Thursday, August 15, 2013

Бертран Рассел (1872-1970): Я жил в стремлении к идеалам — личному и общественному/ Bertrand Russell's Autobiography

«С одной стороны, мне хотелось выяснить, можем ли мы достоверно познавать окружающий мир; с другой — сделать все, что в моих силах, для улучшения этого мира».
Б. Рассел

Закончила авторизированную биографию Рассела. Раньше его имя встречалось то здесь, то там, но как-то всегда отпугивала связанная с ним математика.
Недавнее упоминание на Радио Свобода стало последней каплей (или соломинкой на спину верблюда, что ближе к моим здешним реалиям). Журналистку, Рассела всуе упомянувшую, я не люблю. Пыталась слушать её выступления по радио; да все попадался какой-то сбивчивый лепет с неправильными ударениями и избыточным использованием заимствований из английского (это-то ей зачем? Словно бравирующий полузнанием языка подросток или торговый представитель в иностранной фирме...). Но благодарна ей за последнюю каплю.

Колоссальный человек; потрясающая автобиография – фоном интереснейшие события, охватывающие почти столетие, ведь крепкий старец прожил 98 лет. Приятнейшее чтение: изысканная простота языка; ироничность и тонкий юмор; отменное знание психологии – как метко описаны беды ребенка, наносимые ему нечувствительной родней!

...«Сколько себя помню, важные, определяющие детские впечатления прояснялись в сознании как-то мимоходом, когда я играл или занимался своими детскими делами, и старшим я никогда ни о чем таком не проговаривался. Полагаю, что минуты и часы стихийного насыщения жизнью, когда юному существу ничего не навязывается извне, и есть самые для него важные, именно тогда закладываются вроде бы поверхностные, а на самом деле жизненно важные впечатления».

...«О дяде Уильяме у меня осталось одно очень болезненное воспоминание. Как-то он приехал в Пембрук-лодж вечером дивного июньского, пронизанного солнцем дня, каждой минутой которого я буквально упивался, и перед сном, когда я подошел к нему пожелать спокойной ночи, он весьма серьезно уведомил меня, что способность человека к радости с возрастом убывает, и я уже никогда в жизни не смогу радоваться летнему дню так же сильно, как сегодня. Из глаз моих брызнули слезы, и я долго не мог успокоиться и заснуть той ночью. Впоследствии я убедился, что то было не только жестокое, но и ложное умозаключение.
Окружавшие меня взрослые отличались редкостным непониманием силы детских чувств.
[…] многое из того, что отложилось в детской памяти, было связано с унижением.
[…] Крайне редко делился я с кем-нибудь своими сокровенными мыслями, а если и случалось, то потом непременно жалел об этом.
[…] природа, книги и математика (правда, это уже позже) спасали меня от безысходного уныния.»

Примечательны судьбы детей Рассела (в свете его педагогических экспериментов особенно занимательно).
Самым благополучным оказался младший сын Конрад (1937-2004), рожденный в третьем браке с Патрицией: историк и политик; двое сыновей (внуки Рассела) – ныне Николас активно выступает против ядерного оружия, как и его дед; Джон тоже занимается политикой.

В автобиографии Рассел много писал о страхе психического нездоровья, особенно накануне первого брака. Родственники-пуритане (с его стороны) и квакеры (с невестиной) подливали масла в огонь.

«Узнав, что мой отец страдал эпилепсией, тетя — галлюцинациями, а дядя — помешательством, я содрогнулся, ибо в то время все люди, относившиеся с уважением к науке, свято верили в неотвратимость наследственного сумасшествия. Эту мистическую веру исповедовал и я, хотя не располагал никакими надежными медицинскими сведениями.
...Зародившиеся в то время страхи подсознательно мучили меня потом всю жизнь. Тогда же появились и неведомые прежде ночные кошмары.
Из-за этих же страхов я в течение многих лет по возможности старался избегать любых душевных волнений и жил интеллектуальной жизнью, приправленной долей легкомыслия. Благодаря счастливому браку я постепенно обрел психическое равновесие, и если впоследствии на мою долю выпадали душевные бури, рассудок никогда меня не подводил и я больше не испытывал сознательного страха перед сумасшествием, но бессознательный — остался.»

Тогдашняя тревога по поводу дурной наследственности оказалась ложной — с первой женой детей Рассел не имел. А вот с детьми от эмансипированной Доры Блэк (второй жены) не все гладко. У них родились сын и дочь. Дочь Рассела-агностика, по иронии судьбы, вышла за священника (википедия пишет, что «Рассел скрепя сердце оплачивал обучение зятя в духовной семинарии»). Дочь и зять-священник одарили Рассела пятерыми внуками.

Печальнее всего судьба старшего сына, Джона (1921-1987). Возможно, дала себя знать наследственность, которой когда-то стращали Рассела родственники-пуритане. Ничто не предвещало, молодой Рассел работал в «Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН». Но позже появились признаки нездоровья, – и в 1954 году 33-летний Джон погрузился в пучины шизофрении. Его жена Сьюзан тоже страдала психическими расстройствами.
Рассел и его последняя, четвертая жена Эдит, заботились о внучках (дочерях Джона и Сьюзан), которые тоже проявлявших признаки шизофрении. Люси, младшая, покончила с собой спустя лет пять после смерти Рассела (самосожжение).

Осталось великое множество фотопортретов Рассела; и то правда - был фотогеничен. Интересно наблюдать, как меняется с возрастом его облик. Добродушие, открытость взгляда, благодушные «гусиные лапки» в уголках умных глаз, – а на склоне лет потухший взор, скорбный рот, напоминающий щель почтового ящика да портреты старого Моэма, с его неизменным брезгливо-высокомерным выражением. В зеркале души отразилось всё – войны (первая и вторая мировые), невзгоды личного характера, путанные отношения с дамами, разочарование в человеческой природе, нездоровье внуков...
Впрочем, возможно, это лишь мои домыслы.


В здешней Кинокунии – целая полка в разделе «философия» уставлена книгами Рассела. Но даже самая тоненькая брошюрка стоит 50 и больше арабских тугриков-дрх. (На Amazon'е плоды Расселовых трудов тоже недешевы). Видимо, потомки (дочь+священник=) продолжают пользоваться прибылью с наследия (пра)деда.

* * *
Несколько историй от Рассела:

Дедушку с материнской стороны я не знал, но не раз слышал, что он держал жену в ежовых рукавицах, и коли так, полагаю, был весьма замечательной личностью. У бабушки было огромное потомство [9 детей, 72 внука], и ее сыновья и дочери почти в полном составе каждое воскресенье являлись к ней на ланч. Старший ее сын — глухой как пень — принял мусульманство; второй сын, Лайельф, вольнодумец, боролся с церковью в лондонском школьном комитете; третий, Элджернон, католик, был камерарием [должность Римской курии; чиновник, возглавлявший финансовую службу Апост. Престола] при папском дворе и епископом Эммаусским. Лайельф был остроумен, энциклопедически образован и саркастичен; Элджернон — столь же остроумен, но тучен и жаден; мусульманин Генри не унаследовал никаких семейных талантов и распространял вокруг себя скуку — полагаю, на свете не существовало более скучного человека, чем он. По воскресеньям за обеденным столом завязывались самые настоящие баталии, ибо среди бабушкиных дочерей и зятьев имелись и англикане, и унитарии, и позитивисты, и это не считая сыновей, принадлежавших к нескольким конфессиям! Поднимался невообразимый шум и гам. Посреди всего этого действа дядя Лайельф любил огорошить публику вопросом: «Кто из вас буквально верит в историю Адама и Евы?» Спрашивал же он это с единственной целью заставить своих братьев — мусульманина и священника — признать единство их позиций, а горшей муки для них не существовало.

*
Молодому поколению сейчас трудно вообразить, какой бешеный афронт вызывала идея женского равноправия. Когда спустя несколько лет мне довелось вести кампанию против первой мировой войны, оказываемое сопротивление было куда слабее той бури страстей, какой встретили в 1907 году суфражисток. Большинство населения страны воспринимало саму проблему издевательски, как повод для бурного веселья. Из толпы неслись глумливые выкрики вроде «Давай домой, у тебя там детки плачут!» — это в адрес женщин, а мужчинам независимо от возраста предназначалось: «А ты сказал мамаше, куда пошел?» и тому подобное. В нас швыряли тухлыми яйцами, одно угодило в Элис. Во время моего первого выступления в толпу выпустили крыс, чтобы поднять переполох среди женщин, часть которых участвовала в сговоре и визжала от хорошо разыгранного испуга, дабы продемонстрировать, чего на самом деле стоит их пол. <...> Можно понять неистовство мужчин, почуявших угрозу для своего превосходства, но отчаянное цепляние многих женщин за прошлое, когда к ним, как и ко всему их полу, относились наплевательски, остается для меня загадкой. Никогда не слышал, чтобы американские негры или русские крепостные прибегали к насильственным методам протеста против их собственного освобождения!

*
Каждый гарвардский профессор, с которым меня знакомили, разражался следующей тирадой: «Наш философский факультет, доктор Рассел, в последнее время понес три невосполнимые потери. Мы лишились общества нашего высокочтимого коллеги, профессора Уильяма Джеймса, вследствие его кончины; профессора Сантаяны, переехавшего в Европу по причинам, которые ему, вне всякого сомнения, представляются уважительными; и последнего по счету, но не по значению — профессора Ройса, который, как я счастлив заметить, остался среди нас, но, увы, перенес инсульт». Всё это произносилось вальяжно, серьезно, торжественно. Наконец я понял, что больше не могу это терпеть, — пора принимать ответные меры. В следующий раз во время представления я сам отбарабанил означенный текст на рекордной скорости, но — вотще. «Да, профессор Рассел, как вы верно заметили...» — неотвратимо затянул в ответ мой очередной знакомец и не смолк, пока не договорил до конца. Не знаю, все ли американцы таковы или только профессора. Я склонен думать, что только вторые. Гарвардские профессора удивили меня еще одной своей особенностью: если я приходил к ним в гости, они неизменно растолковывали мне дорогу домой, хотя к ним я добирался без посторонней помощи.

*
После Германии правительство направило меня в Норвегию — убеждать норвежцев присоединиться к союзу против России. Место моего назначения называлось Тронхейм. Погода была холодная, штормовая. Из Осло в Тронхейм надо было лететь на гидроплане. Когда гидроплан сел на воду, мы почувствовали неладное. Он стал медленно погружаться в пучину. Нам велели прыгать в море и плыть к лодке, все пассажиры моего отсека так и сделали. Потом мы узнали, что девятнадцать пассажиров из салона для некурящих погибли. Едва коснувшись воды, гидроплан получил пробоину, куда хлынула вода. Я попросил приятеля, который провожал меня в Осло, подсказать, где можно курить в самолете, и шутливо заметил: «Если нельзя будет курить, я помру». Шутка оказалась вещей. Пассажиры салона для курящих выбрались через аварийный выход, возле которого находилось мое место. Мы доплыли до лодок, державшихся в отдалении, иначе их могло затянуть в воронку от тонувшего гидроплана. Нас доставили на берег в нескольких милях от Тронхейма и отвезли на машине в отель.

(1948 год; Рассел после упомянутой аварии)
Меня встретили очень сердечно и уложили в постель, пока сохла одежда. Студенты даже сушили мои спички поштучно. На вопрос, чего бы мне хотелось, я ответил: «Хорошую порцию бренди и большую чашку кофе». Появившийся вскоре доктор подтвердил правильность ответа. Было воскресенье, в этот день в Норвегии запрещается подавать в отелях спиртное, о чем я тогда не знал, но поскольку выпивка требовалась по медицинским показаниям, возражений не последовало.

* * *
Бертран Рассел в моих переводах
В цитатнике
Отрывки из автобиографии

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...