Sunday, February 24, 2013

Мария Розанова о себе, Синявском, литературе, эмиграции.../ Maria Rozanova (Sinyavskaya)


Мария Васильевна Розанова, род. 27 декабря (по другим данным 4 января; см. док. фильм «Синтаксис», 2011 год) 1929 года — искусствовед, издатель, редактор журнала «Синтаксис». Жена писателя А. Д. Синявского (1925-1997) (см. подборку статей о нем). Живет в Фонтене-о-Роз под Парижем.
*
М. Розанова: Я человек многих профессий: когда-то была музейной крысой, когда-то занималась архитектурной реставрацией, когда-то преподавала историю искусства. Но больше, чем разные советские учреждения, меня кормили женщины. Первые свои деньги я заработала в 12 лет вышиванием блузки маминой сослуживице, все студенчество и сразу после я обшивала дам самых разнообразных весовых и социальных категорий, а пока Синявский сидел, я стала известным в Москве ювелиром.
источник (2004)


*
Вела передачу «Мы за границей» на Радио «Свобода»:
Мария Розанова (в 1973 году вместе с мужем — писателем Андреем Синявским — выехала из СССР):

Говорит радиостанция Свобода. Париж. У микрофона Мария Розанова. Говорит Париж. И пусть работают все глушители Советского Союза, но мы все-таки прорвемся и расскажем вам, что совсем недавно, прошлой зимой в Париже выпал снег. Только не совсем верьте моей ликующей интонации. Это я сейчас, подведя итоги нескольких снежных дней, развеселилась, а первым чувством, когда пошел снег, была ностальгия. И подобной ностальгии нам нечего стыдиться и нечего ее скрывать, потому что человек, уехавший надолго, может быть, навсегда из России и не испытывающий подобной тоски, наверное, неполноценен, наверное он недочеловек. И когда в Париже выпал снег, перед нами стал призрак дома.
источник: Радио Свобода. Полвека в эфире. 1977



*
из беседы с Марией Розановой-Синявской (1991 год):

— О Вас в Москве ходит множество легенд. Одна из них следующая. Писатель Андрей Битов и сценарист (художник, режиссер) Резо Габриадзе приехали в Париж, зашли к Вам в гости. Вы предложили им по чашечке кофе. Пока они их выпили, Вы уже выпустили книжку Габриадзе с комментариями Битова.
— Это, конечно, легенда. Но есть ней, как и в каждой легенде, доля правды. Дело было так. Приехали в Париж Андрей Битов и Резо Габриадзе со своим кукольным театром. Резо позвонил — мы не были знакомы — и пригласил на спектакль. Я приглашение приняла. В театре я увидела выставку картин и рисунков Резо. Она была развернута в фойе. Мне это все безумно понравилось. И спектакль, и рисунки. После спектакля Резо спросил: «Ну как?» Я сказала: «Замечательно! Я Вам сделаю подарок!» Резо испугался, замахал руками: «Какие подарки! Слушай! Нэ надо никаких подарков!» Он, наверное, рассуждал следующим образом: «Что может подарить жительница Парижа не первой молодости стареющему художнику? Какие-нибудь джинсы, рубаху...»

Я его успокоила: «Резо, я издам Вашу книжку. Книжку Ваших рисунков». Рядом оказался Битов, который очень дружит с Габриадзе. (Мы с Андреем Георгиевичем тоже в очень нежных отношениях.) Битов сказал: «А я к этой книжке напишу предисловие!»
На следующий день они приехали ко мне домой. Битов (очень оперативный!) принес свое предисловие, Резо — рисунки. Целый день, сидя здесь за этим столом, за которым сейчас сидите Вы, Резо рисовал обложку к книжке. Затем он приходил еще два раза. Работал с утра до вечера. За неделю — не за вечер — мы эту книжку сделали. За время гастролей театра. Тираж — сто экземпляров. Сорок я отдала Габриадзе, сорок — Битову, двадцать взяла себе. В продажу эта книжка никогда не поступала и не поступит. Издание такой книжки — это моя прихоть, игра, мое развлечение. Я могу себе это позволить. Руки у меня свои, машины — тоже. Все, что я хочу, я могу сделать сама. И делаю. Это не для денег. Это ради удовольствия.

— Расскажите о том, как создавался Ваш, постгинзбурговский «Синтаксис»?

— Первый номер вышел в 1978 году, когда после четырех-пяти лет эмиграции мы поняли, что ничего не можем здесь сделать. Вдруг выяснилось: Синявский оказался в положении гораздо более сложном, чем то, в котором он находился в Москве до своего ареста. Если раньше он посылал свои произведения на Запад и здесь печатался (за что и был схвачен), то теперь посылать их оказалось некуда. Разве только на Луну. Здесь, на Западе, в русскоязычной прессе его печатать перестали. От французских, английских, итальянских издателей поступало множество предложений, выходило немало публикаций на этих языках. Но, понимаете, если ты русский писатель, то и выйти тебе хочется, прежде всего, к русскому читателю.
И в один прекрасный момент я сказала ему: «Знаешь, Синявский, не огорчайся. Мы живем на свободной земле, где каждый может делать все, что хочет. И если тебя никто не печатает, нет проблем, я сделаю тебе журнал сама». «Ну, как же так, мы одни, мы здесь как на необитаемом острове?!» — забурчал Синявский. «Мы создадим журнал одного автора. Такое в истории журналистики уже случалось», — парировала я. И начала претворять свою идею в явь. Другого пути я не видела. В то время практически все русские журналы и газеты на Западе, во всяком случае, в Париже, можно было приравнять к сегодняшним советским «Молодой гвардии» и «Нашему современнику». И где, скажите на милость, в такой ситуации оставалось печататься русскому писателю, пишущему под именем Абрам Терц? Негде! Поэтому-то я и стала создавать журнал.


...Это легенда (еще одна!), что русские люди любят читать. Читали в Союзе только потому, что больше ничем нельзя было заниматься. Вот увидите: если начнется приватизация экономики (действительная!), если по-настоящему дадут людям заниматься бизнесом, открывать свои небольшие фабрики, заводы, электростанции, дома отдыха, тогда все вообще бросят читать. Чтение заменяет (заменяло, по крайней мере) советскому человеку ВСЕ. И поездки за рубеж, и занятия тем же бизнесом... Как только придет подлинная свобода, с чтением люди расстанутся. И первыми от этого пострадают писатели. Они тут же окажутся в положении европейских, американских литераторов. В положении отнюдь не комфортном. Это в Союзе писатель — профессия не только почетная, но и денежная. На Западе все по-другому. Писатели, поэты вынуждены зарабатывать преподавательской, журналистской деятельностью. Проза расходится только коммерческая. Поэтические сборники вообще никто не покупает. Великих французских поэтов последнего времени поддерживали (по дружбе) великие французские художники. Чьи-то французские стишата издавались в роскошных альбомах с репродукциями того или иного известного живописца. Поэты получали деньги. Это был союз интеллигенции против пресловутого — очень сурового! — мира капитала.


[...] по образованию я — искусствовед, закончила МГУ. Я сменила и — не побоюсь сказать! — освоила множество профессий. Работала в Институте реставрации, ювелиром, шила платья, писала статьи, читала лекции по истории искусств, вела на «Свободе» (это уже после отъезда) программу «Мы за границей». Потом вот стала делать журнал.
Я люблю хорошо работать — стремлюсь во всем «дойти до самой сути». Если что-то делать, то делать! Увы, это я могу себе позволить только здесь, на Западе.

*
из интервью 2000 года:

У меня ощущение погружения Атлантиды. Ощущение конца отечества. Но оно было и год назад. Хожу по московским улицам, смотрю на людей, и мне страшно: что с ними будет? Я приезжаю два раза в год, а вот сейчас столкнулась с проблемой, с которой раньше не сталкивалась. Эта проблема — медицина. Я, тихая парижская пенсионерка (получаю в месяц тысячу того, что вы называете «у.е.») могу здесь лечиться. А была бы пенсионерка российская?.. Я смотрю в аптеках на то, сколько стоят лекарства, и понимаю, что моим сверсникам предложили лечь дома на коечку и помереть...

— Марья Васильевна, хоть вы и «тихая пенсионерка», но с громким голосом. Во всяком случае, публичные заявления делать горазды. И к вам есть претензия: Розанова все время пророчит плохое.
— Я считаю, что мы имеем только то, что делаем собственными руками. Несколько дней назад я была в зале имени Чайковского на вечере памяти Дмитрия Сергеевича Лихачева. У входа люди спрашивали лишние билетики, и я с моим приглашением (я же парижская штучка, меня пригласили!) была уверена, что зал переполнен. Так мне подсказывал мой прошлый опыт. Но зал был полупустым. Люди, оказывается, спрашивали не «лишний билет», а именно лишний пригласительный. Билеты были в кассе, но у учителей и библиотекарш, у просто московских интеллигентов, которые пришли поклониться Лихачеву в первую его смертную годовщину, денег на билет (как и на лекарства) нет. Так вот: вы сделали страну для новых русских, а новым русским Лихачев не нужен.

— И сколько еще нашей Атлантиде тонуть?
— Видимо, очень долго. Что-то будет прогнивать, погружаться... Это же миф, что Атлантида погибла одномоментно, как Помпея. Знаете, у Синявского в «Мыслях врасплох» есть такая фраза: «Россия — страна воров и пьяниц». (За эту фразу его и судили, так что на процессе она все время звучала.) Так вот в вашем случае воры победили и подчинили пьяниц. Это-то вы и называете демократией.

*
Радио Свобода «Любовь по переписке» (2004):

Его звали Андрей Синявский, ее зовут Мария Васильевна Розанова, они написали друг другу много-много писем, несколько сотен писем, 127 писем о любви напечатано в трех томах только что вышедшей книги «Андрей Синявский. 127 писем о любви».

Мария Розанова: Братцы, не надо понимать слово «любовь» в таком, я бы сказала, узком смысле: любовь - любовь-морковь. Дело в том, что слово «любовь» включает в себя очень много любвей. Любовь к ветру, любовь к солнцу, любовь к птицам, любовь к женщинам, любовь женщин к мужчинам, любовь к детям, любовь к собакам, любовь к кошкам, любовь к очень многим вещам, в том числе любовь к литературе. Когда я готовила эту книжку, один из вариантов названия был такой «127 писем о любви» и маленькими буковками я хотела приписать на титуле «к литературе», на обложке нет, а на титуле - да. Потом я поняла в процессе работы, что это гораздо больше чем любовь к литературе, это любовь к миру, к человечеству. Любовь - это интерес ко всему тому, что происходит вокруг.


Мария Розанова: ...в лагере, где он был человеком, с одной стороны, в толпе, а с другой стороны, очень одиноким, по-новому открылся мир природы вокруг, мир Божий, где каждая птичка делает свое дело и поет свою совершенно неповторимую песню и становится дорога. Вот если вы откроете именной указатель к этой книге, которую я составляла и которой я невероятно горжусь, в именном указателе нет ни Пушкина, ни Лермонтова, как нет воздуха, Пикассо, в именном указателе вы не указываете солнце, луну, землю, травку. Это просто то, что с вами всегда. Что Пушкина в именной указатель вставлять? Нелепо. Зато именной указатель открывается двумя именами - Агафья и Аглая. Я всех спрашиваю - это кто? Кто-то вспоминает какую-то героиню у Достоевского. А это просто две знакомых собаки и ничего больше. Там в именном указателе есть собаки, есть кошки среди ближайших друзей. Всех тех, кого обычно суют в именной указатель, там нет.


[...] У меня к семье средневековый подход, я бы сказала, средневековый капиталистический подход. Это не домострой. Просто я заметила во Франции, пришла я на рынок, стоит рыбник, рыбник торгует рыбой. Рядом стоит его жена - рыбница. Рыбница получает деньги. Рыбница получает деньги и режет. То есть общее дело. Ничто так не держит семью, ничто так не держит брак, как общее дело. Вот как только люди начинают общее дело, тут же становится ясно, что какой-то кусочек этого дела он делает лучше, а какой-то кусочек этого же дела она делает лучше. Им становится друг без друга никуда. Вот тут они становятся единая плоть, где он - одна рука, а она другая рука. И представляете себе, как было интересно: я приезжаю на свидание или пишу письмо, в письме излагаю какой-то сюжет, который мог бы быть интересен журналу «Декоративное искусство». А я начала печататься еще до ареста Синявского. Так случилось, что я там стала любимицей.

...я думаю, что Синявский знал Россию до лагеря намного лучше, чем Достоевский знал ее до своих приключений. Мы же с Синявским прожили до его ареста десять лет, и почти все эти годы каждое лето мы отправлялись путешествовать по России, где на лодке, где пешком. Мы обходили и объездили весь русский Север в поисках святой Руси. Поэтому я, когда встречаюсь с патриотами, я с ними говорю, намного лучше зная материал, чем знают этот материал они. Я через все это проходила. Потому что я одно время работала в архитектурной реставрации, поэтому занималась памятниками древнерусской архитектуры не только по любительству, по интересу, но и профессионально. Так что мы обошли всю Архангельскую область в основном пешком или на лодках.

- То есть там никакого откровения в лагере не случилось?
Мария Розанова: В лагере откровения не случилось. Но очень интересно, что в лагере сидела большая кучка интеллигентов, но Синявскому гораздо легче было найти общий язык с простыми людьми, с российскими бродягами, например. Так что это не совсем точно.

Синявский, можно сказать, потомственный, графоман. Все писатели графоманы. Только одни более талантливые графоманы, другие бездарные графоманы. Но вот есть такая болезнь - графомания. Андрей Донатович Синявский был графоман. Папенька его Донат Евгеньевич Синявский был тоже писатель, графоман. Дедушка его Евгений Михайлович Синявский был графоман, основатель газеты в городе Сызрань, которую он основал, там не было в городе Сызрани газеты вообще, и писал ее. Сын Андрея Донатовича Синявского Егор Андреевич - графоман, достаточно известный сегодня французский писатель. Но внучка Андрея Донатовича Синявского тоже написала книжку, и не какую-нибудь. В свои шесть лет она подарила папеньке Егору Андреевичу на день рождения книжку, которая называется «Энциклопедия литературных героев». Написала по-русски книжку, сама иллюстрировала. Потому что, с одной стороны, она внучка, идет целая линия графоманов, а с другой стороны у нее идет целая линия художников. Это династия графоманов, никуда не денешься.

*
из статьи «Серебряный век в Мертвом доме» (2004 год):

«Лагерь — это скопление, сгусток одиночеств и бездомностей, где переписка — какая-то попытка преодоления, а чемодан с письмами — домострой», — пишет Мария Васильевна Розанова в предисловии к трехтомнику Андрея Синявского «127 писем о любви».


— Что удивляет Синявского в лагере: альбомы иконописи, изданные в 1960-х. Он все время пишет вам: «А давно ли — только мы с тобой…».

— Это были мои занятия. Я искусствовед, занималась реставрацией. У меня в трудовой книжке было написано: «и.о. архитектора». Я была связана с культурой Русского Севера, с церковной архитектурой. И именно этими сюжетами стала обольщать Синявского. Первый подарок, который я сделала Синявскому, был город Переславль-Залесский.


Ведь туда тогда никто не ездил. В глухой провинции стоял забытый городок. И вдруг я повезла туда Синявского… Он влюбился в Древнюю Русь... В 1950-х, пока все наши друзья ездили на Юг, мы ездили на Север. А потом это стало модным…


...после процесса Синявского и Даниэля я стала очень скверно относиться к диссидентам. Я увидела, что они творят то же самое под противоположным знаменем. И прежде всего позаимствовали вот это: «Кто не с нами — тот против нас». Дальше меня многому научила эмиграция. Тогда я сочинила формулу: «Эмиграция — это капля крови нации, взятая на анализ».
Ведь советская власть построилась не на пустом месте. И не с луны упали большевики. Это все сидело в великом русском народе. Получили ту власть, какую хотели. И построили то, что хотели. И сейчас строят то же самое.
Ведь именно то, что происходит в стране сейчас, доказывает: революция произошла неслучайно. Это образ мышления! Только если раньше строили коммунистический рай, то сейчас строят воровской.
Именно в эмиграции я когда-то поняла, что тема «оккупированной России», оккупированной большевиками, не стоит ни черта. Именно в эмиграции поняла, что все беды России от нас самих. Что цензуру мы придумали сами…
Я даже больше скажу: ничего не имею против коммунистической партии! Если она — одна из многих. Но страшнее однопартийной системы не может быть ничего. А мы имели одну однопартийную коммунистическую систему. Как и одну однопартийную диссидентскую систему. Сейчас будем иметь еще одну однопартийную систему.


[...] У меня ведь был малый бизнес в 1960-х! В день, когда Синявского арестовали, утром мы стояли в кафетерии «Прага» на Арбатской площади. Ели сардельки с капустой. Оттуда он пошел на лекцию, и по пути его арестовали. Последние слова, которые он от меня услышал, были: «Разменяли последнюю десятку за завтраком. Хорошо бы что-нибудь одолжить до получки…».
А когда Синявский вернулся, я была очень богатой женщиной. Я стала художником-металлистом. Железо, серебро, медь... Ручная работа. Я не воровала, не спекулировала. Я построила систему, которая приносила доход тем, кто в ней работал. У меня были два подмастерья. Один — сотрудник Академии наук, физик. Так вот: у меня его зарплата была примерно в четыре раза больше основной.

*
2004 год; Никита Елисеев о книге «Андрей Синявский. 127 писем о любви»:

«Анна Ахматова как-то удивительно точно, пусть и гротесково разделила этого кентавра: «Андрей Синявский это — само добро; Абрам Терц — само зло!» Сказано резко, несправедливо, но в резкости и несправедливости своя правота. Демаркационная линия проведена чётко. Здесь — Синявский; там — Терц.
Марья Васильевна Розанова, публикуя письма Синявского из лагеря, демонстрирует то нерасчлененное единство, где Синявский и Терц еще не отделились друг от друга.
Впечатление — жуткое. Выясняется, что в мире для Синявского была только литература. Только! И все люди, его окружавшие, были нужны ему как помощники (или помощницы) в его литературной работе (или литературной игре) — как вам это понравится. Если же не помощники и помощницы, то — материал, подручный и подсобный. С каким удовольствием Терц записывает забавные подслушанные им речения, словечки, слова, фразы, тюремные песни, песни чеченские, сектантские. Нельзя сказать, что он невнимателен к жизни, к окружающей его действительности. Но он внимателен к окружающим его людям как этнограф, как фольклорист, как литератор, набирающий материал для будущей книги; для него что люди, что книги, что деревья, что облака — одинаковы.

Если правильно высказывание «Человек — это стиль», то в случае с Абрамом Терцем, или, скажем точнее, в случае Андрея Синявского, выстругивающего из себя Абрама Терца, «человек — это стилизатор». Он был удивительным стилизатором. Он умудрялся боль и страдание, свое и чужое, превращать в материал для стилизации, для литературы. В нём было мужество эстета. Оно не может не вызывать уважения и не может не отталкивать.
Марья Розанова в комментариях приводит слова первой жены Синявского: «Нужно иметь мужество быть обыкновенным человеком». Понятно, что эти слова казались и Синявскому, и Розановой неверными, филистерскими, обывательскими, а между тем в них — очень большая доля истины. «Мужество быть обыкновенным человеком» — не меньше мужества быть эстетом.

Сюжет, который изо всех сил тянет и вытягивает Марья Розанова, мораль книжки выстраивается проще простого: вот два эстета, два художника, два артиста, равно удаленные от кагэбэшной жандармерии и диссидентской революционщины, и вот та самая жандармерия вместе с диссидентской компанией, что оказываются при всей своей взаимовраждебности более всего враждебны двум свободным художникам — Марье Розановой и Андрею Синявскому.
Мне не кажется, что этот сюжет верен. Есть в этом какая-то натяжка, какая-то напряжённость тона; все та же стилизация, что и в письмах Синявского. Марья Розанова не слишком верно назвала свою книжку. Надо было бы назвать «127 писем о любви и тысяча одно примечание о ненависти», ибо книга проникнута, пронизана такой, мягко говоря, неприязнью к диссидентской компании Ларисы Богораз, первой жены Юлия Даниэля, что становится как-то не по себе».

*
М. Розанова, из интервью 2005 года:
— Что нового увидели в Москве?
— Проезжая, увидела вывеску метровыми буквами на высоте, наверное, пятого этажа: «Продается всё». И это правда. Продается, действительно, все, куда ни посмотришь. И иногда приходят кощунственные мысли: так ли уж нам было плохо при той власти, которую мы так отчаянно не любили?
Ощущение тупой тоски и грусти: «Что же дальше?». Мне 75 лет, я знаю, что буду делать дальше. Но вы же все моложе…


В 1973 мы переехали во Францию. Несмотря на то, что уже 32 года во Франции, я по-французски не говорю. Таким образом, во Франции я человек безъязычный. Лично мне о стране больше всего говорит культура, архитектура, улицы, памятники. В первые месяцы моего пребывания во Франции меня охватывала жуткая ностальгия. Синявский хотел уехать, я нет, я была больше привязана к друзьям, чем он. И чтобы как-то себе помочь (мы поселились в пригороде Парижа Фонтенэ-о-Роз), я уезжала на целый день в Париж и пересекала его пешком очень большими быстрыми шагами. Это меня и вылечило от ностальгии.
[...] Москва также превращается и в «мертвый» город. Помню, как раньше по Москве можно было гулять, сколько было людей! Недавно как-то еду в машине по 1-ой Тверской – нет никого! Да и фото сделать невозможно, так как она вся будет в перетяжках. Такого нигде нет.

- Почему же у нас-то все так происходит?
- Есть несколько причин: во-первых, нас губят наши размеры, мы самая большая страна в мире. Этим нужно уметь пользоваться. А принцип русского человека – загадить. Во-вторых, национальное самомнение, в-третьих, Православная Церковь. Считаю, что прекраснее всего Православная Церковь, когда она гонима. Тогда в ней остаются истинно верующие люди.

*
Радио Свобода. «Андрей и Абрам: Путешествие по биографии Синявского» (К 80-летию со дня рождения писателя, 2005):
Иван Толстой: А также мы могли бы сказать: к 40-летию ареста или к 50-летию создания Терца. В 1986-м году израильский журнал «22» напечатал записки Сергея Хмельницкого о дружбе с Синявским. Записки назывались «Из чрева китова». Хмельницкий рассказывал о том, что они оба были завербованы КГБ и обязались доносить на французскую славистку Элен Пельтье-Замойскую. Публикация записок Хмельницкого, насколько известно, очень сильно ударила по репутации Андрея Донатовича. Хотя за два года до публикации Хмельницкого Синявский сам написал об этой истории в романе «Спокойной ночи». Но ведь роман подписан именем Абрама Терца, то есть можно предполагать значительную долю вымысла. А что Вам, Марья Васильевна, известно обо всем этом достоверно?


Мария Розанова: Об этой истории есть показания свидетеля. Причем, заинтересованного свидетеля, а именно Элен Замойской [она на фото вверху - сидит с краю, позади молодого Синявского]. Элен Замойская, после выхода романа, подтвердила это неоднократно и неоднократно рассказывала эту историю на страницах французской печати. Другое дело, что я давно поняла, что человечество, в принципе, не очень умеет читать и не очень любит читать. А гораздо больше любит трепаться за столом и передавать друг другу всякие совершенно невероятные слухи. Слух интересней. В этом смысле, я человечество очень хорошо понимаю. Но, если бы люди подумали о том, как и что происходит, то они бы обратили внимание на одну простую вещь: все вещи Андрея Синявского, посланные за границу, передавала за границу, печатала за границей и доверенным лицом Синявского за границей стала не кто-нибудь, а именно Элен Пельтье-Замойская. Может быть, случилось это только потому, что Андрей Синявский согласился на нее доносить, да, расписался в КГБ, что будет, а потом пошел к ней и все рассказал. И что и как доносить, они уже решали вместе. А если что-то сообщить, то в какой форме. КГБ и нормальный человек - это отношения войны. А война всегда предполагает и военные хитрости, и даже переговоры. Это то, чем война отличается от террора. Поэтому я сегодня очень не люблю слово терроризм. Сегодня идет война. Идет новая религиозная война.

Иван Толстой: Как возник Абрам Терц? Раз вы познакомились в том самом 1955 году, вы не можете этого не знать. Как принималось решение отослать рукопись за границу?


Мария Розанова: Мы познакомились 23 января 1955 года, и первое, что я сделала, это потащила его по моим любимым местам, в поисках святой Руси. Был у нас такой очень большой интерес к древнерусской архитектуре, к российским религиозным проблемам, к старообрядцам. Наша первая поездка на Север. Потом, до ареста, мы с ним на Север ездили практически каждое лето. Потом приблизилось 8 октября, это первый в нашей жизни его день рождения, и я стала думать, что бы ему такое интересное подарить. А дело в том, что у меня есть одна слабость, можно назвать это даже психозом: я обожаю старые газеты. Именно старые, полежавшие 10-20-30-150 лет. И у меня колоссальнейшая коллекция газетная собралась. А в январе 1953 года меня поразило дело врачей-убийц. Если вы помните, первое объявление об этом было в газете «Правда» 13 января 1953 года. И вот я собрала все, что было в газетах и журналах про это, и я решила эту драгоценность, эту коллекцию подарить Синявскому. Когда я приехала к нему в день рождения и преподнесла ему эту папку, в которой лежали газеты, он открыл ее, посмотрел и вдруг задал мне совершенно невероятный вопрос: — Откуда ты знаешь? — Про что? — Откуда ты знаешь, что я про это пишу?
Вот тут он мне открыл, что он про это пишет повесть. Повесть называлась «Суд идет». И дальше он мне начал читать куски оттуда, показывать их, мы стали обсуждать. И совершенно естественно, когда повесть была прикончена, а была она прикончена к лету 1956-го года, он рассказал мне историю своих отношений с Элен Пельтье, историю своих отношений с Сережей Хмельницким. Они были одноклассники. Самое интересное то, что тогда, в Третьяковской галерее, нас познакомил Сережа Хмельницкий, который был моим сослуживцем в реставрационной мастерской. Мы работали с ним в одной бригаде. И тогда я узнала про все. И летом 1956 года первая его повесть была отправлена за границу.

Иван Толстой: А сам псевдоним Абрам Терц в какой момент возник? В момент написания «Суд идет»?

Мария Розанова: Нет, это возникло в тот момент, когда обсуждали, куда это поедет дальше, и что дальше с этим будет. И было ясно, что нужен псевдоним. Кстати сказать, в нашей переписке с Элен тоже были шифровки. Скажем, Терц был зашифрован как Тютчев. А Даниэль был зашифрован как Достоевский. И поэтому когда Элен писала в письме, что вышло новое издание Тютчева, очень интересное, почему-то все сейчас переводят Тютчева, почему-то он в моде, мы понимали, что это Терц. А Терц возник из нашей любви к блатной песне.

Иван Толстой: Как же сам автор различал в себе Синявского и Терца? Вот что говорил Андрей Донатович в беседе с Дмитрием Савицким. Интервью 1995-го года:

Андрей Синявский: Я разделяю эти понятия — писатель и человек. Человек — я, Андрей Синявский. Человек тихий, смирный, никого не трогает, профессор. В общем, ординарная личность. А Терц - это, я бы сказал, моя литературная маска. Не только псевдоним литературный. Маска, которая, конечно, где-то совпадает с моим внутренним Я, но, вместе с тем, это что-то более утрированное, лицо, связанное в значительной мере с особенностями стиля. Вообще, человек и стиль для меня не вполне совпадают. Поэтому Абрама Терца я даже визуально представляю себе по-другому. У меня, например, борода. У Абрама Терца никакой бороды нет. Он моложе меня, выше меня ростом. Это такой худощавый человек, ходит руки в брюки, может быть, у него есть усики, кепка, надвинутая на брови, в кармане нож, и это связано с тем, что я взял это имя из блатной песни «Абрашка Терц карманщик всем известный». Это отвечает потребностям, особенностям моего стиля, языка. Человек, гораздо более смелый, чем я, Синявский. Авантюрный. Для меня это какой-то персонаж, лишь отчасти совпадающий с моей личностью.
Я люблю больше Абрама Терца, чем Андрея Синявского. Это естественно для каждого писателя, наверное. Писатель любит в себе больше писателя, чем человеческую личность. Поэтому главная моя внутренняя ставка это, конечно, Абрам Терц. Это для меня самое главное. А Андрей Синявский - преподаватель, критик - это уже все вторично. А Марья Васильевна сама женщина, склонная к авантюрам, резким жестам, ей, конечно, больше нравится Абрам Терц, чем Андрей Стинявский.

Дмитрий Савицкий: То есть она с ним вам изменяет?
Андрей Синявский: Она даже говорит «Какой ты Абрам Терц? Это я Абрам Терц, а не ты».


Иван Толстой: Марья Васильевна, как жили вы соломенной вдовой?
Мария Розанова: Я жила очень интересно. И желающие могут про это прочесть в письмах Синявского. Потому что при моей склонности к авантюрам, я понимала, что Синявский не может сидеть в лагере без дела, что оторвать его от пера, от бумаги, это значит убить его. И я придумала еще один прекрасный ход, как мне кажется, и очень им горжусь и хвастаюсь, откровенно хвастаюсь. Дело в том, что незадолго до ареста Синявского, я начала печататься в замечательном журнале «Декоративное искусство». У меня там до ареста Синявского вышло несколько статей. У меня собственна фамилия. Я человек внештатный. Анкет никаких не заполняю. Какая-то М. Розанова пишет какие-то статьи про искусство. Так как Синявскому мои статьи нравились, журнал ему нравился, то я поняла, что лучший выход — это приобщить Синявского к моим журнальным делам и писать какие-то вещи вместе. Я хорошо представляла себе, какое удовольствие получит Синявский, держа в руках в лагере, в Потьме, черт знает где, журнал «Декоративное искусство», а там есть статья, в которой есть куски, написанные им. То есть, если раньше была ситуация — живет в Москве, печатается в Париже, то тут сложилась ситуация, что живет в лагерях, а печатается в Москве. От одного этого можно стать абсолютно счастливым.

Иван Толстой: Получилось что-нибудь?
Мария Розанова: Да. Мы целый ряд статей написали вместе. Далеко не все я успела напечатать. А потом, когда мы выехали на Запад, то мы разбирали это имущество и жутко ругались, какая статья должна идти под моим именем, а какая под его. Потому что в каких-то статьях меня больше и, тогда, это статья розановская, а в каких-то статьях Синявского больше. В журнале «Синтаксис» мы опять разделились, и у каждого был свой товар.

Иван Толстой: Ваша любимая книга Синявского или Терца?
Мария Розанова: «Прогулки с Пушкиным».

Иван Толстой: Все та же многострадальная, которую не приняла эмиграция и определенные круги или треугольники в Советском Союзе?
Мария Розанова: Это их проблемы. Я не виновата в том, что человечество читает мало, плохо, ходит стадом, из одной мифологии бросается в другую мифологию. И очень немногие люди умеют читать и думать самостоятельно. Синявского я любила за самостоятельность мышления. Сама тоже баловалась именно этим способом думать.

*
С. Довлатов:
Есть в запасе Маша Синявская с ее приличной типографией. Они здесь были, и я говорил о нашей книжке. Она заинтересовалась, но есть противопоказания. Во-первых, это за океаном. Кроме того, Марья, при всех ее талантах, никогда не отвечает на письма, никогда и ничего вовремя не посылает, а главное — норовит вставить в чужую книгу собственные выпады против Максимова и Солженицына.

*

источник: Егор Гран, французский писатель, сын Синявского
Iegor Gran. Le Truoc-nog. P.O.L., Paris 2003, 157 p., 12 €.
Однажды я предложил антологию современной прозы знакомому писателю. Он полистал ее, посмотрел оглавление и вернул со словами: «Спасибо, я тут никого не знаю». Подавив мелькнувшее в моем сердце осуждение – что ж, только знакомых читать? – я поймал себя на мысли, что личное знакомство с человеком и у меня вызывает больший интерес к его творчеству.
Прежде мне было вполне достаточно газетной заметки о французском писателе Егоре Гране, но когда я узнал, что он – сын Синявского, мое любопытство зашевелилось. Мне вспомнился худенький подросток, которого я встречал в начале 1980-х в доме Синявского и Розановой в Фонтене-о-Роз, недалеко от Парижа, в героическую эпоху освоения типографского ремесла и печатания их «Синтаксиса» и моего (уже без Арвида Крона) «Ковчега».
Тогда Егор – так именовал его отец – чаще молчал, хотя присутствие его было внимательным. Ныне он автор четырех книг, предпоследняя – «O.N.G.!», иронически трактующая тему неправительственных организаций, – получила в 2003 году Большую Премию Черного юмора (большая честь, но никаких денег).

*
М. Розанова, из интервью (2008):


Когда перестройка только началась, нам говорили: что же вы не едете, в России все уже совсем не так. Я отвечала, что боюсь. Чего же теперь бояться, спрашивали меня, раз КГБ нет? Боюсь умереть от раздражения, говорила я тогда. И вот это чувство раздражения не оставляет меня и сейчас. Когда-то во Франции жил зоолог Жорж Кювье, который по косточке мог восстановить целого динозавра. Я это к тому, что мир един. Когда я выхожу на улицу и вижу на дороге чудовищную пробку, то понимаю: вся страна, сверху донизу, устроена не так. Уже 35 лет я живу во Франции, была во множестве стран, в самых знаменитых городах мира — и нигде ни разу не видела ничего подобного. Когда я приезжаю в Москву, то веду обстоятельные беседы с шоферами — у меня плохо с ногами, и обычно я передвигаюсь на такси. А в машине приходится не столько ехать, сколько стоять, так что мы успеваем поговорить о многом. В том числе — почему по пробкам мы первые в мире…

*использованы кадры из док. фильма «Синтаксис» (2011)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...