что иногда художнику приходилось скрываться в густых тростниковых зарослях ради его наблюдений.

В 1908 - 1909 годах Франц Марк проводит время в городе Тёльц, Верхняя Бавария.
Картины «Лиственницы» и «Олень в сумерках» (1909, вверху).

«С раннего возраста я воспринимал людей уродливыми. Животные казались мне прекраснее и чище», — писал Марк.
Образ животного стал изобразительной метафорой чистого, естественного, не изуродованного цивилизацией человеческого духа — такого, каким он должен быть по мысли художника.

Пишет «Обнаженную с кошкой», «Пасущихся лошадей», начинает работу над картиной «Собака, лежащая на снегу».

В 1910 году знакомится с торговцами произведениями искусства Бранклом (Brakl) и Таннхаузером (Thannhauser).

В этом же году произошло важное событие в жизни Франца Марка: он познакомился с молодым немецким экспрессионистом Августом Макке (August Macke, 1887 – 1914). Завязалась крепкая дружба. Макке стал единомышленником Франца на недолгие оставшиеся им обоим годы жизни.

Из студии в Мюнхене Франц перебрался в деревушку Зиндельсдорф (Sindelsdorf) – вместе с Марией Франк.

Осенью 1910 года Ф. Марк участвует во второй выставке Ассоциации Новых Художников (New Artists' Association) в мюнхенской галерее Таннхаузера.
В том же 1910 году прошла первая самостоятельная (solo) выставка произведений Ф. Марка в галерее Бракля (Brakl) в Мюнхене. Более того, Марк заручился финансовой поддержкой промышленника и мецената Бернгарда Кёлера (Bernhard Koehler, 1849 – 1927), который приходился дядей жене Августа Макке.

Близость Мюнхена помогает общительному Макке сойтись с художниками, объединившимися позднее в «Синем всаднике», особенно с Францем Марком и Паулем Клее. Макке с интересом следил за их творческими поисками, участвовал в их проектах (например, в альманахе), по возможности помогал им, ведя переговоры с галеристами, меценатами, устроителями выставок.
Однако он не во всем разделяет эстетические взгляды «Синего всадника», которые кажутся ему порой излишне претенциозными или, по его выражению, идущими «слишком от головы».

С Францем Марком у Макке завязались самые сердечные дружеские отношения.
С июня по ноябрь 1910 года они проработали вместе под Мюнхеном в деревушке Зиндельсдорф, где теперь жил Марк.
Этот период активного взаимовлияния оказался для обоих художников чрезвычайно важным и плодотворным.
Марк и Макке едут вместе в Париж, где знакомятся с цвето-световыми экспериментами Робера Делоне, для которых Гийом Аполлинер придумал название «орфизм». (из статьи)

В 1910 году в ответ на просьбу мюнхенского издателя Рейнхарда Пипера прокомментировать тему «животных в искусстве» Франц Марк писал:

«Я не ставлю своей целью изображение только животных... Я хочу обострить свое восприятие органического ритма всех вещей, расширить пантеистическое ощущение мира, живого пульсирующего потока крови в природе, деревьях, животных и воздухе... Я не знаю лучшего способа подобного "оживления" искусства, чем изображение животных».

Именно тогда, в 1910 году, Марк сформулировал свое эстетическое кредо, которое сам он описывал терминами «оживление», «пантеизм», «чистота», «ритм».

«Три красные лошади» (1911, Рим, коллекция П. Гейер) — первый законченный образец уникального звериного стиля Франца Марка.
Конь был любимым «героем» художника, воплощением красоты и совершенства природных сил. Все лето 1910 года, поворотного в творчестве Марка, художник провел в деревушке Зиндельсдорф, наблюдая пасущихся в лугах лошадей. Он делал беглые зарисовки, которые вылились в три варианта картины «Лошади на пастбище».
(Лошади на пастбище, 1910)
Но только четвертый вариант, «Три красные лошади», суммировал натурные наблюдения в отточенный символический образ. Грация благородных животных, изображенных в разных поворотах и слитых в триединое целое, напоминает кружащийся ритм танца.

Franz Marc- Grazing Horses IV (The Red Horses), 1911
Глубокие мерцающие цвета — красные тела на фоне желто-зеленого луга, голубых камней и пурпурно-лиловых отблесков уходящего солнца — раскрывают новые эмоциональные возможности колорита в живописи.

В 1911 году Франц Марк познакомился с русским художником Василием Кандинским (1866-1944), который уже пятнадцатый год жил в Мюнхене. Франц Марк и Август Макке горячо поддержали идею Кандинского об издании специального альманаха, на страницах которого авангардисты могли бы высказывать свои взгляды на искусство. Так возник «Синий всадник» (Der Blaue Reiter). Душой издания и артистического кружка, сплотившегося вокруг него, были Василий Кандинский и сам Франц Марк.
(«Синий всадник»: слева Мария Франк и Франц Марк, 1911)
Художники этого объединения, среди которых были также Генрих Кампендонк (Heinrich Campendonk, 1889 – 1957), Лионел Фейнингер (Lyonel Feininger, 1871–1956), Пауль Клее (Paul Klee, 1879–1940), Альфред Кубин (Alfred Kubin, 1877–1959), продолжали развивать принципы немецкого экспрессионизма, провозглашенные в 1905 году живописцами группы «Мост» в Дрездене.

«Синий всадник — это мы двое», — сказал позднее Кандинский.
Вместе, присвоив себе, по словам Кандинского, «диктаторские полномочия», они готовили выставки «Синего всадника», вместе редактировали одноименный альманах.
Даже появление названия «Синий всадник», которое, как вспоминал Кандинский, родилось за кофейным столиком в саду Зиндельдорфа, свидетельствует о взаимопонимании двух художников: «Мы оба любили синий цвет, Марк — лошадей, я — всадников. И название пришло само».
(Ф. Марк и В. Кандинский, 1911)
Декабрь 1911 - январь 1912: Франц Марк показал первые свои работы на выставке «Синего всадника», организованной в мюнхенской галерее Thannhauser Galleries.
Мюнхенская выставка группы и опубликованный позднее альманах принесли художникам «славы дань: кривые толки, шум и брань». И публика, и пресса были возмущены этой революционной живописью, с отпечатком радикальной свободы красок и цвета. Всюду слышалось: «Мазня, цветная пачкотня».
Это был апогей движения немецких экспрессионистов. Выставка была показана также в Берлине, Кёльне, Хагене и Франкфурте.

В эссе «Духовные сокровища», написанном для альманаха «Синий всадник» в 1912 году, Франц Марк анализирует понятие «мистического внутреннего устройства», говоря о восприятии духовного начала, которое придает существу или месту особый, уникальный характер. Марк изучает эту тему посредством фигур на полотнах Эль Греко и пейзажей Поля Сезанна. Использование слова «мистический» вызывает мысль о чем-то нематериальном или не очевидном с первого взгляда, а также ощущение заинтригованности. Франц Марк стремится запечатлеть это «мистическое внутреннее устройство» в своих изображениях животных.

Упоминавшаяся выше картина «Две женщины на холме» (1906) – одна из немногочисленных работ художника, где изображены люди.
Ф. Марк. Синяя лисица (1911)
Почти на всех его картинах, акварелях и гравюрах мы видим животных: оленей, быков, коров, кошек, собак, тигров, обезьян, лисиц, кабанов.

Ф. Марк. Бык (1911)
Hо чаще всего — лошадей. Их он навсегда полюбил в годы обязательной военной службы.
Но анималистом Франц Марк не был: зверь для него – не реалистическая «натура», а высшее существо, символ естественного, чистого, совершенного и гармоничного бытия. «Звериное» видение мира представлялось ему чем-то вроде окна в недоступное человеку царство природы:


«Разве есть для художника что-либо более таинственное, чем отражение природы в глазах животного? Как видят мир лошадь или орел, косуля или собака? Насколько убого и мертво наше стремление помещать животных в ландшафт, который видят наши глаза, вместо того, чтобы проникнуть в их души».

Франц Марк стоит особняком в движении экспрессионизма. Романтическое стремление к идеалу, поиск внутренней гармонии особенно ощутимы в таких его работах, как «Голубая лошадь» (1911, Мюнхен, Ленбаххаус), «Бык» (1911, Нью-Йорк, Музей Гуггенхейма, вверху), «Белая кошка» (1912, Галле, галерея Морицбург, внизу), «Собака, глядящая на мир» (1912, Цюрих, частное собрание, вверху справа).

Эти свойства отличают искусство Марка от творчества других экспрессионистов с их напряженной экзальтацией цвета и формы. Однако накануне Первой мировой войны в творчестве Марка появилось тревожное настроение. Это было скорее интуитивное предчувствие надвигающейся катастрофы, чем рациональное осознание исторической ситуации.

В 1913 году Марк пишет картину «Волки» (Мюнхен, Ленбаххаус, вверху) — стаю хищников, вносящих огонь войны и разрушения в мирную идиллию природы.

В том же году он создает свою знаменитую «Башню синих лошадей» (вверху; местонахождение неизвестно), где некогда гармонический образ лошади становится звеном устрашающе неустойчивой конструкции громоздящихся и рушащихся форм.

Кульминацией тревожных предчувствий стала картина «Судьбы животных» (1913, Базель, Художественный музей). По признанию самого художника, он лишь впоследствии ощутил в полной мере пророческий характер этих картин: в разломах и сдвигах форм ему явственно слышался «гул копыт апокалиптических всадников».

Это самое известное полотно Франца Марка. Он закончил его в 1913 году, когда «всё общество было охвачено ощущением грядущей катастрофы».
На заднике картины Франц Марк написал: «И всё живое пылает в агонии» ("Und Alles Sein ist flammend Leid").
Уже будучи на фронте, художник писал жене об этой своей картине: «...она сродни предчувствию грядущей войны — сокрушительной и жуткой. Мне даже трудно поверить, что это я создал такое полотно».

Подзаголовок картины «Деревья обнажают свои кольца, животные – свои жилы» подчеркивает трагическую идею полотна: только срубленные деревья показывают кольца, только мертвые звери являют свое нутро. Лесная чаща предстает на картине как символ потаенного мира природы, который разрушается и гибнет под напором неведомой грозной силы. В апокалиптическом хаосе различаем хищные красные всполохи и лучи, падающие стволы, мятущихся коней, испуганно сгрудившихся оленей, ищущих укрытия кабанов, а в центре полотна – как олицетворение невинной жертвы – голубую лань, запрокинувшую голову к небу.
Эта картина-реквием, ставшая пророчеством грядущей войны, – одно из последних крупных произведений Марка, в котором он сохранил связь с фигуративной живописью.

В последний год творчества (1914) Марк открыл для себя возможности живописи вне реальных предметных форм. «Картина с коровами», «Борющиеся формы», «Тироль» [внизу] (все три — Мюнхен, Баварские государственные собрания) последовательно демонстрируют тот путь, по которому двигался художник, переступив порог реализма.

Взрывчатая динамическая структура этих полотен, мощный ритм цветовых сочетаний позволяли ожидать развития принципов абстрактного искусства. Правда, во фронтовом блокноте Марк, рядом с абстракциями, по-прежнему рисовал оленей и своих любимых лошадей.

«Я уезжаю в четверг... сейчас нам нужно замолчать и дать слово мировой истории».

Ф. Марк. Спящая собака. 1909 год

В апреле 1914 года Франц и Мария Марк купили небольшой сельский домик в Риде (Ried, муниципальный район в Баварии). По воспоминаниям Кандинского, эта покупка стала «исполнением одного из величайших желаний Франца». Он смог держать собаку и даже ручного оленя.
Дни перед отъездом на фронт Марк провёл дома в Риде (Ried) под Бенедиктбейрен: в своей студии в саду, где паслись косули, и где у Русси (белой пастушьей собаки) был свой маленький рай.

Но уже в августе того же 1914-го года, с началом Первой мировой, Марк записался добровольцем на фронт (в кавалерию) - разделяя общую для части немецкой интеллигенции иллюзию духовного обновления, которое должна была принести с собой героическая победная война... Кандинский пришел сказать другу и соратнику «До свидания», но Франц ответил: «Прощай».

Спустя несколько недель, проведённых в казармах полевой артиллерии, Марк отправляется на пограничные сражения за Лотарингию. Из «Синего всадника» художник превратился в конного фронтового связиста. Полевой почтой он отправляет письма Марии в Рид: «Мне так спокойно, нет никакого страха перед грядущими трудностями».

(справа: Франц Марк и пёсик Русси, рисунок Августа Макке)

Но уже через несколько дней война показывает свое истинное лицо: «Трупный запах на многие километры вокруг невыносим».
Вскоре заболевший Марк лежит в лазарете в Руре.

В октябре 1914 года Ф. Марка настигло глубоко поразившее его известие о гибели 27-летнего Августа Макке (в сентярбе 1914-го)...

В некрологе, посвященном другу, Ф. Марк писал:
«На войне мы все равны, но из тысячи достойных людей пуля сразила одного незаменимого...
С его смертью внезапно надломился прекраснейший и смелый поворот немецкого художественного развития; никто не в состоянии его продолжить.
Каждый идет своей дорогой; и, где бы мы ни встретились, нам будет всегда его недоставать. Мы, художники, хорошо знаем, что с его уходом гармония красок в немецком искусстве во многих его мелодиях должна потускнеть, звук стал приглушенным и сухим.
Из всех нас именно он дал цвету самое светлое и чистое звучание, столь же светлое и чистое, каким было все его существо».
(из статьи)

К февралю 1916 года, как видно из писем художника к жене, «он тяготеет к военному камуфляжу». Он разработал технику росписи брезентовых тентов и чехлов для укрытия артиллерии от разведки с воздуха, в стиле смелого пуантилизма. Франц Марк создал серию из девяти таких «росписей по брезенту», в стилях, которые варьировались «от Мане до Кандинского»; причем, по словам художника, именно Кандинский наиболее эффективен против самолетов противника, летающих на высоте в две и более тысяч метров.

С фронта Марк присылал множество писем, излагая свою философскую эстетику.
При нем всегда был блокнот с набросками картин, которые он надеялся написать, как только выдастся возможность.

Вокруг него творятся катастрофы и разрушения, но Марк, тем не менее, теоретизирует о предположительной пользе от войны, упоминая среди прочего духовный прорыв и искупление через страдание. Он так уверился в конечной полезности войны, что даже забывал о том, что его патриотическая преданность, по сути, подпитывает военные действия и обуславливает его присутствие на войне.
Вскоре художник начал истолковывать происходящее в еще более фаталистическом ключе; считая себя сродни изображениям животных, ставших для него просто мотивом чего-то более масштабного.
На фронте Марк вынужден рационализировать собственную цель, – но при этом его глубоко терзают противоречия. Пауль Клее «опасался, что Франц станет совершенно другим человеком», что его тонкая душевная организация не перенесет груза реальности. Марк был травмирован войной; он писал, что только смерть принесет ему утешение и покой. Одно из писем (к матери художника) содержит такие строки:

«...в смерти нет ничего устрашающего, это всеобщая участь, постигающая каждого и возвращающая нас назад, к нормальному «бытию». Пространство между рождением и смертью – это исключение, таящее так много страха и страданий. Единственный истинный, неизменный, философский отдых и утешение – это осознание того, что упомянутое исключительное состояние минует, и что "я-сознание", вечно беспокойное, непостижимое, недосягаемое, снова потонет в дивном покое до-рождения... Для того, кто жаждет чистоты и знания, смерть является спасением». (см. отрывки из фронтовых писем)

После проведения мобилизации в германскую армию, правительство составило список выдающихся художников, которых в целях безопасности следовало избавить от пребывания на фронте. Франц Марк был одним из этого списка. Но еще до того, как приказ об освобождении достиг фронтовых частей, художник погиб.
Во время одного из разведывательных выездов конница попала под обстрел, Франц Марк был убит осколком снаряда, попавшим ему в голову. Это случилось 4 марта 1916 года в битве под Верденом. В бессмысленной битве, длившейся едва ли не полгода и унесшей 335 000 жизней со стороны Германии и 360 000 со стороны Франции.

После смерти художника в Мюнхене и Берлине были организованы его мемориальные выставки.

В 1936-37 гг. нацисты заклеймили творчество позднего Ф. Марка как «дегенеративное искусство»; с выставок в музеях Германии было изъято около 130 его работ. Это вызвало шумные дискуссии в обществе: художник Франц Марк был любим публикой, он погиб в бою, как офицер германской армии.

[Радио Свобода:
В 1937 году нацистами была открыта выставка «Дегенеративное искусство», на которой было представлено около 650 произведений художников, чье творчество не вписывалось в генеральную линию нацистской партии в области искусства.
Это были классики модерна, а также авторы еврейского происхождения и коммунистических убеждений. Среди отвергнутых художников были, в частности, Отто Дикс, Василий Кандинский, Эль Лисицкий, Марк Шагал, Макс Эрнст, Алексей фон Явленский.]


Дом в Мюнхене, где родился художник, отмечен памятной доской (вверху слева; справа - могила Франца и Марии Марк).

Художественное наследие Франца Марка составили 240 произведений живописи, 451 рисунок, 63 гравюры, 87 набросков в письмах и открытках (два примера - внизу), 30 предметов прикладного искусства, 17 скульптур и 32 записные книжки. За этими скромными цифрами — напряженная творческая жизнь, сжатая в очень короткий срок, полная стремления к духовному очищению и утраченному идеалу.


источники (помимо указанных в тексте):

Марк, Франц (1880-1916),
Franz Marc Biography,
3, 4,
Franz Marc Quotes,
6

См. также:
Картины Ф. Марка;
Музей Франца Марка;
Отрывки из фронтовых писем Франца Марка

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...