Sunday, June 22, 2014

Николай Николаевич Никулин (1923 — 2009), фронтовик, профессор, писатель/ Nikolay Nikulin - work and life

см. мои выписки из книги, часть 13; полностью по ссылке

Послесловие к книге

Эта рукопись возникла в основном осенью 1975 года.
В нее были добавлены дневники боев 311 с. д., написанные в 1943 году и глава «Сон» — 1945 года. Еще несколько незначительных подробностей в разных местах добавлены позже. В целом же эти записки — дитя оттепели шестидесятых годов, когда броня, стискивавшая наши души, стала давать первые трещины. Эти записки были робким выражением мыслей и чувств, долго накапливавшихся в моем сознании. Написанные не для читателя, а для себя, они были некой внутренней эмиграцией, протестом против господствовавшего тогда и сохранившегося теперь ура-патриотического изображения войны.
Прочитав рукопись через много лет после ее появления я был поражен мягкостью изображения военных событий. Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты. Многое выглядит гораздо более мирно, чем в 1941 — 1945 годах. Сейчас я написал бы эти воспоминания совершенно иначе, ничем не сдерживая себя, безжалостней и правдивей, то есть, так как было на самом деле. В 1975 году страх смягчал мое перо. Воспитанный советской военной дисциплиной, которая за каждое лишнее слово карала незамедлительно, безжалостно и сурово, я сознательно и несознательно ограничивал себя.

В этой рукописи я решал всего лишь личные проблемы. Вернувшись с войны израненный, контуженный и подавленный, я не смог сразу с этим справиться. В те времена не было понятия «вьетнамский синдром» или «афганский синдром» и нас не лечили психологи. Каждый спасался, как мог. Один пил водочку, другой, утратив на войне моральные устои, стал бандитом... Были и такие, кто бил себя в грудь кулаками и требовал мат матки-правды. Их быстро забирали в ГУЛАГ для лечения... Сталин хорошо знал историю и помнил, что Отечественная война 1812 года породила декабристов...

Я спасался работой и работой, но когда страшные сны не давали мне жить, пытался отделаться от них, выливая невыносимую сердечную боль на бумагу. Конечно, мои записки в какой-то мере являются исповедью очень сильно испугавшегося мальчишки...
Почти три десятилетия я никому не показывал эту рукопись, считая ее своим личным делом. Недавно неосторожно дал прочесть ее знакомому, и это была роковая ошибка: рукопись стала жить своей жизнью — пошла по рукам. Мне ничего не оставалось делать, как разрешить ее публикацию. И все же я считаю, что этого не следовало делать: слишком много грязи оказалось на ее страницах.
Война — самое грязное и отвратительное явление человеческой деятельности, поднимающее все низменное из глубины нашего подсознания. На войне за убийство человека мы получаем награду, а не наказание. Мы можем и должны безнаказанно разрушать ценности, создаваемые человечеством столетиями, жечь, резать, взрывать. Война превращает человека в злобное животное и убивает, убивает...

Самое страшное, что люди не могут жить без войны. Закончив одну, они тотчас же принимаются готовить следующую. Веками человечество сидело на пороховой бочке, а теперь пересело на атомную бомбу. Страшно подумать, что из этого получится. Одно ясно, писать мемуары будет некому...

Между тем, моя рукопись превращается в книгу.
Не судите меня слишком строго...

Николай Никулин // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007 году) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

* * *
С Тёминой подачи я прочла эти сокрушительной силы мемуары.
Страшное невообразимостью горькой правды чтение.
Я с детства чуяла фальшь советской пропаганды о битвах на военных фронтах. Претила кричащая лживость кино-войн: белые воротнички, белозубые улыбки, все чистенькие, сытые, со всяческими общественными мероприятиями, гармошками и платонически-романтической любовью; беззаботные женщины-фронтовички (положение женщин на войне я издавна и безуспешно пытаюсь вообразить). То есть те тыловые крысы, о которых много пишет Н.Н., никак не бойцы передовой...
Благодаря книге Никулина масштаб трагедии осознаешь заново.

Я сражена этой книгой. Несмотря на запредельные ужасы, поистине адское содержание, автор сохранил тон почти спокойного, нейтрального повествования, без аффектаций и ламентаций.
(Подобной прямоты и беспощадности – «Записки блокадного человека» непревзойденной обладательницы словесного ума Лидии Гинзбург).
Чувствуется, что этот человек обладает тонким юмором – неожиданно ироничны подчас даже самые горькие его строки... Как верно заметил автор процитированной ниже статьи о Никулине, «временами кажется, что это дуэт Гойи со Швейком — выдержать гойевский взгляд, направленный в упор на мерзость истребления, невозможно без дерзкого смеха, заряжающего силой и возвращающего достоинство»...
А поразительная, почти сверхъестественная интуиция, которая буквально «вела» Николая Никулина через войну!
Перерождение (второе дыхание), почти животное чутье, мобилизация организма в смертельной опасности... Ну, и Ангел-хранитель, наверное...

Из книги Н.Никулина: «В одну сравнительно тихую ночь, я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости. В эту ночь во мне произошел перелом. Откуда-то появились силы. Под утро я выполз из норы, стал рыскать по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия. Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести. Появилась хватка. Я стал добывать жратву...»
После такого адского опыта неудивительно позднейшее обращение Н. Н. Никулина к мрачной нидерландской живописи XV—XVI вв., и особое внимание к трагическому творчеству Питера Брейгеля Старшего (см. также).
Читая, вспоминала слова сэлинджеровского Холдена о настоящих книгах: «А по-настоящему меня сшибают с ног такие книжки, что как их дочитаешь до конца – так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется. Но это редко бывает».
Не скажу, что у меня возникло желание поболтать с писателем по телефону – но от души позавидовала его студентам; наверняка преподавателем был изумительным.

Честь и хвала, светлая память автору книги. За мужество на войне. За решимость вернуться к этим болезненным, страшным воспоминаниям. За сохранение имен хоть нескольких из бессчетных «иванов» (Сашка Палашкин, Мишка Смирнов), полегших в годы войны – и в большинстве своем не от рук фашистов, а, как ни чудовищно, – из-за своих...
Наверное, он и правда родился в рубашке (как прокомментировал одно из ранений Никулина врач) – столько удачных совпадений и спасений (и от бравых работников СМЕРША в том числе), словно Ангел-хранитель берёг. Может, именно для того, чтобы когда-нибудь этот человек рассказал нам правду о войне...
Далее – подборка статей, посвященных Н. Н. Никулину.

* * *
Николай Николаевич Никулин — выдающийся ученый, профессор, знаток нидерландской и немецкой живописи, многолетний заведующий кафедрой истории европейского искусства XV-XVIII веков, член-корреспондент Российской Академии художеств и старейший сотрудник Эрмитажа, происходил из семьи коренных русских интеллигентов.

Николай Николаевич родился 7 апреля 1923 года.

Его отец, Николай Александрович Никулин (1886-1931), уроженец Белгорода. Окончил естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета и затем поступил на юридический.
В Первую мировую он служил фельдшером, а затем учительствовал в Рыбинске и окрестностях, откуда происходила семья его жены, Лидии Сергеевны Никулиной (в девичестве Ваулина; 1886-1978). Выпускница Бестужевских курсов, позднее она преподавала словесность.
Из книги Н.Никулина: «…Новый 1943 год я встретил на посту, стоя часовым на морозе у землянок. Я был счастлив. Только что мне прислали посылку из Сталинабада, где оказалась моя чудом выжившая семья. Среди других вкусных вещей в посылке было замерзшее как камень яблоко. Оно издавало невообразимый, сказочный аромат, которым я упивался, мало думая о немцах.»

В 1927 г. Никулины обосновались в Ленинграде, и Николай пошел в школу на Мойке, которая, как он вспоминал позднее, отличалась неожиданным для тридцатых годов духом свободы.
В ноябре 1941 г. он был призван на фронт — под Ленинград, где участвовал в тяжелейших, исключительно кровопролитных боях под Волховстроем, Киришами и Мгой.
Из книги Н.Никулина: «В Погостье «внутренняя эмиграция» была как будто моей второй натурой. Потом, когда я окреп и освоился, этот дар не исчез совсем и очень мне помогал.
После Погостья я обрел инстинктивную способность держаться подальше от подлостей, гадостей, сомнительных дел, плохих людей, а главное, от активного участия в жизни, от командных постов, от необходимости принимать жизненные решения — для себя и в особенности за других. Странно, но именно после Погостья я почувствовал цену добра, справедливости, высокой морали, о которых раньше и не задумывался. Погостье, раздавившее и растлившее сильных, в чем-то укрепило меня — слабого, жалкого, беззащитного. С тех пор я всегда жил надеждой на что-то лучшее, что еще наступит. С тех пор я никогда не мог «ловить мгновение» и никогда не лез в общую свару из-за куска пирога. Я плыл по волнам — правда, судьба была благосклонна ко мне...»

В составе 48-й гвардейской артиллерийской бригады, через Псков, Прибалтику и Польшу он дошел до Берлина.
Был удостоен наград, особо ценимых фронтовиками — ордена Красной звезды, двух медалей «За отвагу», медалей «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина».

Демобилизованный в ноябре 1945 г. сержант опоздал к приемной кампании в Ленинградский университет, но В. В. Мавродин, в ту пору ректор, позволил ему сдать экзамены.

Николай Николаевич был зачислен на исторический факультет, где преподавало немало ярких ученых, но особое влияние на него оказал Н. Н. Пунин — один из самых талантливых русских искусствоведов, человек острого и дерзкого ума, обладавший редким даром находить точный словесный эквивалент для произведений живописи.

В 1948 г. на волне борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом» Пунин был уволен из университета, арестован и умер в 1953 г. в ГУЛАГе.

Никулин оказался среди тех не очень многих студентов, кто имел мужество поддержать учителя в тяжелейший для него период и сохранил верность ему на всю жизнь — в 1976 г. Николай Николаевич будет причастен к изданию первого за многие десятилетия сборника статей Н. Н. Пунина в классической серии «Библиотека искусствознания».

С августа 1949 г. Н. Н. Никулин начал работу в Эрмитаже — сначала в научно-просветительном отделе, с 1954 г. — в отделе западноевропейского искусства.
[Ирина Сергеевна Григорьева (род. 1930), его супруга, заведовала отделением рисунка в отделе истории западноевропейского искусства Государственного Эрмитажа. Сын – Владимир Николаевич Никулин (род. 1959), работает в институте ядерной физики РАН. Дочь – Лидия Николаевна (род. 1961). Четверо внуков].

В середине пятидесятых годов Николай Николаевич защитил кандидатскую диссертацию «Некоторые проблемы творчества Питера Брейгеля Старшего».
Нидерландская живопись XV—XVI вв., ценное собрание которой принадлежит Эрмитажу, на многие годы сделалась сферой его интересов.
[см. книгу Нидерландская живопись XV-XVI веков в Эрмитаже. Очерк-путеводитель Н.Н.Никулина посвящен истории нидерландской живописи XV-XVI веков. В книге представлено множество цветных и черно-белых репродукций картин нидерландских художников.]

Со временем Николай Николаевич стал хранителем этой коллекции и внес решающий вклад в ее изучение. Его становление как ученого и музейщика проходило в ежедневном общении с искусствоведами старшего поколения, сохранившими научные традиции дореволюционной школы и воплощавшими присущую русской интеллигенции порядочность. Прежде всего среди них нужно назвать М. В. Доброклонского и В. Ф. Левинсона-Лессинга («Францевича», 1893-1972), вместе с которыми Николай Николаевич затем преподавал в Академии художеств.
Позднее он писал: «Главной особенностью М. В. Доброклонского и Францевича было то, что они сумели благодаря уму, хорошему воспитанию, такту, интеллигентности и деликатности прожить страшную и грязную эпоху Ленина-Сталина, не запачкав руки. Таких людей в те времена, да и всегда, почти не бывает».

В 1960 г. В. Ф. Левинсон-Лессинг получил предложение от Королевского института художественного наследия в Брюсселе издать научный каталог «фламандских примитивов» из собрания Эрмитажа для фундаментальной серии «Корпус старинной живописи Южных Нидерландов XV века».
«Мы должны были написать текст, а бельгийцы брали на себя редактуру и издание. …Мне поручили писать текст, а Францевич обещал сделать свои замечания и перевести том на французский язык», — вспоминал позднее Никулин. При этом было очевидно, что «замечания» Левинсона-Лессинга, обладавшего поистине энциклопедическими знаниями, придавали труду более молодого исследователя совсем иные масштаб и значение. Вряд ли будет преувеличением сказать, что это было по-своему идеальное взаимодействие выдающегося мастера своего дела и продолжавшего совершенствоваться растущего ученого. Итогом этого сотрудничества стал представляющий теперь библиографическую редкость каталог, вышедший из печати в 1965 г.

Именно с этой поры авторитет Николая Николаевича растет в мировом искусствоведческом сообществе неуклонно, поскольку в этой среде — несмотря на противостояние политических систем и военных блоков — продолжали сохраняться общие профессиональные критерии, которым труды русского историка искусства отвечали в полной мере.

В 1972 г. вышел из печати каталог нидерландской живописи XV—XVI вв. в собрании Эрмитажа. Можно сказать, что это был главный искусствоведческий жанр Н. Н. Никулина — он являлся сторонником точного, конкретного знания, когда исследователь смиренно отступает перед объектом своего исследования. Для него было важно само художественное произведение, его история, первоначальный смысл, а не рождающиеся по его поводу интерпретации, сколь бы красивы они ни были сами по себе. Вместе с тем, Николай Николаевич обладал даром писать просто и ясно, что позволило ему создавать не только атрибуционные работы, но и открытые широкому читателю статьи и книги, не поступаясь при этом точностью и глубиной. Можно сказать, что показательным для внимательного взгляда музейщика стал переизданный несколько раз познавательный и увлекательный альбом «Детали картин Эрмитажа».

И в дальнейшем труды Николая Николаевича в Эрмитаже были посвящены исследованию поистине неисчерпаемого собрания музея, а также его истории. В изданном совместно с итальянским издательством «Giunti» многотомном каталоге «Эрмитаж. Собрание западноевропейской живописи» ему принадлежат две монументальных книги — полное научное описание коллекций нидерландской живописи XV—XIV вв., а также немецкой и австрийской XV—XVIII вв.
С годами в круг научных интересов Никулина немецкая живопись XVIII в. стала входить все более явственно — он возвращал в научный оборот произведения Я. Ф. Хакерта, занимался А. Р. Менгсом, В. Тишбейном, А. Кауфман, опубликовал фундаментальное исследование о создании эрмитажных Лоджий Рафаэля, воссозданных для Эрмитажа по заказу Екатерины II австрийскими и итальянскими мастерами. Полагаю, что здесь важным являлось то обстоятельство, что европейское искусство этой эпохи и его мастера были многообразно связаны с Россией, а отечественные коллекции и архивы все еще таят неизвестные памятники и материалы. Но в то же время в этих исследованиях исконная связь послепетровской России с Европой представала со всей наглядностью. Понятно, что изучение истории искусства, сохранение сокровищ Эрмитажа были для Николая Николаевича не столько миссией — громких слов он чурался и мог над ними едко иронизировать, — сколько модусом поведения в том времени и при том политическом режиме, иллюзий относительно которых он не питал. В этом смысле русский интеллигент Никулин оставался примером настоящего европейца, человека, для которого традиция и культура — единственно возможный воздух.

Но музей не был единственным местом, где воплотился дар Н. Н. Никулина.
Начиная с 1965 г., в течение почти полувека он преподавал на факультете теории и истории искусств Института имени И. Е. Репина, руководил кафедрой и основал ставшие традиционными научные чтения памяти М. В. Доброклонского. Его лекции по искусству Западной Европы XVII и XVIII вв. отличались ясностью и простотой, которые приходят только как результат глубокого знания и опыта. Их слушали многие поколения сегодняшних специалистов, работающих теперь по всей нашей стране и за ее пределами. Душевные качества Николая Николаевича сделали его идеальным педагогом — ему были присущи врожденный такт, утонченное чувство юмора, доброжелательность и терпение. При этом он совершенно не был назидателен. Скромность его совсем не вязалась со стереотипным представлением о «профессоре». Он мог несколько раз настойчиво повторить: «Не ходите на мои лекции, Вы и так много знаете». Нет нужды говорить, что, несмотря на такие советы, его лекции не прогуливали. Но он искренне возмущался, если студент не приходил на занятие в музее или демонстрировал незнание коллекции Эрмитажа — для Никулина это был приговор. Николай Николаевич, спокойный и мягкий, преображался, когда понимал, что человек обманывает свою профессию. Здесь в нем пробуждался закаленный боями фронтовик, и он с вызывающей восхищение непреклонностью отстаивал принципы науки, которые для него были неотделимы от человеческой порядочности. Опыт войны позволил ему с честью отстаивать свои принципы в обыденной жизни, полной каждодневных незаметных компромиссов.

В числе трудов Николая Николаевича следует упомянуть еще один — в 1981 г. из печати вышло первое издание «Золотого века нидерландской живописи». В те годы было немного книг, столь красиво изданных, которые открывали окно в мир живописи, совершенно недоступной тогда большинству русских читателей. Но, пожалуй, еще меньше было книг столь ясно и просто написанных, где сложные научные гипотезы предъявлялись и описывались внятно и наглядно. Хочется сказать, что в самом стиле «Золотого века…» воплотились опыт и мудрость ученого-педагога.

Наконец, необходимо упомянуть книгу, которая был издана в последние годы жизни Николая Николаевича, но родилась гораздо раньше — в 1975 г. — и долгое время оставалась известной лишь тем, кому ее автор доверял. Можно со всей ответственностью утверждать, что на сегодняшний день это самая важная книга о войне.
Из книги Н. Никулина: «Однажды поздней осенью 1975 года я проводил отпуск в одиночестве в прибалтийском курортном городишке на берегу моря. Выл ветер, по крыше хлестал дождь, море шумело. Мокрые ветви стучали в окно. И на меня со страшной силой нахлынули военные переживания, столь невыносимо тягостные, что я не выдержал, взялся за перо и за неделю родились эти воспоминания: спонтанное, хаотическое изложение обуревавших меня мыслей...»

Благодаря ей Никулин вошел в нашу национальную историю — как отважный и честный свидетель. Он провел почти четыре года войны во фронтовых частях, порой в нечеловеческих условиях, например, в бесконечных боях у полустанка Погостье, к юго-западу от Мги. Здесь в бессмысленных атаках на вражеские пулеметы и батареи полегли тысячи русских людей. Память о них, зачастую все еще непогребенных, тревожила совесть Николая Николаевича всю жизнь. И рассказ его возвращает к жизни людей, чьи имена и лица не сохранились бы никогда: простых солдат, навсегда оставшихся на фронте. Вместе с тем, это взгляд интеллигента, возмужавшего в окопах, который видел свой долг в том, чтобы сохранить правду — правду о 1942 годе и правду о годе 1945. «Воспоминания о войне» не только беспощадно честная, но и литературно яркая книга: временами кажется, что это дуэт Гойи со Швейком — выдержать гойевский взгляд, направленный в упор на мерзость истребления, невозможно без дерзкого смеха, заряжающего силой и возвращающего достоинство. Это смех человека, видевшего смерть лицом к лицу и имевшего полное право сказать: «Война — самое большое свинство, которое изобрел род человеческий».

Николай Николаевич был среди тех ветеранов, которые по прошествии десятилетий поднялись над давней враждой и подружились со своими немецкими сверстниками, в сороковые годы сидевшими в окопах с противоположной стороны. Мы, наверное, лишь потом сможем оценить, насколько много сделали для преодоления нанесенных войной ран такие встречи старых бойцов враждебных армий, а теперь простых людей — отцов и дедов, желающих мира своим детям и внукам.

Для тех, кто работал вместе с Николаем Николаевичем, кто учился у него, он останется не только выдающимся ученым с непререкаемым международным авторитетом, но и образцом благородства, мужества и доброты.

источник
И. А. Доронченков. Сборник статей «К юбилею факультета теории и истории искусств института имени И. Е. Репина».

* * *
Рассказывает искусствовед Елена Рымшина:

Что такое живопись, я стала немного осознавать благодаря счастливому случаю. На третьем курсе института им. И.Е. Репина, выбирая тему курсовой работы, я решила обратиться к нидерландскому искусству XV – XVI веков и понять, наконец, какие смысловые и художнические пласты скрыты и в алтарных композициях, и в «портретах в угловом пространстве», и в «космических пейзажах» нидерландских живописцев. Научным руководителем курсовой мог быть только профессор института, хранитель нидерландской и немецкой живописи Государственного Эрмитажа, Николай Николаевич Никулин, которому я честно призналась, что мало знаю о старых мастерах, но узнать больше очень хочется. Для конкретизации темы я пришла на следующее утро в Эрмитаж.
Рогир ван дер Вейден
(Rogier van der Weyden, 1399/1400 – 1464).
Св. Лука, рисующий Мадонну. Холст, масло. Государственный Эрмитаж

В семь утра была назначена фотосъемка нидерландской живописи, экспонируемой в Румянцевской галерее, для каталога эрмитажного собрания. Работы, освещенные софитами, вдруг потеряли всю свою матовую «музейность» и заиграли яркими красками, открылись фоны, небо, пейзажи второго плана. Николай Николаевич, ожидая начала фотосъемки, подробно рассказывал о символике композиции «Св. Лука, рисующий Мадонну»: о реке жизни, о «садике Богородицы», о теме магнификата. А я, будучи совсем зеленым неофитом, слушала раскрыв рот.

Помимо потрясения от красоты живописи, я была потрясена той силой любви к искусству, к художникам, которая чувствовалась в каждом слове хранителя. Долгое время мне не давал покоя вопрос – откуда берутся такие силы, такая преданность вечным истинам, такое утонченное и милосердное чувство красоты.
Спустя много лет ответ на этот вопрос был найден – в его «Воспоминаниях о войне».
Книга Николая Николаевича о деблокаде Ленинграда и цене нашей Победы, книга солдата, «освобождавшего Новгород, Псков, Тарту, Ригу, Варшаву и Данциг, награжденного двумя медалями «За отвагу», орденом «Красной звезды», «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина»», издана в прошлом году Государственным Эрмитажем в музейной серии «Хранитель».

Написана книга очень просто – большей частью дневниковые записи. И вместе с тем – это великолепная военная проза. Нет привычной пафосной героики и риторики, нет смакования страданий, есть очень сдержанная хроника военных лет и констатация лично пережитого и увиденного – что такое война. И восстанавливаемый из руин и горя мир. И что такое человек, если в нем с редкой систематичностью уничтожать все человеческое.

Для меня эти воспоминания стали заветом и – благой вестью, вопреки жесткости содержания. Любовь и искусство, побеждающие смерть. Каждый день – снова и снова. Тяжелым трудом, неизбывной работой. Эти воспоминания я читаю для вдохновения. Когда жизнь не в радость. Когда вспоминаю своих дедов – окопников. Когда надо все начинать сначала. Когда понимаешь, как все-таки много тебе дано.

источник: «Хранитель памяти»

* * *
19 марта 2009 года в Санкт-Петербурге, чуть-чуть не дожив до 86-летия, умер Николай Николаевич Никулин – ведущий научный сотрудник Эрмитажа, искусствовед и один из самых известных в мире специалистов по североголландской живописи, знаток искусства старых европейских мастеров.

...Оказалось, что под всем этим благополучием у Никулина жила неистребимая, цепкая память о войне. Не о той войне, которую под партийно-комсомольским соусом нам преподносили в школах и институтах, показывали на экранах телевизоров и кинотеатров. А о настоящей войне. Подлинной. Которую сам Николай Николаевич называл преступлением Сталина, «вымостившим солдатскими черепами себе дорогу в Берлин».

Он начал летом 1941-го 18-летним рядовым, закончил в Берлине, в 1945-м сержантом, и остался в живых случайно, отчасти потому, что был четырежды ранен.
Из книги Н. Никулина: «Мои ранения были, к счастью, не тяжелыми, но благодаря им девять месяцев из четырех лет, я, по меткому армейскому выражению, ошивался в госпитале. То есть одна пятая войны миновала меня. У других этот период был еще больше.»

В 1975 году Николай Николаевич написал мемуары. В стол. Появись они тогда на Западе, эффект мог быть не меньше, чем от «Архипелага» Солженицына.
Рукопись пролежала в подполье 20 лет. Потом в конце 1990-х годов фрагменты из воспоминаний опубликовал петербургский военно-исторический журнал «Новый Часовой».

Тяжело больной Николай Николаевич, несмотря на уговоры друзей, близких и коллег, категорически отказывался публиковать ее целиком. Он боялся и говорил, что словосочетание «Особый отдел» до сих пор вызывает страх, а мы, уговаривавшие его, не представляем себе ни своей страны, ни той организации, которая до сих пор ею управляет.
Наконец, скрепя сердце, он согласился.
Эрмитаж выпустил мемуары микроскопическим тиражом. Мемуары буквально смели с прилавка единственного эрмитажного киоска. Эрмитаж выпустил еще один тираж. Такой же микроскопический. Один крупный предприниматель из далекой от столицы провинции, прочитав книгу, предложил заплатить автору очень большой (даже по зарубежным меркам) гонорар, и напечатать 50 тысяч экземпляров, чтобы раздавать мемуары бесплатно «студентам, вузовским преподавателям, чиновникам и депутатам». Николай Николаевич, услышав предложение мецената, категорически отказался. Потому что книга, несмотря на малотиражность, всё-таки произвела в обществе впечатление разорвавшейся бомбы.

Признать правоту Никулина означало признать лживыми и бессовестными все существующие, до сих пор упорно нам навязываемые представления о минувшей войне, ныне объявленной главным идеологическим символом. Никулин наглядно показал: советская власть воевала с внешним врагом так, что превратила «священную войну» в массовое истребление русского народа во имя спасения партийной номенклатуры.

...В последний раз мы навестили Николая Николаевича как-то вечером в минувшем феврале [2008 года]. Он давно не выходил из дома, почти не вставал с постели, чувствовал себя очень плохо. Говорил с трудом, но очень трогательно. Жизнь в израненном и мужественном человеке угасала, но еще теплилась, благодаря неустанной заботе его доброй, замечательной жены, Ирины Сергеевны, тоже долгие годы проработавшей в Государственном Эрмитаже. Простая квартирка знаменитого петербургского ученого на городской окраине выглядела более чем скромно. Мы попили чайку, часа полтора проговорили на разные темы…
Николай Николаевич очень хотел познакомиться с известным в Петербурге протоиереем Георгием Митрофановым, которого бесконечно уважал за его бесстрашные проповеди и программы, звучавшие в эфире радиостанции «Град Петров». Не успел.
источник

* * *
Книги Никулина на Амазоне (англ. яз.)

Книги Н.Н.Никулина

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...