Thursday, August 28, 2014

стеклянные червячки как души умерших/ poetic interpretation of myodesopsia

А поднимешь глаз на облачное небо — плывет, плывет стеклянный червячок, плывут стеклянные мушки, и никак не поймаешь, не задержишь их на месте: только остановишь взгляд, а червячок уж соскользнул куда-то — и опять плывет кверху, скользит, поднимаясь, и множатся, множатся мушки…

Иван Бунин «Веселый двор» (1911)

— Это — души людей, погибших неправедной смертью, главным образом — души повешенных, — пояснил Ходжа Насреддин. — В течение некоторого времени перед тем, как предстать на суд Всевышнего, они остаются еще на земле и бродят в поисках заупокойной молитвы. Они всегда вертятся вокруг живых и бывают весьма надоедливы, пока живой не догадается помолиться за них...
— Откуда ты знаешь, что они ко мне пристают?
— Потому что они могут быть всё-таки слегка видимы для изощрённого зрения. Чуть-чуть, едва приметно… так, что-то вроде стеклистых червячков, плавающих в воздухе. Я давно их замечал над тобою. Да ты, вероятно, и сам их видел не раз, только не знал — кто они?
Так как Агабек был весьма толст и грузен, то, конечно, часто видел как бы плавающих перед глазами в воздухе стеклистых червячков, особенно когда приходилось ему нагибаться и снова выпрямлять спину.
— Да, видел… Но я полагал, что это от излишней крови.
— Если бы это происходило от излишней крови, тогда бы они представлялись тебе красными, ты же видишь их прозрачными, как бы бесплотными, — рассудительно ответил Ходжа Насреддин.
Против столь очевидного довода Агабек ничего не мог возразить. Слова Ходжи Насреддина тягостно поразили его мясистое воображение.

Леонид Соловьёв «Очарованный принц» (1954)

См. Деструкция стекловидного тела (ДСТ) (лат. myodesopsia) — помутнение волокон стекловидного тела глаза, наблюдаемые человеком в виде нитей, «мотков шерсти», точечных, зернистых, порошковидных, узелковых или игольчатых включений, которые плавают вслед за движением глаз то в одну, то в другую сторону.

Have you ever noticed a strange little worm-like speck drifting aimlessly about in your field of vision? These annoying little squiggly lines, or “cobwebs,” are called floaters and are experienced by around 70% of people. So what are they?
...Floaters are usually just an annoyance that people get used to, but sometimes they can hamper vision and therefore require surgery.
Read more
One of comments: Thanks for the info. Pleased it isn't something disgusting in my eyes.

Wednesday, August 27, 2014

Christopher Thomas Knight 'I miss the woods. I was completely free'

Source; full text

By Michael Finkel

For nearly 30 years, a phantom haunted the woods of Central Maine. Unseen and unknown, he lived in secret, creeping into homes in the dead of night and surviving on what he could steal. To the spooked locals, he became a legend—or maybe a myth. They wondered how he could possibly be real. Until one day last year, the hermit came out of the forest

...The thief complied, no resistance, and lay facedown, candy spilling out of his pockets. It was one thirty in the morning on April 4, 2013. Perkins-Vance soon arrived, and the burglar was placed, handcuffed, in a plastic chair. The officers asked his name. He refused to answer. His skin was strangely pale; his glasses, with chunky plastic frames, were extremely outdated. But he wore a nice Columbia jacket, new Lands' End blue jeans, and sturdy boots. The officers searched him, and no identification was located.

Hughes left the suspect alone with Perkins-Vance. She removed his handcuffs and gave him a bottle of water. And he started to speak. A little. When Perkins-Vance asked why he didn't want to answer any questions, he said he was ashamed. He spoke haltingly, uncertainly; the connection between his mind and his mouth seemed to have atrophied from disuse. But over the next couple of hours, he gradually opened up.

His name, he revealed, was Christopher Thomas Knight. Born on December 7, 1965. He said he had no address, no vehicle, did not file a tax return, and did not receive mail. He said he lived in the woods.
"For how long?" wondered Perkins-Vance.
Knight thought for a bit, then asked when the Chernobyl nuclear-plant disaster occurred. He had long ago lost the habit of marking time in months or years; this was just a news event he happened to remember. The nuclear meltdown took place in 1986, the same year, Knight said, he went to live in the woods. He was 20 years old at the time, not long out of high school. He was now 47, a middle-aged man.
Knight stated that over all those years he slept only in a tent. He never lit a fire, for fear that smoke would give his camp away. He moved strictly at night. He said he didn't know if his parents were alive or dead. He'd not made one phone call or driven in a car or spent any money. He had never in his life sent an e-mail or even seen the Internet.

He confessed that he'd committed approximately 40 robberies a year while in the woods—a total of more than a thousand break-ins. But never when anyone was home. He said he stole only food and kitchenware and propane tanks and reading material and a few other items. Knight admitted that everything he possessed in the world, he'd stolen, including the clothes he was wearing, right down to his underwear. The only exception was his eyeglasses.

Perkins-Vance called dispatch and learned that Knight had no criminal record. He said he grew up in a nearby community, and his senior picture was soon located in the 1984 Lawrence High School yearbook. He was wearing the same eyeglasses.

For close to three decades, Knight said, he had not seen a doctor or taken any medicine. He mentioned that he had never once been sick. You had to have contact with other humans, he claimed, in order to get sick.

Christopher Knight was arrested, charged with burglary and theft, and transported to the Kennebec County jail in Augusta, the state capital. For the first time in nearly 10,000 days, he slept indoors.

Knight's arrest, rather than eliminating disbelief, only enhanced it. The truth was stranger than the myth. One man had actually lived in the woods of Maine for twenty-seven years, in an unheated nylon tent. Winters in Maine are long and intensely cold: a wet, windy cold, the worst kind of cold. A week of winter camping is an impressive achievement. An entire season is practically unheard of.

Though hermits have been documented for thousands of years, Knight's feat appears to exist in a category of its own. He engaged in zero communication with the outside world. He never snapped a photo. He did not keep a journal. His camp was undisclosed to everyone.

There may have been others like Knight, whose commitment to isolation was absolute—he planned to live his entire life in secret—but if so, they were never found. Capturing Knight was the human equivalent of netting a giant squid. He was an uncontacted tribe of one.

I decided to write him a letter. I wrote it by hand, pen on paper, and sent it from my home in Montana to the Kennebec County jail. I mentioned I was a journalist seeking explanations for his baffling life. A week later, a white envelope arrived in my mailbox. The return address, printed in blue ink in wobbly-looking block letters, read "Chris Knight." It was a brief note—three paragraphs; 272 words. Still, it contained some of the first statements Knight had shared with anyone in the world.
"I replied to your letter," he explained, "because writing letters relieves somewhat the stress and boredom of my present situation." Also, he didn't feel comfortable speaking. "My vocal, verbal skills have become rather rusty and slow."
I'd mentioned in my letter that I was an avid reader. From what I could tell, Knight was, too. Many victims of Knight's thefts reported that their books were often stolen—from Tom Clancy potboilers to dense military histories to James Joyce's Ulysses.
Hemingway, I wrote, was one of my favorites. It seemed that Knight was shy about everything except literary criticism; he answered that he felt "rather lukewarm" about Hemingway. Instead, he noted, he'd rather read Rudyard Kipling, preferably his "lesser known works." As if catching himself getting a little friendly, he added that since he didn't know me, he really didn't want to say more.
Then he seemed concerned that he was now being too unfriendly. "I wince at the rudeness of this reply but think it better to be clear and honest rather than polite. Tempted to say 'nothing personal,' but handwritten letters are always personal." He ended with: "It was kind of you to write. Thank you." He did not sign his name.
I wrote him back and sent him a couple of Kiplings (The Man Who Would Be King and Captains Courageous). His response, two and a half pages, felt as raw and honest as a diary entry. He was suffering in jail; the noise and the filth tore at his senses.
"You asked how I sleep. Little and uneasy. I am nearly always tired and nervous." In his next letter, he added, in his staccato, almost song-lyric style, that he deserved to be imprisoned. "I stole. I was a thief. I repeatedly stole over many years. I knew it was wrong. Knew it was wrong, felt guilty about it every time, yet continued to do it."

We exchanged letters throughout the summer of 2013. Rather than becoming gradually more accustomed to jail, to being around other people, Knight was deteriorating. In the woods, he said, he'd always carefully maintained his facial hair, but now he stopped shaving. "Use my beard," he wrote, "as a jail calendar."

He tried several times to converse with other inmates. He could force out a few hesitant words, but every topic—music, movies, television—was lost on him, as was most slang. "You speak like a book," one inmate teased. Whereupon he ceased talking.

"I am retreating into silence as a defensive move," he wrote. Soon he was down to uttering just five words, and only to guards: yes; no; please; thank you. "I am surprised by the amount of respect this garners me. That silence intimidates puzzles me. Silence is to me normal, comfortable."

He wrote little about his time in the woods, but what he did reveal was harrowing. Some years, he made it clear, he barely survived the winter. In one letter, he told me that to get through difficult times, he tried meditating. "I didn't meditate every day, month, season in the woods. Just when death was near. Death in the form of too little food or too much cold for too long." Meditation worked, he concluded. "I am alive and sane, at least I think I'm sane." As always there was no formal closing. His letters simply ended, sometimes mid-thought.

He returned to the theme of sanity in a following letter. "When I came out of the woods they applied the label hermit to me. Strange idea to me. I had never thought of myself as a hermit. Then I got worried. For I knew with the label hermit comes the idea of crazy. See the ugly little joke."
Even worse, he feared his time in jail would only prove correct those who doubted his sanity. "I suspect," he wrote, "more damage has been done to my sanity in jail, in months; than years, decades, in the woods."
After four months in jail, Knight had no clue what punishment awaited. A sentence of a dozen or more years was possible. "Stress levels sky high," he wrote. "Give me a number. How long? Months? Years? How long in prison for me. Tell me the worst. How long?"

In the end, he decided he could not even write. "For a while writing relieved stress for me. No longer." He sent one last, heartbreaking letter in which he seemed at the verge of breakdown. "Still tired. More tired. Tireder, tiredest, tired ad nauseam, tired infinitum."
And that was it. He never wrote me again. Though he did finally sign his name. Despite the exhaustion and the tension, the last words he penned were wry and self-mocking: "Your friendly neighborhood Hermit, Christopher Knight."

[upon meeting Chris in a jail]: Rarely in my life have I witnessed someone less pleased to see me.
"The constant banging and buzzing in here," I said, "must be so jarring compared with the sounds of nature."
"It's jail," he said. There was nothing more. Silence again.
I shouldn't have come. He didn't want me here; I didn't feel comfortable being here.
..."Some people want me to be this warm and fuzzy person. All filled with friendly hermit wisdom. Just spouting off fortune-cookie lines from my hermit home."
He explained about the lack of eye contact. "I'm not used to seeing people's faces," he said. "There's too much information there. Aren't you aware of it? Too much, too fast."
Chris had just learned of Asperger's while in jail, and he seemed unfazed by the diagnosis. "I don't think I'll be a spokesman for the Asperger's telethon. Do they still do telethons? I hate Jerry Lewis." He said he was taking no medications. "But I don't like people touching me," he added. "You're not a hugger, are you?"
"I'm glad this is between us," he said, indicating the glass. "If there was a set of blinds here, I'd close them."

"I'm not sorry about being rude if it gets to the point quicker," he told me.

He was raised in the community of Albion, a forty-five-minute drive east of his camp; he has four older brothers and one younger sister. His father, who died in 2001, worked in a creamery. His mother, now in her eighties, still lives in the same house where Chris grew up, a modest two-story colonial on a wooded fifty-acre plot.
The family is extremely private and did not speak with me. Their next-door neighbor told me that in fourteen years, he hasn't exchanged more than a word with Chris's mom. Sometimes he sees her getting the paper. "Culturally my family is old Yankee," Chris said. "We're not emotionally bleeding all over each other. We're not touchy-feely. Stoicism is expected."
Chris insisted that he had a fine childhood. "No complaints," he said. "I had good parents." He shared vivid stories of moose hunting with his father. "
He drove the Brat to Maine, went through his hometown without stopping—"one last look around"—and kept driving north. Soon he reached the edge of Moosehead Lake, where Maine begins to get truly remote.
"I drove until I was nearly out of gas. I took a small road. Then a small road off that small road. Then a trail off that." He parked the car. He placed the keys in the center console. "I had a backpack and minimal stuff. I had no plans. I had no map. I didn't know where I was going. I just walked away."
It was late summer of 1986. He'd camp in one spot for a week or so, then hike south, following the natural geology of Maine, with its long, glacier-carved valleys. "I lost track of where I was," he said. "I didn't care."

"It took a while to overcome my scruples. I was always scared when stealing. Always." He insists he never encountered anyone during a robbery; he made sure there was no car in the driveway, no sign of anyone inside. "It was usually 1 or 2 A.M. I'd go in, hit the cabinets, the refrigerator. In and out. My heart rate was soaring. It was not a comfortable act. I took no pleasure in it, none at all, and I wanted it over as quickly as possible." A single mistake, he understood, and the outside world would snatch him back.

The majority of North Pond residents I spoke with found it hard to believe Knight's story.
"Never once did I sleep inside," he said. He never used a shower. Or a toilet.
"I'm a thief. I induced fear. People have a right to be angry. But I have not lied."

He slept in a simple camping tent, which he kept covered by several layers of brown tarps. Camouflage, he felt, was essential; he didn't want to risk anything shiny catching someone's eye, so he spray-painted, in foresty colors, his garbage bins and his coolers and his cooking pot. He even painted his clothespins green.

"Don't mistake me for some bird-watching PBS type," he warned, but then proceeded to poetically describe the crunch of dry leaves underfoot ("walking on corn flakes") and the rumble of an ice crack propagating across the pond ("like a bowling ball rolling down an alley").

When the worst of a Maine winter struck, all rules were suspended. "Once you get below negative twenty, you purposely don't think," he told me. His eyes went wide and fearful from the memory. "That's when you do have religion. You do pray. You pray for warmth."

Chris lived by the rhythms of the seasons, but his thoughts were dominated by surviving winter. Preparations began at the end of each summer as the lakeside cabins were shutting down for the year. "It was my busiest time," he said. "Harvest time. A very ancient instinct. Though not usually associated with crime."
His first goal was to get fat. This was a life-or-death necessity. "I gorged myself on sugar and alcohol," he said. "It's the quickest way to gain weight, and I liked the inebriation." The bottles he stole were signs of a man who'd never once, as he admitted, ordered a drink at a bar: Allen's Coffee Flavored Brandy, Seagram's Escapes Strawberry Daiquiri, something called Whipped Chocolate Valley Vines (from the label: "fine chocolate, whipped cream & red wine").
As the evenings began to chill, he grew his beard to the ideal length—about an inch, long enough to insulate his face, short enough to prevent ice buildup. He intensified his thieving raids, stocking up on food and propane. The first snow usually came in November.
Chris was always fearful about leaving a single boot print anywhere, which is impossible to avoid in a blanket of snow. And so for the next six months, until the spring thaw in April, Chris rarely strayed from his clearing in the woods.
I asked him if he just slept all the time, a human hibernation. "Completely wrong," he replied. "It's dangerous to sleep too long in winter." When seriously frigid weather descended, he conditioned himself to fall asleep at 7:30 P.M. and get up at 2 A.M. "That way, at the depth of cold, I was awake." If he remained in bed any longer, condensation from his body could freeze his sleeping bag. "If you try and sleep through that kind of cold, you might never wake up."

When he heard the song of the chickadees, he told me, he could finally relax. "That alerted me that winter is starting to lessen its grip. That the end is near. That spring is coming and I'm still alive."
The cold never got easier. All his winter-camping expertise felt offset by advancing age. "You should have seen me in my twenties," he boasted. "I was lord of the woods. I ruled the land I walked upon. I was tough and clever." But over time, like an aging athlete, his body began to break down. The biggest issue was his eyesight. "For the last ten years, anything beyond an arm's length was a blur. I used my ears more than my eyes." If he saw a pair of glasses during a break-in, he always tried them on, but was unable to find a better prescription. His agility faded; bruises took longer to heal. His teeth constantly hurt.

On October 28, 2013, Chris appeared in Kennebec County Superior Court and pleaded guilty to thirteen counts of burglary and theft. He was sentenced to seven months in jail—he'd already served all but a week of this, waiting for his case to be resolved. The sentence was far more lenient than it could have been, though even the prosecutor said a long prison term seemed cruel in this case. Chris was ordered to meet with a judge every Monday, and avoid alcohol, and either find a job or go to school. If he violated these terms, he could be sent to prison for seven years.
Before his release, I met with Chris again. He said he'd be returning home, to live with his mother. His beard was unruly—"my crazy hermit beard," he called it. He was alarmingly skinny; he itched all over. We still didn't make much eye contact.
"I don't know your world," he said. "Only my world, and memories of the world before I went into the woods. What life is today? What is proper? I have to figure out how to live." He wished he could return to his camp—"I miss the woods"—but he knew by the rules of his release that this was impossible. "Sitting here in jail, I don't like what I see in the society I'm about to enter. I don't think I'm going to fit in. It's too loud. Too colorful. The lack of aesthetics. The crudeness. The inanities. The trivia."

When I mentioned Thoreau, who spent two years at Walden, Chris dismissed him with a single word: "dilettante."
True hermits, according to Chris, do not write books, do not have friends, and do not answer questions. I asked why he didn't at least keep a journal in the woods. Chris scoffed. "I expected to die out there. Who would read my journal? You? I'd rather take it to my grave." The only reason he was talking to me now, he said, is because he was locked in jail and needed practice interacting with others.

[My pal's comment:
I found his observation of solitude very interesting, very similar to the Buddhist concept of emptiness of "selfness"]:
"I did examine myself," he said. "Solitude did increase my perception. But here's the tricky thing—when I applied my increased perception to myself, I lost my identity. With no audience, no one to perform for, I was just there. There was no need to define myself; I became irrelevant. The moon was the minute hand, the seasons the hour hand. I didn't even have a name. I never felt lonely. To put it romantically: I was completely free."

"What I miss most," he eventually continued, "is somewhere between quiet and solitude. What I miss most is stillness." He said he'd watched for years as a shelf mushroom grew on the trunk of a Douglas fir in his camp. I'd noticed the mushroom when I visited—it was enormous—and he asked me with evident concern if anyone had knocked it down. I assured him it was still there. In the height of summer, he said, he'd sometimes sneak down to the lake at night. "I'd stretch out in the water, float on my back, and look at the stars."

At the very end of each of our visits, I'd always asked him the same question. An essential question: Why did he disappear?
He never had a satisfying answer. "I don't have a reason." "I can't explain why." "Give me more time to think about it." "It's a mystery to me, too." Then he became annoyed: "Why? That question bores me."
But during our final visit, he was more reflective. Isn't everybody, he said, seeking the same thing in life? Aren't we all looking for contentment? He was never happy in his youth—not in high school, not with a job, not being around other people. Then he discovered his camp in the woods. "I found a place where I was content," he said. His own perfect spot. The only place in the world he felt at peace.
That was all he had to tell me. He'd grown weary of my visits. Please, he begged, leave me alone; we are not friends. I don't want to be your friend, he said, I don't want to be anyone's friend. "I'm not going to miss you at all," he added.
I liked Chris, a great deal. I liked the way his mind worked; I liked the lyricism of his language. But he was a true hermit. He could no longer disappear into the wild, so he wished to melt away into the world.

Monday, August 25, 2014

I can sit at the bottom of a well, isolated… Wonderful! (Haruki Murakami)

Haruki Murakami - at a Guardian book club:

I wrote my first novel in 1979. Since then, I’ve written every novel in the first person. I tried a couple of times to do the third person (it took me 20 years: the first was Kafka on the Shore) – and every time, I feel uncomfortable, like I’m looking down from above. I wanted to stand at the same level as my characters. It’s democratic!

Toru Okada [the protagonist of The Wind-Up Bird Chronicle] is my hero. When I was younger I wanted to be like him. I just wanted to be a quiet person and live a quiet life. It’s not so quiet anymore! Life is strange.

Photo source

I love ironing. And I do my wife’s too!

It’s my lifetime dream to be sitting at the bottom of a well. It’s a dream come true. I thought: it’s fun to write a novel, you can be anything! So I thought: I can sit at the bottom of a well, isolated… Wonderful!

My imagination is a kind of animal. So what I do is keep it alive. I’m obsessed with the well. And the elephant. The refrigerator. The cat. And the ironing. I can’t explain it.

What is good about being a novelist? [a question from a member of the audience]
- “No commuting, no meetings, no boss.”

"I don’t know why I’m so crazy about cats. I like how they are soft and warm, and individualistic, kind of like me."
— Haruki Murakami, via 

Saturday, August 23, 2014

Отношение к историческим зданиям бестрепетное как у кочевников/ Loshak about redeveloping

2010 - со странички фб:

Потаповский, 6

снаружи и внутри

Когда-то здесь жила семья промышленника Абрикосова. Потом капиталистов уплотнили швондерами с холодильниками ЗИЛ.

Andrey Loshak - FB page
August 23, 2014

Вот такой дом - памятник московского модерна начала века - на днях снесли под чистую прямо на Тверской улице. Застройщика и заказчика - дочь президента Азербайджана - оштрафуют на смешную сумму, а мэрия продолжит бороться с вывесками «Жан-жака», «нарушающими историческую целостность города».
Как сказал другой застройщик: «Что вы раскричались? Такой же построим, только лучше».
И что печально, так считают не только девелоперы и работники мэрии, но и большинство населения, достаточно почитать комменты под этой новостью. Отношение к историческим зданиям бестрепетное как у кочевников - разбили шатер, собрали, перенесли, в другом месте разобьем еще лучше. Да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами.

Wednesday, August 20, 2014

какую-то вечность назад... Борис Дубин (1946-2014)/ Boris Dubin

Дубин Борис Владимирович - социолог, литературовед, переводчик с английского, испанского, французского, польского, португальского.

В его переводах публиковались произведения Антонио Мачадо, Хуана Рамона Хименеса, Федерико Гарсиа Лорки, Сесара Вальехо, Хосе Лесамы Лимы, Октавио Паса, Гийома Аполлинера, Хорхе Луиса Борхеса, Эмиля Мишеля Чорана, Анри Мишо, Мориса Бланшо, Ива Бонфуа, Филиппа Жакоте, Фернандо Пессоа, Эндре Ади, Кшиштофа Бачинского, Чеслава Милоша и др.

*Сегодня, 20 августа, в возрасте 67 лет в больнице в Москве после тяжелой болезни умер социлог, переводчик и культуролог Борис Дубин. (источник)
Светлая память...

* * *
Дом художника

Не сберег ни слова дом –
их и разберешь едва ли
на померкшем и скупом
мраморном мемориале.

Пуха сбивчивый налет.
Волоча его на лапках,
возле тополя снует
голубок в музейных тапках.

* * *
Мне бы теперь под ракитой прилечь,
где повители сизеет вихор,
слушать ее неразумную речь –
девичий вздор, ведьмовской разговор –
и ничего не беречь.

Мне бы еще заглянуть в этой рай,
дремля среди золотого былья,
и – возвращайся к подругам, прощай,
дудка моя!

Надо уж мне свою речь отмолчать,
не поступясь ни землей, ни судьбой,
да и тебе за себя отвечать –
ведь не на ветер мы пели с тобой?

Ведь неспроста же воскресла душа
в ивовом горле, и разве зазря
ты поднимала зарю с камыша
и выводила в луга косаря?

* * *
Новый год
Нехорошо зимой больному,
когда с утра уйдут из дому.
Подымешь голову с руки,
и ты опять среди подобий:
трясутся тополя в ознобе,
отхаркиваются скребки.

Спешат на улице белесой,
сырые тянут папиросы
и руки дружеские жмут;
расческами дерут газеты,
передают тебе приветы,
отпраздновали – елки жгут.

И музыка у нас такая:
сипит Евтерпа слободская
цевницей черногорлых труб.
Ведь вот бедняцкая отрада –
ни умысла в тебе, ни склада,
а всё, как сушь, не сходишь с губ.

Борис Дубин - из стихов 1970-х годов

* * *
Только собиралась написать про ШЗ с его участием (эфир 17.04.2006):
часть 1;

часть 2;

часть 3;

часть 4

* * *
Борис Дубин (2006 год):

Путь был выбран общеинтеллигентский – с малых лет пристрастить к книгам и попытаться научить языкам. Что мама и сделала: отвела, еще дошкольником, в библиотеку и нашла частную преподавательницу, которая со второго класса стала учить меня английскому. Из этого начал складываться какой-то другой образ жизни, отличный от того, что было у соседских ребят. Что из этого должно выйти, никто не знал. Но с этим оказался связан некий – условно говоря, первый – пробой, прорыв во что-то иное. Однажды в пионерском лагере я услышал на скамейке разговор двух ребят. Собственно, речь держал один. Услышанный разговор, совершенно взрослый и опиравшийся на книги, о которых я и не слыхивал, был настолько поразителен, что это меня перевернуло.

Естественные науки меня привлекали меньше, а сферу воображения задевала, условно говоря, философия и озабоченная философскими вопросами литература – конечно, как понимает философию простой, не академический человек, тем более еще совсем мальчишка.
Я стал рыть в эту сторону, копаться в энциклопедии, выбирать оттуда то, что мне казалось интересно. А интересно было одно: то, где было написано, что автор стоит на неправильном пути. Со всякими нехорошими эпитетами: что он заблуждался, был идеалистом, символистом или футуристом и т.д. Вот это было действительно важно, и это стоило копать дальше. И это была одна линия жизни: зеленая лампа, как в Ленинке, круг света под ней, хорошие книги. А уж что это такое будет: филология, история, история философии или все это вместе – в общем, было и не так важно. Важно, что это был свой мир, и он был во всех отношениях хорош, интересен, насыщен, не такой, какой складывался вокруг.

Примерно в начале 1964 года я познакомился с кругом молодых поэтов, которые через несколько месяцев создали то, что получило название СМОГ – Самое Молодое Общество Гениев. Совсем другие люди, другие интересы, другие связи. В СМОГе были люди, напрямую связанные с политическим диссидентством, в частности, они участвовали в первой правозащитной демонстрации на Пушкинской площади.

Я для себя выбрал абсолютно частную жизнь, ничем по работе не связанную с идеологией.
Поскольку на службу никуда не брали, а преподавать мне не очень хотелось, я не чувствовал себя в силах что-то рассказывать детям, то пошел работать в Библиотеку Ленина, в отдел хранения, где и раньше иногда подрабатывал летом месяц-другой.

Возникла такая полуподпольная судьба, связанная с переводами, поскольку я всегда переводил только то, что хотел. Никакую заказную, противную работу ради денег я не брал. А значит, публикаций всегда было немного, и жить на это было практически невозможно. И так шло год за годом, пока в застойной Ленинской библиотеке не произошло некоторое возмущение, очередной пробой, открывший мне еще одну, новую возможность.
В библиотеку пришел в 1977 году мой сверстник Лева Гудков, который сложился в совершенно другой по уровню интеллектуальной среде (в отделе Юрия Левады в Институте социологических исследований), был поэтому зрелее и целеустремленнее меня.

И с 1988 года этот второй, социологический путь жизни вот уже почти двадцать лет связан для меня с центром Юрия Левады. Мы занимаемся изучением общественного мнения, пытаемся понять российское общество, издаем свой журнал и издаем авторские книги. Вот такой путь эмпирической социологии, которая изучает современную Россию, всё, что с ней происходит: политику, экономику, культуру, образование, религиозность.
Другая линия жизни – всё, что связано с зарубежной поэзией, а в 90-е годы уже не только с поэзией, но и вообще с зарубежной словесностью, отчасти философской, отчасти беллетристической.

...меня всегда вело стремление к чему-то другому. В том числе к Другому, как пишут в социологии, с большой буквы. Другой – это тот обобщенный партнер, который для тебя предельно важен и с которым ты мысленно соотносишься в любых действиях. Вместе с тем я, хочешь не хочешь, по шейку находился в этой, здешней реальности.
Другой – это авторитетный персонаж, та инстанция, с которой я внутренне говорю. Довольно многих из этих «кто-то» уже нет на свете. Это могут быть вообще какие-то воображаемые персонажи, я говорю им «ты», но не всегда понимаю, кому. Может быть, это даже я сам, но какой-то другой, каким бы хотел или хочу быть.

Если придавать прожитой жизни какую-то форму, почти что воображаемую, то, наверное, получится что-то в таком роде: это никогда не линия, а всегда узел.

Сознание раздвоенности, неполной принадлежности, о котором я сказал, оно, надо отметить, всю жизнь сопровождало и сопровождает. Редкие счастливые месяцы, когда это проходило.

Как бы я ни был близок к интеллигентскому слою, как бы я в нем ни находился и отчасти даже ни шел вместе или по крайней мере нас несло вместе какое-то время, тем не менее я никогда себя не чувствовал принадлежащим к интеллигенции.
С одной стороны, из-за одиночества, не просто личного, с тобой случившегося, а социального, сконструированного. У меня, в сущности, до второй половины 70-х годов никакого «круга» не было вообще.

Если есть какой-то, условно говоря, главный нерв в моей жизни и в жизни людей, мне подобных, то он как раз в этом: делать то, чего нет.
Вот так я пытаюсь вводить в русскую словесность то, чего в ней нет. Какие-то промежуточные жанры – то ли поэзия, то ли проза, то ли философия, то ли искусствознание. Мне не лень это отыскивать в зарубежных литературах: сегодня в польской, завтра в португальской, в английской, во французской. Как писал Мандельштам: этого нет по-русски, но это же должно быть по-русски. Для меня это было важно.
То же самое – с социологией. Ее ведь у нас по-настоящему нет.

Вот это желание быть другим, сделать то, чего нет, – оно и вело, и ведет, хотя не скажешь, что это комфортное самоощущение. Временами оно бывает чрезвычайно мучительным.

Я любил тех людей и дружил с теми людьми, с которыми мы делали что-то вместе, и делал что-то вместе с теми людьми, которых любил и с которыми дружил. Общаться же с теми, кто принадлежит со мной к какому-то «общему слою», казалось мне всегда столь же странным, как общение с людьми, с которыми мы – помимо нашей воли – оказались родственниками.
Я неплохо знаком с антропологией, читал много этнологической литературы, а потому давно усвоил разницу между родством по крови и родством по выбору: я ценю только последнее.

Я никогда не задавался страшным вопросом: «Что станет с литературой?» Если уж она в ХХ веке творилась в таких местах, как Освенцим и ГУЛАГ, то ничего с ней не произойдет. Она будет всегда.
Точно так же меня не пугает, что будет с классикой. «Что сделали с Пушкиным? Что будет теперь с нашим Пушкиным?» Ничего страшного не будет. За Пушкина я абсолютно спокоен. Всегда был и сейчас остаюсь.
Ну, будут такие вещи, которые со всеми творятся, когда под Баха танцуют на коньках, а Рембрандтом или Модильяни украшают рекламу. Ну конечно, будет это и с Пушкиным, будут там какие-то строки поперек улицы на перетяжке висеть (строка Тарковского о бабочке висит же в метро). Но по сути ничего страшного не произойдет. Роль его – основополагающая. Не читают молодые? Он через другие зеркала высветится. Будет значим для каких-то других поэтов и писателей, которых эти молодые полуобразованные ребята уже будут читать как своих. Или каким-нибудь другим зеркалом откроется, может быть, биографическим, человеческим. Я думаю, тут все будет в порядке.
В культуре ничего не исчезает, но меняет место и масштаб, а значит – меняет функции.

Судьба в культуре – не гибель, а метаморфоза. Это может быть печально, даже мучительно для отдельного человека, но в этом всегда открываются какие-то новые возможности – для тебя, для других, для третьих.

Tuesday, August 19, 2014

«Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений»/ Korney Chukovsky about Anton Chekhov (1958)

весть текст: К.И. Чуковский «Чехов» (1958)

[из записной книжки Чехова] «Мусульманин для спасения души копает колодезь. Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-нибудь вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила в вечность бесследно».

Работа над собой: Чехов в 1883 и 1902 гг.

<…> тогда же, в этот самый период, вышло первое издание его книги «В сумерках». «Мне сказывали, что книжка ваша будет блистательной, — сообщал ему Плещеев из Питера, — что не успевают наготовить экземпляров». Все это были такие удачи, что его друзья и завистники стали называть его Потемкиным. «Счастья баловень безродный», — повторял он сам о себе.
В 1889 году в столице с большой помпой открылась выставка картин Семирадского, и среди них особенно шумный успех имела одна, изображавшая обнаженную красавицу Фрину, на которую с восторгом взирает толпа.
«В Питере теперь два героя дня, — писал Чехов, — нагая Фрина Семирадского и одетый я».
Но чем пламеннее превозносили его почитатели, тем беспощаднее был он к себе и ко всему своему столь высоко ценимому творчеству.
Подводя в конце 1889 года итоги своим литературным успехам за этот счастливейший период своей писательской жизни, он говорил в откровенном письме, что у него за спиною «многое множество ошибок и несообразностей, пуды исписанной бумаги, академическая премия, житие Потемкина — и при всем том нет ни одной строчки, которая в моих глазах имела бы серьезное литературное значение... Мне страстно хочется спрятаться куда-нибудь лет на пять и занять себя кропотливым, серьезным трудом. Мне надо учиться, учить все с самого начала, ибо я, как литератор, круглый невежда».
И в другом письме еще более сурово:
«Сам я от своей работы, благодаря ее мизерности... удовлетворения не чувствую... никогда не рано спросить себя: делом я занимаюсь или пустяками?.. Чувство мое мне говорит, что я занимаюсь вздором».
И вот выдержки из других его писем:
«Нет, не то мы пишем, что нужно!»
«Бывают минуты, когда я положительно падаю духом. Для кого и для чего я пишу? Для публики?.. Нужен я этой публике или не нужен, понять я не могу...»
«Мне до тошноты надоело читать Чехова».
«Мне не нравится, что я имею успех... обидно, что чепуха уже сделана, а хорошее валяется в складе, как книжный хлам».

<…> когда в апреле 1894 года Чехов вдруг у себя в усадьбе почувствовал, что падает в обморок, ему пришла мысль, которая при таких обстоятельствах, кажется, не приходила еще никому: «Как-то неловко падать и умирать при чужих». [// Холден у Сэлинджера]

Обычно авторы всяких сочинений о Чехове повторяли один за другим, что им не совсем понятно, почему ни с того ни с сего Чехов в 1890 году пустился в этот опасный и утомительный путь.
«Я до сих пор, — утверждает Ежов, — не понимаю поездки Чехова на Сахалин. Зачем он туда ездил? За сюжетами, может быть? Не знаю».
…«Поездка — это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать», — писал Чехов перед своим путешествием на Сахалин.

Воспитывал он себя всю жизнь, но особенно круто — в восьмидесятых годах. И знаменательно, что именно в этот период в его переписке начинают все чаще встречаться слова: «невоспитанность», «воспитание», «воспитанные люди», «воспитывать». Видно, что эта тема горячо занимает его. Он пишет еще в 1883 году:
«У наших господ актеров все есть, но не хватает только одного: воспитанности».
И позже:
«Публика дурно воспитана...»
«Человек... воспитанный и любящий не позволит себе...» и т. д.
«Недостаток же у тебя только один... это твоя крайняя невоспитанность».
И т. д., и т. д. В устах Чехова эти слова имели в то время особенный смысл. Воспитанным называл он того, кто, подобно ему, долгими усилиями воли сам вырабатывал в себе благородство. В этом самовоспитании, в этой победе человека над своими инстинктами он видел отнюдь не самоцельную психогимнастику, а долг каждого человека перед всеми другими людьми, так как общее благо, по его убеждению, в значительной мере зависит от личного благородства людей.
Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого гноя. И так как два основных порока всякой обывательской души показались ему особенно мерзки: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, именно их он и решил истребить в себе начисто.

Чехов-студент - Чехов начала 1900-х

…Его письма к брату Александру, если в них не говорится о делах, в огромном своем большинстве слагаются из двух элементов, казалось бы, невозможных ни в какой педагогике: из самых забубённых острот и самых суровых моральных сентенций. Сюжетов для этих сентенций у Чехова было множество, и порою весьма неожиданных. Узнав, например, что Александр увлекается южными яствами, Чехов настойчиво убеждает его:
«Не ешь, брат, этой дряни! Ведь это нечисть, нечистоплотство... По крайней мере Мосевну [дочь Александра] не корми чем попало... Воспитай в ней хоть желудочную эстетику. Кстати об эстетике. Извини, голубчик, но будь родителем не на словах только. Вразумляй примером... На ребенка прежде всего действует внешность, а вами чертовски унижена бедная внешняя форма... Кстати о другого рода опрятности. Не бранись вслух. Ты и Катьку (кухарку. - К. Ч.) извратишь и барабанную перепонку у Мосевны запачкаешь своими словесами». И т.д., и т. д., и т. д.
Трудно поверить, что это старшему брату читает нотацию младший. Но воля младшего доминировала в этой семье, и старшие считали естественным полное подчинение ей.

Как и всякий педагог по призванию, жаждущий облагородить себя и других, Чехов оптимистически верил в чудотворную власть педагогики. Его брат Михаил вспоминает, что в споре с В. А. Вагнером, известным зоологом, послужившим прототипом фон Корена, Чехов горячо утверждал, что воспитание сильнее наследственности, что воспитанием мы можем победить даже дегенеративные качества человеческой психики, которыми, как думали в те времена, словно судьбой, предопределяются наши поступки.

Потому-то в 1886 году он и обратился к гибнущему [брату] Николаю с этим суровым письмом, которое и теперь может служить как бы курсом практической этики для многих нравственно шатких людей.

«...Недостаток же у тебя только один, — говорится в письме. — Это — твоя крайняя невоспитанность...

Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

1. Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы... Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних...

2. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом... Они ночей не спят, чтобы помогать Полеваевым, платить за братьев-студентов, одевать мать.

3. Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.

4. Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии... Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат.

5. Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: «Меня не понимают!» или «Я разменялся на мелкую монету!»... — потому что всё это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво...

6. Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плеваки, восторг встречного в Salon'e, известность по портерным. Они смеются над фразой: «Я представитель печати!!», которая к лицу только Родзевичам и Левенбергам. Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей и не хвастают тем, что их пустили туда, куда других не пустили... Истинные таланты всегда сидят в потемках, в толпе, подальше от выставки... Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную...

7. Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой... Они горды своим талантом. Так, они не пьянствуют с надзирателями мещанского училища и с гостями Скворцова, сознавая, что они призваны не жить с ними, а воспитывающе влиять на них. К тому же они брезгливы...

8. Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки.
Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт... Им нужны от женщины свежесть, изящество, человечность, способность быть... матерью... Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они только тогда, когда свободны, при случае... Ибо им нужна mens sana in corpore sano [здоровый дух в здоровом теле (лат.)].

И т. д... Таковы воспитанные... Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пикквика и вызубрить монолог из Фауста. Недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда. Поездки на Якиманку и обратно не помогут. Надо смело плюнуть и резко рвануть... Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать... хотя бы Тургенева, которого ты не читал...
...самолюбие надо бросить, ибо ты не маленький... 30 лет скоро! Пора!
Жду... Все мы ждем...»

В этом письме освещен, как прожектором, тот изумительный педагогический метод, при помощи которого Чехов воспитывал себя самого. И если чудом представляется нам этот юношеский кодекс морали, в тысячу раз чудеснее то обстоятельство, что Чехову удалось подчинить этому кодексу всю свою жизнь, что каждое правило, которое изложено им в этом письме, не осталось на бумаге, как часто бывает со всеми подобными правилами, но было выполнено им до конца. Предъявить к себе труднейшие, почти не выполнимые заповеди может, конечно, каждый, но неукоснительно выполнять их в течение всей своей жизни может лишь тот, у кого самый твердый характер, самая могучая воля.

Чехов в 1889 и в 1903 гг.

Наконец-то я могу произнести эти слова: могучая воля. С каким удовольствием вписываю я их сюда, в эту книжку! Все, что было сказано до сих пор, говорилось с единственной целью заявить наконец эту еретическую правду о Чехове и продемонстрировать ее с такой наглядностью, чтобы даже несмышленые поняли, что основой основ его личности была могучая, гениально упорная воля. Эта воля сказывалась в каждом факте его биографии и раньше всего, как мы видели, в том, что, создав себе с юности высокий идеал благородства, он властно подчинил ему свое поведение. В России было много писателей, жаждавших построить свою жизнь согласно велениям совести: и Гоголь, и Лев Толстой, и Некрасов, и Лесков, и Глеб Успенский, и Гаршин, и мы восхищаемся их тяготением к «правильной», праведной жизни, но даже им этот нравственный подвиг был иногда не под силу, даже они порою изнемогали и падали. А с Чеховым этого, кажется, никогда не бывало: стоило ему предъявить к себе то или иное требование, которое диктовала ему его совесть, и он выполнял его.

«Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений», — сказал он сам о себе. И мы только что видели это своими глазами: едва в конце восьмидесятых годов он пришел к убеждению, что его художественная деятельность не нужна для России, он круто оборвал ее в то самое время, когда она несла ему славу и прочие житейские блага, в которых он так сильно нуждался.

«Я еду — это решено бесповоротно!» — писал он Плещееву накануне сахалинской поездки, ибо все его решения всегда носили бесповоротный характер. «Решить для него — значило сделать», — свидетельствует о нем Игнатий Потапенко. Необходима была железная воля, чтобы, испытывая невыносимые муки от езды по бездорожью Сибири, не повернуть откуда-нибудь из Томска домой, а проехать до конца все одиннадцать тысяч верст.
Но ярче всего эта могучая воля сказывается в писательстве Чехова. Великолепная самостоятельность всех его вкусов и мнений, его дерзкое презрение к тогдашним интеллигентским — уже окостенелым — идеалам и лозунгам, которое так отпугнуло от него кружковую либеральную критику, деспотически требовавшую, чтобы он подчинял свое вольное творчество ее сектантским канонам, — какой нужен был для этого сильный характер!

Какая в самом деле нужна была сила духа, чтобы среди нетерпимых, узколобых людей, воображающих себя либералами, развернуть свое знамя, на котором написано крупными буквами:

«Мое святое святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновенье, любовь и абсолютнейшая свобода — свобода от силы и лжи... Я не либерал, не консерватор, не постепеновец [постепеновцы верили, что жизнь людей помаленьку и полегоньку сама собою устроится к лучшему], не монах, не индифферентист [индифферентист — человек, равнодушный к общественной жизни]. Я ненавижу ложь, насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий [консистория — главная канцелярия церковного ведомства], так и Нотович с Градовским... Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи».

Но почему я так много толкую об этом? Разве это не очевидно для каждого?
В том-то и чудо, что, нет. Если бы я вздумал цитировать те статьи и брошюры о Чехове, где его изображали «слабовольным», «пассивным», «бесхарактерным», «недеятельным», «вялым», «бессильным», «анемичным», «инертным», «дряблым», мне понадобились бы сотни и сотни страниц. Вся критика восьмидесятых, девяностых, девятисотых годов только и долбила об этом.

см. Правила жизни К. Чуковского

Почему-то у всех писавших о Чехове при всех добрых намерениях не получается обаятельного образа. А ведь сколько тратится на это нежнейших, проникновеннейших слов, изящнейших эпитетов, веских доказательств. Ни о ком не писали столь умиленно, как о Чехове, даже о добром, красивом Тургеневе, даже о боге Пушкине. Писали жидкими слезами умиления о густых, тяжелых, как ртуть, слезах Толстого над ним. Писали, какой он тонкий, какой деликатный, образец скромности, щедрости, самоотверженности, терпения, выдержки, такта, и всё равно ничего не получается. Пожалуй, лишь Бунину что-то удалось, хотя и у него Чехов раздражает.
И вдруг я понял, что то вина не авторов, а самого Чехова. Он не был по природе своей ни добр, ни мягок, ни щедр, ни кроток, ни даже деликатен (достаточно почитать его жестчайшие письма к жалкому брату).
Он искусственно, огромным усилием своей могучей воли, вечным изнурительным надзором за собой делал себя тишайшим, скромнейшим, добрейшим, грациознейшим. Потому так натужно и выглядят все его назойливые самоуничижения: «Толстой первый, Чайковский второй, а я, Чехов, восемьсот восемнадцатый». «Мы с вами»,— говорил он ничтожному Ежову. А его неостроумные прозвища, даваемые близким, друзьям, самому себе. Всё это должно было изображать ясность, кротость и веселие незамутненного духа, но, будучи насильственным, отыгрывалось утратой юмора и вкуса. Как неостроумен, почти пошл великий и остроумнейший русский писатель, когда в письмах называет жену «собакой», а себя «селадоном Тото» и т. п. Его письма к Книппер невыносимо фальшивы. Он ненавидел ее за измены, прекрасно зная о ее нечистой связи с дураком Вишневским, с Немировичем-Данченко и др., но продолжал играть свою светлую, благородную роль. А небось, про изменившую жену, что похожа на большую холодную котлету, он о Книппер придумал! И какой же злобой прорывался он порой по ничтожным обстоятельствам — вот тут он был искренен. Но литературные богомазы щедро приписывают все проявления его настояще-сложной и страстной натуры тяжелой болезни.

Юрий Нагибин, дневники, 1969 год

А. Чехов - в моём цитатнике

Monday, August 18, 2014

Мария Степанова: Ничего, на самом деле, не сохранить/ Maria Stepanova, interview 2014

Отрывки; источник

Это название [«Один, не один, не я»] — не мое, оно дареное, и оно мне поэтому дорого.
Гриша [Дашевский] для одной статьи придумал мне это название — «Один, не один, не я». Потом, по ходу времени, стало понятно, что тексты выстраиваются в книжку, и книжке оно подходит еще лучше.
Тут три части; первая — это практически манифесты, большие тексты, которые долго думались и писались.
Вторая — чужие судьбы, чужие способы существования — как-то само собой получилось, что это женские истории, истории крайнего одиночества, которые можно рассматривать как коллекцию образцов, способов — как с этим одиночеством работать и как ему противостоять.
Ну а последняя часть, «Не я» — то, что в старину назвали «смесь». Рецензии, какие-то дробные штуки, соображения по поводу — некоторые из них крайне для меня важные.

Газетная статья — вещь прагматическая, у нее должна быть принимающая инстанция — поэтому то, что я пишу, все-таки можно назвать прозой только с некоторой натяжкой. Так всегда с текстами, написанными по поводу: если посмотреть на статьи Ходасевича, который зарабатывал тем, что сейчас называется колумнистикой — а это сотни страниц, многое даже не опубликовано еще, — то видно, что среди них есть вещи, отчетливо важные для автора, а есть, мягко говоря, не слишком. Возможность не писать о вещах, которые тебя не касаются, — большой подарок, мне тут повезло.

У меня есть, как у любого человека, зоны частных обсессий. Какие-то участки, которые наэлектризованы особенным интересом. Это устройство памяти, это наше «я» и способы от него уклоняться, это смерть и то, что после, возможность спасения… Если вынимать имена, книжки с полки: Зебальд, Зонтаг, Введенский, Цветаева [см. Прожиточный максимум, в ШЗ].
И зона между 1914 и 1968 годом — упадок и крушение старого мира, условно говоря. Меня очень занимают сюжеты с отъездами и возвращениями в Россию после революции — истории о перемене участи, успешной или катастрофической. Поэтому так интересно было писать про книгу Шапориной [дневник художницы и переводчицы Любови Шапориной, создательницы первого в СССР театра марионеток]. Я ее не полюбила — надеюсь, в тексте это не чувствуется.

Каждый из живших имеет право на несколько часов сочувственного внимания. То, как с ними обращается современность — историография, журналистика… Ну, это в лучшем случае слепота, в худшем — прямое насилие над теми, кто уже не может сказать ни слова в свою защиту. Самый наглядный пример — это хроники: вот нам показывают живого человека — с лицом, фамилией, жилеткой, цепочкой от часов — на террасе кафе в Ницце. И подпись: «Европа между войнами». А ведь это единственная его возможность быть увиденным. Продлить, растянуть свою жизнь хоть на 10–15 секунд, те, которые он просидел перед объективом. Собственно, это его последняя возможность — не бессмертия, нет, но продленной жизни. В нашей повседневности всё штучное, единичное, индивидуальное опускается, приносится в жертву обобщению. Вот с этим хочется что-то сделать. Хотя это, конечно, совершенно безнадежное предприятие.

— Одна из сквозных тем книги — как раз боль от невозможности удержать всё частное, уходящее. Почему вам это кажется чем-то специфически современным? По-моему, это чувство, которое идет еще от античности.

Степанова: Нет, оно, конечно, вечное, и с христианством оно только обостряется, потому что с ним появляется надежда, а вместе с ней острота, с которой мир делится на преходящее — и нетленное. Но мне кажется, в последние полтора века, с появлением фотоаппарата, характер чувства меняется. Во-первых, появилась возможность попасть под объектив случайно: просто оказаться в нужном месте вовремя.
Какое бессмертие было доступно человеку в старину? Рукотворное или добытое в бою: бессмертие героя, вечность возведенного памятника. Текстуальное — «доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Не говоря уж о том, что две тысячи лет подряд человеку было, в общем, достаточно того будущего, что обещает нам метафизика. С момента, когда вера в него стала немножко шататься, все стало по-другому. Особенно теперь, в эпоху больших чисел и цифровых камер, когда в вечность можно попасть зайцем — по чистой случайности.
Еще, конечно, появилась тема бесконечного репродуцирования вещей, их собственной смертности. Раньше вещь, передающаяся из поколения в поколение, обладала огромным человеческим весом. В рядовой, небогатой дворянской семье чей-нибудь портрет писали раз в жизни. Один портрет на всю биографию, и он потом сохранялся из поколения в поколение. То есть у человека было одно каноническое изображение, с которым он себя соотносил и которое предлагалось помнить. Возьмите Байрона, поп-звезду своего времени — это пять-шесть портретов на километры стихов, писем, дневников.
Чтобы воскресить прошлое, читая старые письма, нужен все-таки некоторый исполнительский навык — понимания и соучастия. А чтобы листать фейсбучный альбом с его сотнями селфи — или даже семейный альбом со старыми фотографиями, — ничего такого не нужно. И мы знаем, как это бывает: когда смотришь, и глаз замыливается примерно к четвертой странице. И реагирует только на какие-нибудь смешные вещи — вязаные гетры, уши торчком.

— То есть получается, что культура фотографирования и культура селфи — она не увековечивает частный мир, а его хоронит?

Степанова: Да. Это ровно то, что я думаю и про что собираюсь писать.

— Как говорится в вашем эссе о современной поэзии [см. В неслыханной простоте (2010)] : если купить можно все что угодно — значит, без всего этого можно обойтись.

Степанова: Ну да, проблема искусства в эпоху технической воспроизводимости. Понятно, что она не новая, как и все наши проблемы. Тот же Вальтер Беньямин говорит о современности, описывая бодлеровский Париж. И мы ведь тоже, в общем, до сих пор живем в том же бодлеровском Париже — в мегаполисе, который оброс технологическими новинками, но принципиально ничего в нем не изменилось. Вся эта история с изображениями… Я тут подсела на Pinterest — естественно, лет на пять позже, чем вся прогрессивная молодежь. И не могла оторваться, просидела там над картинками две недели и, когда закрывала глаза, картинки передо мной продолжали прокручиваться. Завораживающая вещь. Очень страшная. Во-первых, она дает иллюзию обладания — при абсолютной невозможности этими вещами завладеть. Но самое интересное, что это же не мир, а его эпителий. Поверхностный слой. Pin — это ведь даже не ссылка. Это просто картинка. С нее можно при желании уйти по ссылке туда, откуда изображение берется — туда, где есть контекст, где вещь обрастает историей и становится собой. Но вся структура этого сервиса придумана так, чтобы тебе этого не хотелось. Чтобы ты никуда не ходил, а продолжал листать и листать – оставался на поверхности, которая меняется, переливается и, в общем, практически не имеет фактуры или там веса. То есть от реальности отрезаются ломтики, которые все тоньше и тоньше... Это как Бальзак боялся фотографироваться, потому что ему казалось, что с него состругивают его идентичность, его «я». И ведь в каком-то смысле это так и есть – только стружку снимают не с фотографируемого, а с действительности – со всех нас.

Сапрыкин: У меня есть единственная фотография моего прадеда. Он сидит где-то на завалинке, с бородой, с георгиевским крестом — прекрасный. И время от времени приходит мысль, что хорошо бы ее оцифровать. Но я сразу начинаю думать — а где она будет жить, когда я ее оцифрую? В облаке? А облако — это где? А если где-то в Калифорнии на сервере случится короткое замыкание, куда она денется? Можно выложить ее на фликр — но не то что мои правнуки, а даже сам я забуду пароль от этого фликра через неделю. Ну хорошо, прадеду еще повезло, а вот где мои правнуки будут мои фотографии находить? Через гугл-серч? Что-то я в это не очень верю. И чем больше этих отпечатков, в которых ты себя фиксируешь, и чем легче их фиксировать, тем эфемернее они становятся.

Мунипов: И тем понятнее, что они на самом деле ничего не сохраняют. Но с другой стороны — вы не идеализируете то время с одним портретом? Мы ведь в нем, по большому счету, никогда не жили.

Сапрыкин: Почему не жили? Вот портрет, он имеет вес, его можно поставить на полку. Не знаю, насколько для вас имеет значение то, что вот эта книжка — это не набор ссылок, а именно что книга, с корешком и бумагой.

Степанова: Для меня имеет. Громадное.
Ко мне по-прежнему ездят гонцы с и возят книжки — а муж шипит, что я захламляю квартиру печатной продукцией. Но мне все время кажется, что иначе, когда выключат электричество, я останусь без книжек.

Мунипов: Одна из постоянных тем этой книги — это предчувствие катастрофы, в той или иной форме. Будь это ожидание философского парохода или того, что выключат электричество. Причем это ощущается даже тогда, когда вы пишете о людях, которые не пережили изгнание, физическое уничтожение… Это тоже область частных обсессий?

Степанова: Ну, все-таки я пишу о людях, которые так или иначе были свидетелями гибели старого мира. Не все они плыли на философском пароходе или провожали близких на Лубянку — но есть воздух, которым мы дышим, и он сильно влияет на цвет лица. Мы же все это сейчас прекрасно чувствуем. Более того, если судить по фейсбуку, тем, кто наблюдает за тем, что сейчас у нас происходит, с некоторого расстоянии, кажется, гораздо хуже, чем нам. Нам то и дело бывает смешно. А они всерьез напуганы. То есть и мы напуганы, но нам все-таки смешно. Я вот все время прикидываю — а в 1979-м было так же смешно? Наверное, да. А вот в 1941-м, думаю, не было. А вот в 1936-м, возможно, еще было. Этот истерический, как щекотка, смех — он пробивается, пузырится. Это хорошо видно, кстати, по запискам Алисы Порет.

Мы с вами оказались в таком кармане повторяемости — ведь все повторяется. И по естественной интеллигентской привычке ищем аналогии. И понятно зачем — чтобы сделать происходящее умопостигаемым и предсказуемым. То есть: если сейчас Веймар – то дальше будет 1933-й и 1939-й, и примерно понятно, что делать. А новые события — то, что не имеет аналогов и претекстов — сопровождало бы напряженное молчание, а вот его мы не выносим. Проще жонглировать аналогиями, трезво сознавая, что ни одна из них не может быть полностью верна и ни на одну нельзя опереться. Это какая-то стыдная привычка, как расчесывание струпьев под столом. Но невозможно этого не делать, потому что иначе окажется, что мы никак не участвуем в происходящем.

Мне кажется, что смерть старого мира еще не закончилась. Это затянувшийся распад, которому совершенно необязательно при этом быть болезненным, кстати говоря. Мы во многом доживаем еще XIX век. Все, что нас окружает — города, газеты, судебная система, публичная политика — оно оттуда. Возьмите замечательную, толком не прочитанную книжку Трофименкова про криминальную жизнь во Франции с конца XIX века до середины 1960-х — там же просто не продохнуть от аналогий. Было все то же самое — и мы еще даже не достигли уровня 1906 года. Санкции, направленные на прессу, могут быть гораздо зажигательнее. Мы еще не дожили до времени, когда главредов сажают за передовицу, а революционно настроенные студенты взрывают котелки с гвоздями на Курском вокзале. По счастью, не дожили. И, поскольку буквальных повторений не бывает, можно надеяться, что без этого все-таки обойдется. Мы по-прежнему живем в модерне. Что бы там постмодерн себе ни думал. Ну, появились самолет и айпэд, которые сильно изменили скорость перемещения человека или мысли, но не изменилась логика, которая за этим стоит. Мы страшно похожи на тех, старинных людей.

Сапрыкин: Что и обеспечивает такую легкость возвращения к любой точке. Хочешь, к 68-му, хочешь, к 39-му…

Степанова: Хочешь, к 14-му. Гиппиус с Мережковским, говоря нынешним языком, вовремя успели купить недвижимость в Париже и, когда пришлось эмигрировать, открыли свою квартиру своим ключом. У Блока нечасто были деньги на то, чтобы ездить за границу, но вот он все же собрался в Италию. Все ужасно похоже.

Мунипов: Но при этом эти аналогии ничего не объясняют?

Степанова: Нет, конечно. Аналогии у кое-что прочитавшего человека всплывают сами по себе, автоматически. Как пельмени со дна. Хорошо бы, наоборот, принуждать себя освободиться от привычки к аналогиям. Так же, как от привычки к цитатам и отсылкам. Чтобы не жить с головами, запрокинутыми назад. Этот груз прочитанного — он же висит, как гиря. И в каких-то случаях мешает, а в каких-то случаях, наоборот, сообщает невероятное ускорение.

Но тут есть еще один сюжет, только русский — про конец 80-х-начало 90-х. Когда мы вдруг оказались чем-то вроде испытательного полигона, когда к нам одновременно хлынула вся мировая культура за 50-70 лет. Такого паводка новизны у нас не было, наверное, с петровских времен. Все-таки с тех пор успела наладиться какая-то синхронность, параллельный, двусторонний процесс — Гонкуры сплетничают про Тургенева, Рильке переписывается с Пастернаком и посвящает стихи Цветаевой, того же Пастернака в спешном порядке переводят на английский. Все эти люди были равноправными участниками процесса — делателями мировой культуры. Как это было с Толстым. Как это было с Достоевским. Потом мы надолго выпали из оборота — и последствия этого очевидны.
Есть на Buzzfeed такой тест — хорошо ли вы начитаны. Там 150 книжных названий, из них много русских – чувствуешь такой прилив тепла, оно приятно. Но все это – XIX век. Там нет Шаламова, там нет Платонова, там нет Гроссмана. Нет даже Архипелага ГУЛАГ. Есть, правда, «Лолита» — роман, написанный Набоковым по-английски. То есть русский XX век остается непрочитанным. Ни по чьей вине. Так случилось. А мы все это время тоже чего-то не читали, а потом вынули пробку – и слишком многое пришлось усваивать сразу. А кое-что так и не усвоили никогда.

<…> дневники Шапориной, кстати говоря, читались бы со свистом — потому что русские хроники 20-40-х никому на Западе не известны и никем не прочитаны. Хотя здесь есть как раз общая система координат, в которой такой текст может быть понят. Этот пограничный опыт имеет свои аналоги, свои канонические тексты – Примо Леви, Жана Амери. Он отчасти описан — но по-прежнему неописуем. И как все неописуемое, это необходимо усвоить. Русский вариант этого опыта — то, чего больше ни у кого нет.

Мунипов: Я почему так уцепился за этот разговор про аналогии: один из самых душераздирающих моментов в книге — это как раз финал эссе про воспоминания Шапориной. Где вы сравниваете ее с типичной девочкой из «Жан-Жака» и вообще со всеми нами — людьми, которые наполнены умениями и знаниями, бессмысленными в преддверии приближающейся катастрофы. «Сто лет назад она сидела на залитой солнцем piazza Garibaldi, русская в Риме, счастливая и никому неинтересная. У нас тоже пока есть эта возможность и сколько-то времени, чтобы ею воспользоваться». Вот от этой картинки, извините, невозможно отделаться. Сколько себя ни убеждай, что в жизни все бывает по-разному, и аналогии не работают.

Степанова: Я об этом задумалась в 2010-м году, когда горели подмосковные леса, помните? Москва в дыму, машины ездят как в комиксах — когда след от фар ясно прочерчен во тьме. Мы сидели на даче, и я понимала, что никто из нас не обладает ни то что набором нужных навыков — ну там, соль-спички-колбаса, пойти достать противогаз, заклеить окна марлей — но даже элементарной волей, которая нужна для того, чтобы сбежать с дачи, купить билет на самолет и улететь. Эти аналогии нас преследуют отчасти еще и потому, что мы явно не в начале книжки, а где-то ближе к финалу. Уже очень многое произошло, нам с нашей точки много чего видно, до всего рукой подать. Причем мы же помним, что в нашем советском детстве было по-другому. Помните, в «Двух капитанах» советский мальчик Саня попадает в старую московскую квартиру, плотно набитую вещами старой культуры – карты, картины, морские книги… И там был неприятный человек, который произносил какие-то непонятные, ничего не значащие слова – «концессии», «векселя», «дивиденды». Я прекрасно помню, как читала это в свои школьные 12 лет, и для меня это тоже были какие-то невнятные трели из другого мира: слова заведомо устаревшие, в их значения можно не вникать. А сейчас мы на равном расстоянии и от Сани Григорьева с его самолетами, и от капитана Татаринова с его векселями, и от купе, в котором едет Анна Каренина. Нет разницы между «мы» и «они». Это логика ночного кошмара, в котором человек убивает другого и обнаруживает, что убивает себя. Нет никакого другого. Причинить зло можно только себе. Мы погружены в бесконечный клубок вины, где все сами виноваты. И его можно разорвать только постоянным личным усилием, все время напоминая себе о существовании собственных границ, и эти границы очерчивая. Мы стоим враскоряку – одна нога в старом мире, другая в новом, и про левую мы очень хорошо все знаем, там все бесконечно любимо, но в какой-то момент надо уже перенести вес на правую и начать жить по-новому. Но бесконечно трудно, и целой жизни не хватит даже на то, чтобы на это решиться, не говоря уже о том, чтобы это сделать.

Мунипов: Вы в одном из своих эссе говорите, что поэту необходима некоторая доля экзистенциального неуюта, а в присутствии катастрофы поэзия всегда расцветает. Сейчас с экзистенциальным неуютом нет никаких проблем, значит ли это, что у всех поэтов начнется болдинская осень?

Степанова: Ну, есть несколько авторов, от которых я все время чего-нибудь жду, но они как раз сейчас примолкли, потому что сейчас плохая акустика — такой радиоэфир с треском и помехами. Но вообще со стихами у нас и правда все скорее хорошо, и это, да, повод тревожиться, потому что с поэзией обычно становится хорошо, когда вокруг всё так себе… Поэзия — это что-то вроде сейсмографа, этот прибор лучше работает, когда колебания отчетливы.

Мунипов: У вас там даже есть обнадеживающая фраза, что, возможно, мы переживаем новый Серебряный век — правда, впечатление немного портит ваше же наблюдение, что аудитория современной поэзии — это примерно полторы тысячи человек.

Степанова: Так ведь тиражи поэтических книг — они примерно всегда такие. К тому же Серебряный век был совсем не таким, каким он нам сейчас представляется. Самым знаменитым, печатаемым, обсуждаемым автором был Амфитеатров. Девушки сходили с ума от стихов Фофанова и Мирры Лохвицкой. Вот у них были невероятные тиражи, переиздания… А тираж ахматовского «Вечера» — 300 экземпляров. «Белой стаи» — две тысячи. Это обычные тиражи современных поэтических сборников. Конечно, все всегда вспоминают Политехнический, и когда приезжаешь куда-нибудь, поэты, которые пишут на латинице, смотрят возбужденным глазом и спрашивают: «А правда, что у вас там стихи собирают стадионы?». Приходится объяснять, что в Советском Союзе конца 50-х-начала 60-х просто ничего не было. Очень ограниченный кинопоказ – и всё. И когда открыли этот резервуар со стихами, люди хлынули туда. Если бы вместо стихов разрешили бы ставить мюзиклы, то стадионы бы собирали мюзиклы. Это история искусственно созданного дефицита. Понятно же, как он устроен. Если сейчас закрыть интернет, границы, журнал «Афиша» и все-все-все, а лет через 10 напечатать удивительного [крымского поэта] Андрея Полякова — у него появится массовый читатель. Да, и более-менее всегда была эстрадная поэзия, с ней тоже, в общем, все понятно.

...То, что происходит со стихами, просто копирует то, что происходит вокруг, в стране, в подъезде. Так что лобовые приемы, тяготение к силе — оно вполне объяснимо. Я просто не знаю, имеет ли тут смысл делать обобщения, потому что, во-первых, сразу тянет поговорить про исключения, а во-вторых, весь этот слой — он ведь такой тонкий… Гаспаров говорил о пропыленности культурой, но ведь и правда, некоторая унавоженность словом, культурой в землях кириллицы и в землях латиницы — разная. Просто с точки зрения количества. В [нью-йоркском] книжном магазине Strand — 20 километров книг, а в магазине «Москва» — условно говоря, пять. Количество новых обложек на Амазоне — оно же бесконечное, у этого бассейна просто нет дна. А у нас, когда задумываешься, что бы отрецензировать, на третьем такте начинается почесывание мозга, потому что про эту книгу, в общем, сказать нечего – но придется, больше ничего нет.

Нет изданий, которым было бы интересно книгами заниматься. Потому что недостаточно читателей, которые были бы готовы об этом читать. Потому что этих читателей не готовят – и так далее. Коламбия, Кембридж – они все выпускают эшелоны читателей. То есть просто людей, которые умеют водить глазами по строчкам — и тем самым служат воспроизводству культуры. А это ведь ужасно важно. Скажем, воронежский Мандельштам еще в 60-е годы был читателю абсолютно непонятен. Он воспринимался просто как набор звуковых колебаний, за которыми стояла логика, о которой приходилось догадываться. Тот же Гаспаров комментирует Мандельштама, попросту объясняя читателю, о чем это стихотворение. И вот, поколение за поколением читателей проложили эту лыжню — разгладили Мандельштама так, что он стал понятен школьнику. В 9-м классе теперь читают «Как светотени мученик Рембрандт…» — и все всё понимают. Потому что этот язык уже усвоен. В смысле языка мы его современники. А сейчас пишутся тексты, которые будет так же легко читать через 20 лет. Это не значит, что сейчас у них нет читателей, просто их меньше.

Мунипов:В аннотации к вашей книжке написано, что вся она – про отношения человека с небытием и те способы сопротивления, которые предлагает культура. То есть культура — это такой защитный кокон: способ как-то смириться с тем, что мы смертны, и вообще с тем, что происходит вокруг.

Степанова: Конечно. И я последний человек, который будет идеализировать культуру с искусством. Вообще, занятие искусством — это вещь очень временная. Сидит человек в тюремной камере и ждет — то ли его расстреляют, то ли выпустят. И пока коротаешь время, можно писать на стенке свои крестики-нолики. Не нужно все это переоценивать. Когда человек выходит на свободу — или туда, куда выходит — оно остается в камере. Стихи с собой не возьмешь. К этому всему надо легко относиться. И к идее сохранности тоже. Потому что ничего, на самом деле, не сохранить.

У меня была такая история. Умер один человек, с которым мы никогда не были близки, но так получилось, что никого другого рядом не оказалось, и разбирать вещи выпало мне. Я обнаружила 20 томов дневников — подневных записей. Они были, по видимому, важны ему и нужны — лежали у изголовья кровати, так, чтобы в любой момент можно было дотянуться. Я привезла их домой, и в какой-то момент села читать. Очень подробные записи, которые велись десятилетиями, по дням, с 60-х годов — «Подъем в 9.30. Солнце. Звонила Дуся. Погуляли с собакой. На ужин картошка, котлеты, чай. Пришла Люда из собеса. Ложусь спать в 22.50». И так десятки тетрадей, по году на каждую. Из этих двадцати лет исключены всякие свидетельства какой-то — безусловно, интенсивной — душевной жизни. То есть человек пишет «читаю» — но не говорит, что именно. Говорит «смотрю телевизор» — но не говорит, что показывали. И я подумала, что это ровно тот мешок с фактами, который мы можем спокойно оставить здесь. Нет смысла его хранить. Для меня это было очень важно, потому что я как раз всю жизнь пытаюсь держать все, что так или иначе связано с прошлым, как можно ближе к себе.
[! // А делаешь что-нибудь — и думаешь: «Всё пропадёт, всё пропадёт...» -
Ольга Балла]
И вот после того, как я прочла — а я прочла все от слова до слова, мне это было важно — меня как-то совершенно отпустила мысль о текстуальном бессмертии. Все, что мы делаем – это такая шахерезада. У этого есть прагматический каркас и довольно много удовольствия в процессе. Не больше того. Но и не меньше.

* * *
Мария Степанова

...А я ни та, ни ся, — какие? я сижу в своем уму,
И называть себя Марией горько сердцу моему,
Я покупаю сигареты и сосу из них ментол,
Я себя, как взрывпакеты, на работе прячу в стол,

А как стану раздеваться у Садового кольца —
С нервным тиком, в свете тихом обручального кольца —
Слезы умножаются, тьма стоит промеж,
Мама отражается,
Говорит: поешь.


Saturday, August 16, 2014

Фотография как «светописание» и Оноре де Бальзак/ Honoré de Balzac - the only photo

«Фотография внезапна и непредсказуема, как будто вам вдруг дали в глаз и скрылись, а вы стоите и не можете теперь узнать привычных вещей. Искать внезапного драчуна поздно, но можно теперь походить и подумать о случившемся…» – размышления Георгия Авдошина о природе фотографического искусства и мастерства в эссе «Наедине со светом» заводят автора в область философии. Если нужно найти удачную метафору для процесса получения фотографии, то «светописание» как раз она и есть. Свет, по мнению Авдошина, – часть проекта создания мира, один из наиболее чудесных его инструментов. Значит, имеет отношение к божественному и инфернальному одновременно.

«Наедине со светом» написано без конкретного информационного повода, тем сложнее соблюсти в эссе динамичную интонацию и избежать общих мест. Авдошину это удается: тут вам и история из жизни Бальзака, который, оказывается, боялся фотографироваться; и отсылки к негативному богословию, и теоретические построения Ролана Барта… А главное назначение фотографии по-прежнему одно: отсрочить смерть как вечную неподвижность, при жизни заглянув ей в лицо на собственном фотоснимке.

* * *
Известный романист Оноре де Бальзак побаивался фотографии: он утверждал, что всякое природное тело «состоит из серии призраков, лежащих в виде тончайших слоёв один над другим, и каждый светописный портрет „снимает“ один такой слой, вот почему многократное повторение процедуры грозит живому существу значительной потерей его субстанции» (так записал слова Бальзака знаменитый фотограф и карикатурист Надар).

До нас дошел всего один фотопортрет писателя Бальзака, преподнесенный им в дар своей будущей супруге (за подписью: «сопровождаю сие письмо одним из своих призраков»).
Сделал этот снимок один из известнейших в то время европейских фотографов Луи-Огюст Биссон (Louis-Auguste Bisson, 1814–1876).

The French writer Honoré de Balzac insisted that the photographic process actually took a layer of skin from his body, and only allowed himself to be photographed once. The result shows a sweating, terrified man clutching his heart.

* * *
Надар о Бальзаке (1891)

Судя по очерку, можно подумать, что Надар был одним из близких друзей или, по крайней мере, хороших знакомых Бальзака. Документы, однако, свидетельствуют, что это не так. 19-летний Гаспар-Феликс Турнашон, никому не известный начинающий журналист, в ту пору еще не взявший себе псевдоним Надар, виделся с Бальзаком, по-видимому, один-единственный раз (а не два, как сказано в очерке) — в октябре 1839 года, и свидание их носило сугубо прагматический характер: Турнашон принес Бальзаку деньги за новеллу «Пропащая» («La Frelore»), которую тот обещал дать для публикации в кипсеке (сборнике рассказов и стихов, украшенном гравюрами) «Золотая книга», задуманном приятелями Турнашона. Бальзак начал писать новеллу, но тут издатели «Золотой книги» обанкротились, и издание прекратилось. Бальзак потерял интерес к новелле и не стал ее заканчивать; рукопись и гранки остались среди его бумаг, где и были найдены коллекционером Спельбергом де Лованжулем в 1896 году.

Поскольку доклад физика и астронома Франсуа Араго палате депутатов об изобретении дагерротипа, способствовавший популярности новинки, был сделан в июле 1839 года, а в сентябре сам Дагер опубликовал брошюру «История и описание действия дагерротипа и диорамы», нельзя исключить, что Бальзак упомянул новинку в разговоре. Однако то, что известно об отношении автора «Человеческой комедии» к этому способу запечатлевать физический мир, не подтверждает зарисовку Надара. Описывая 2 мая 1842 года в письме Эвелине Ганской свое посещение дагерротипной мастерской, Бальзак говорит о нем без всякого страха, а наоборот, с большим восторгом и утверждает, что «предсказал» изобретение Дагера в последних мыслях заглавного героя повести «Луи Ламбер» (1832-1835). Другое дело, что Бальзак в самом деле всю жизнь верил в материальность мыслей, воли, желаний, и потому приписанная ему теория если и не правдива, то правдоподобна. В основе ее лежит, как можно предположить, пассаж из романа «Кузен Понс» (1847), где Бальзак в связи с дагерротипом упоминает «осязаемые, ощутимые призраки всех вещей», однако в этом пассаже опять-таки нет ни враждебности, ни страха по отношению к дагерротипу; можно предположить, что приписанные Бальзаку страхи навеяны Надару «Шагреневой кожей». (вступительная заметка)

Бальзака новое чудо смутило; изготовление дагерротипа вызывало у него смутную боязнь.
Он нашел этому собственное объяснение, звучавшее не слишком убедительно и приближавшееся к фантастическим гипотезам в духе Кардано [Джироламо Кардано (1501—1576) — итальянский врач, астролог, философ, математик; Бальзак упоминал его во многих своих произведениях как одного из тех мыслителей прошлого, которые верили в сверхъестественные видения].

Бальзак утверждал, что каждое тело в природе составлено из целого ряда призраков — бесконечно тонких пленок, сквозь которые проникает наш взгляд. Поскольку самостоятельно человек не способен ничего сотворить, то есть превратить неосязаемое видение в нечто вещественное, иначе говоря, сделать из ничего настоящую вещь, значит, тот, кто изготавливает дагерротипы, всякий раз завладевает одним из таких слоев человеческого тела, извлекает его оттуда и сохраняет в собственном пользовании. Следовательно, при каждом снятии дагерротипного портрета у человека становится одним призраком меньше, иначе говоря, он теряет часть самого себя.

...Как бы там ни было, этот страх не помешал ему, по крайней мере, один раз предстать перед машиной Дагера, плодом чего стал тот уникальный дагерротип, которым я владел после Гаварни и Сильви, до тех пор пока не передал его г-ну Спельбергу де Лованжулю.
[На самом деле, как известно из писем Бальзака к Эвелине Ганской, он побывал в мастерской, где изготовляли дагерротипы, дважды — 2 и 15 мая1842 г.; мастерская эта принадлежала фотографу Луи-Огюсту Биссону. Из двух сохранившихся экземпляров дагерротипа Бальзака один принадлежал сестре писателя Лоре Сюрвиль, от нее попал к фотографу Камилю Сильви, затем к Надару, а тот в 1896 году продал его виконту Шарлю Спельбергу де Лованжулю (1836-1907) — бельгийскому эрудиту, собравшему огромную коллекцию рукописей, которую он завещал Французскому институту; большое место в ней занимают материалы, связанные с Бальзаком: его рукописи и исправленные им гранки. До того как расстаться с дагерротипным портретом Бальзака, Надар неоднократно сфотографировал его, нарисовал на его основе две карикатуры и способствовал его широчайшему распространению.].

Полный текст очерка

Thursday, August 14, 2014

наша жизнь – не наша/ blog about Portugal

Отрывки, из блога Julia Gryaznova
(уже как-то цитировала)

1. Порту – очень странный город. Есть в нем что-то «не от мира сего», инфернальное даже.

2. Вдруг солнце стало как-то меркнуть. Я оглянулась назад и увидела, как прямо на меня движутся облака, переходящие у земли в туман. Мгла закрыла солнце минут за пять, видимость была – метров 300, не больше. Дальше – серая муть. И холодно.

Из тумана вынырнула черная собака. За ней последовал хозяин. Хозяин, очевидно, повернул обратно, застигнутый туманом. Я последовала за ними. Самым неприятным была неизвестность: что последует за этой мглой – дождь, гроза, буря? Минут через десять мы нагнали рыжую собаку и её хозяина. Собаки играли, то убегали в туман, то возвращались из него. Мужчины обсуждали рецепты приготовления бакаляу [порт. bacalhau — треска) — сушеная и очень солёная треска. ]. Вместе с черными камнями, волнами вдали и туманом это напоминало кино неореализма.

3. Пара вошла в поезд на станции Валенса. Они были испанцами. В этом месте много испанцев, потому что Валенса стоит прямо на границе Испании и Португалии.

4. Сколько раз я себе говорила: хорош жаловаться, все идет так, как нужно. Даже на первой странице ежедневника в этом году написала: “Nossa vida não é nossa” – то есть «наша жизнь – не наша».

...Во время этого концерта, я осознала ещё одну вещь про Португалию. Видите ли, здесь люди живут без «показательных выступлений». Для себя, а не для других. Без мысли о том, что о них подумают, как они выглядят, войдет ли их деяние в резюме, повысит ли их капитализацию. Приезжаешь сюда, и дня через два вливаешься в эту атмосферу. И сама начинаешь жить так же.

5. Маленькие города Португалии – яркий пример теории социальных вирусов. Каждый городок имеет какой-то вид наиболее часто встречающихся в нем магазинов.
7. два ничем не занятых дня в Гимараеше. Как раз время, чтобы прочитать очередную забавную книжку. Любовный роман, под названием «Сошедшая с ума от любви», изданный в начале 20 века в Лиссабоне. Весь роман – письма в одну сторону (понятно, что написан роман под влиянием «Любовных писем португальской монахини»). Пишет дама, которую бросил любовник, у которой при этом есть муж и ребенок. Пишет в течение полугода. Страсти, слезы, мольбы, проклятия и т.п. Купила я эту книжку как всегда из-за структуры, а ещё из-за того, что автор добросовестно каждую книжку пропечатал своим факсимиле. Как было не купить?

На этой книжке обнаружились внешние силы)) Я с разницей в день на книжных рядах в Виана ду Каштелу купила ещё одну книжку. Если автора любовного романа Антейру де Фигуейреду я вижу впервые, то автора второй книжки знаю – это португальский поэт и философ, идеолог Саудаде – Тершейру Пашкуаеш. Я купила книжку его стихотворений и статей, который он печатал в известном философско-литературном альманахе Águia в начале 20 века. Прочитала для начала основные интересующие меня статьи и стала детально изучать оглавление. И не поверила своим глазам – статья Пашкуаеша на выход книги «Сошедшая с ума от любви» 1910 года! У меня сошлись две книжки. Воистину, Португалия во-первых, книжная страна, во-вторых – моя.

12. Мемориальные доски, парикмахерские, и др.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...