Monday, April 21, 2014

сейсмограф и пабитель XX века/ Bohumil Hrabal - seismograph & pábitel

Грабал — не только исключительный писатель чешского пространства. «Пабителя» (это слово, как и ряд новых определений, изобрел он сам) присвоила и мировая литература.

Пабителями (pábitel; доставившими переводчикам немало хлопот) автор называл людей, которых можно причислить к разряду сумасшедших, чокнутых или непостижимых, «хотя не все, их знавшие, назвали бы их именно так. Это люди, способные все преувеличивать, да с такой любовью, что это доходит до смешного».

В словаре иностранных слов pábitel толкуется как человек, изменяющий реальность в своих представлениях и воображении, искатель красоты в самых будничных проявлениях человеческой жизни.

Писатель второй половины XX века, ставший, как метко выразился Франтишек Цингер, его сейсмографом, оставил десятки книг художественной и документальной прозы. К золотому фонду отечественной литературы причислены грабаловские «Слишком шумное одиночество», «Я обслуживал английского короля», «Пострижение», оскароносный сценарий к картине Иржи Менцеля, экранизации своего же романа «Поезда под пристальным наблюдением».

Ромский композитор и музыкант Иржи Корман, лично знавший Грабала, посвятил ему спектакль «Цыганская рапсодия». Премьера состоялась в марте [2014] на Новой сцене пражского Национального театра.

Говорит режиссер музыкально-танцевального спектакля «Цыганская рапсодия» Даня Рачкова:
— Постановка эта не изобилует словами, кроме нескольких грабаловских цитат. Я Грабала обожаю и безмерно им восхищаюсь за то, как близок он к людям, оказавшимся на дне общества. Я полностью с ним в этом отождествляюсь, потому что почти с детства тянулась к людям на улице, изгоям, социально исключенным. В друзьях у меня были отпетые хулиганы, меня не очень-то интересовало так называемое высшее общество. Я могу бесконечно учиться у Грабала тому, какую поэзию он видел в этих «низах» (хотя я и не люблю использовать это слово), учиться смирению и пониманию: красоту можно найти в уродстве, и наоборот.

Иржи Корман:
— Мы познакомились с ним через несколько лет после «бархатной революции», в пивной, это была естественная среда для Грабала.
В пивной на улице Штепаржска, которой там сегодня уже нет, в центре Праги.
Потом мы с Грабалом общались до самой его смерти, еще лет шесть или семь – то чаще, то реже, в зависимости от того, как он себя чувствовал.
Он потом, когда ходил уже с трудом, ворчал по пути в пивную, дорога его утомляла, боль донимала.
По большей части, мы встречались за кружкой пива или на каком-нибудь мероприятии, связанном с литературой, с его презентациями.
Мы выступали несколько раз на его дне рождения, на грабаловских чтениях и тому подобных встречах. Позже — на церемониях открытия памятных досок Грабалу, потому что если бы мы пришли туда без музыкальных инструментов, ему бы это не понравилось.
Вообще музыка действительно присутствовала сразу же, при первой нашей встрече, потому что мы как раз играли в той пивной, куда он пришел пропустить кружку пива. Однако еще до того, как мы лично с ним познакомились, он уже знал нашу музыкальную семью – музыканты в нашем роду, слава Богу, уже несколько поколений не переводятся. И когда мой старший брат Милан и двоюродный брат записывали диск с Властой Тршешняком, Грабал написал отзыв об этом и послал нам какие-то деньги, чтобы мы отметили это. Его интересовала немассовая культура.
[...]
Мне думается, Грабал был человеком, которого бросало из одной крайности в другую. Бывали моменты, когда он был невообразимо милым, а случалось, что он, наоборот, бывал совершенно невыносим. Могу сказать, что, общаясь с ним, я чувствовал по отношению ко мне лишь лучшую его сторону. Но бывало, что я становился также свидетелем проявлений и другой его стороны.
Особенно когда ему кто-то досаждал, не оставлял в покое, — а недостатка в таких людях не было, — он мог послать такого индивидуума ко всем чертям или куда подальше. У него было – или, или.
А если это был собеседник, с которым у него клеился разговор, Грабал говорил очень складно, стремился быть пóнятым, и был действительно настолько мил, что я поражался, как он вообще с такими переменами настроения справляется.

У меня была возможность с ним говорить о разных вещах, а еще больше — его слушать. Чувствовалось, с какой чистотой он говорит и размышляет о цыганской теме. Человек такое особенно остро чувствует, когда это касается его лично.

Грабал был большим мастером-рассказчиком. Причем то, что он рассказывал, по большей части не было записано. Если бы был кто-то его уровня, кто мог бы это записать, было бы хорошо… Я бы, может, за написание и взялся, но мне это, скорее всего, не под силу.
В его рассказах перемежались раздумья о его матери или отце, которого он не знал, об отчиме; или сопереживание и близость к цыганам, за которую его упрекали. Ему был присущ романтизированный взгляд на цыган.
...Он признался мне, например, что восхищался Шарлем Бодлером, который посещал публичные места и утратил там все свое состояние. Сам Грабал не отваживался наведываться в такие злачные места или напиваться до чертиков. Последнее с ним случилось разве что в пору молодости, потому что он очень любил свою мать и одновременно был ею душевно травмирован – у матери был простоватый и общительный, даже чрезмерно, характер. Грабал в своем творчестве лишь вскользь касается этих тем, но не раскрывает их полностью, хотя они преследовали его всю жизнь.

— А как вы отнеслись к ситуации, когда учащиеся гимназии в Нимбурке воспротивились включению в название своей alma mater имени писателя – дескать, Грабал был весьма посредственным учеником и гимназистам он не пример?

— Такой эпизод совершенно в духе Грабала, великолепная иллюстрация того, как все происходит в жизни. Было время, когда наш народ терпеть его не мог, они готовы были Грабала чуть ли не повесить, а потом его начали обожать, превозносить.

Богумил Грабал родился накануне Первой мировой войны, застал Австро-Венгрию и время перемен, наступившее после «бархатной революции» 1989 года. В его жизни поместились периоды нацистского и коммунистического режимов.
После войны Грабал вступил в компартию, однако пробыл там всего лишь год, быстро поняв, что это ему чуждо.
Примерил на себя ряд профессий, опыт чего передал в своих книгах. Получив диплом юриста, большую часть своей трудовой карьеры Грабал отдал рабочим специальностям: был складским рабочим при железной дороге, «правой рукой» путевого обходчика, рабочим сталелитейного производства, упаковщиком в пункте приема макулатуры – куда, по иронии судьбы, привозили на ликвидацию тиражи его собственных книг (включая «Домашние задания»).


Говорит Toмаш Павличек, руководитель архива Памятника-музея народной письменности и автор выставки под названием «Кто я. Богумил Грабал: писатель — чех — центральноевропеец», подготовленной в сотрудничестве с Литературным домом в Берлине:

— Круг интересов Грабала в определенном смысле выходил за рамки нашего региона, поскольку уже с молодых лет он был связан с немецкоязычной средой и вдохновлен некоторыми немецкими философскими и литературными источниками. И в его личной жизни немецкий фактор сыграл определенную роль: Грабал был женат на Элишке Плевовой (1926-1987), чешской немке. Поэтому и эту сторону его биографии мы стремились показать.

Организаторы поместили на выставку обширный материал – фотографии, иллюстрирующие различные этапы жизни писателя и значимые для него места (прежде всего, пражский район Либень, где он жил), личную корреспонденцию, тексты книг.


Писатель жил в пражском районе Либень; фото справа вверху. Дом Грабала, к сожалению, не сохранился. На его месте создали стену памяти – с изображением писателя и отрывками из его книг.
Mural by the artist Táňa (Tatiana) Svatošová, 1999

Одновременно мы стремились проиллюстрировать различные виды изобразительного искусства (с которым Грабал был хорошо знаком), каким-либо образом отразившиеся в его творчестве или жизни. Представлены на выставке коллажи самого Грабала.
Рядом — рукописи, машинописные тексты и такие уникальные документы, как корректура в гранках первого сборника, который Грабал готовил к изданию в 1948 году — он в итоге не вышел. Или корректуры сборника эссе «Домашние задания», изъятого из печати в 1970 году — весь отпечатанный тираж был уничтожен.
Печатная машинка Грабала

1968 год и последовавшее за ним «затягивание идеологических гаек» коснулось также Грабала. Многие его друзья — Иржи Коларж, Арношт Лустиг, Милан Кундера, Йозеф Шкворецкий, эмигрировали. Другие, включая Грабала, лишились права публиковать.
В контрасте с типографскими «выкидышами» и изуродованными страницами предстают на выставке тома романов Грабала, наконец-то пробившиеся к чешскому читателю, или переводы на немецкий, венгерский, польский языки.
Богумил Грабал за работой на своей даче в Керско

В 1975 г. писатель выступил в журнале Tvorba с кратким самокритичным заявлением, на основании которого ему было разрешено частично и, конечно, под пристальным контролем цензоров, вновь публиковаться на родине (за рубежом, как и в самиздате, его книги выходили).

Многие его произведения появились в издательстве Pražská imaginace, с 1985 года издававшего произведения писателя в самиздате.
Toмаш Павличек:
— Трудно выделить какое-либо одно произведение этого автора, но к самым исключительным, несомненно, принадлежит философский роман Příliš hlučná samota («Слишком шумное одиночество»). Потрясающее свидетельство о времени, когда уничтожались культурные ценности. В книге, многомерной и одновременно иллюстрирующей уникальность данного творческого периода в жизни писателя, присутствует и личный аспект.
Также в процессе подготовки публикации и выставки меня крайне поразило открытие: насколько зрелыми являются неизвестные или малоизвестные в Чехии тексты Грабала конца 1940-х годов!
В последнее время в творчестве Грабала меня особенно зацепил экзистенциальный, как его охарактеризовал сам автор, рассказ «Каин», написанный в 1949 году. По моему мнению, «Каин» — доказательство того, что Грабал все время следил за развитием тенденций европейской и мировой литературы и в определенные моменты очень тесно с ними соприкасался. В 1946 году он начал знакомиться с экзистенциализмом, некоторые идеи которого были трансформированы писателем в связи с его прежним увлечением сюрреализмом. В итоге возникли отдельные потрясающие тексты конца 1940-х. А в целом можно сказать, что Грабал — блестящий писатель, произведения которого можно читать от первого до последнего.

Отрывки; источник; 21 апреля 2014

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...