Monday, February 25, 2013

Синявский Андрей Донатович (Абрам Терц)/ Andrei Sinyavsky /Abram Tertz (1925-1997)

...куда бы мы ни шли, куда бы ни ехали, мы всегда стоим на одном месте по отношению к небу.
(А. Синявский-Терц, «Мысли врасплох»)

...Сужающимися кругами набрела на неординарного автора. Слушала «Радио Свобода» – о Пушкине, к годовщине гибели. В архивных программах – упоминание «скандальных» «Прогулок с Пушкиным» Терца; заинтересовалась, начала искать; напала на «Мысли врасплох». Многое понравилось; точные формулировки; и как актуально.

«Накопление славы: ещё одно стихотворение, ещё одна роль. Списки женщин. Запасы поклонников. Зарубки на прикладе снайпера. Накопление страданий: сколько я пережил, перенёс. Путешествия. Погоня за яркими впечатлениями». Прямо из современных ЖЖ-блогов... соревнование в погоне за впечатлениями и накоплениями.

Глобализация, утрата простоты жизни: «Раньше человек в своём домашнем быту гораздо шире и прочнее, чем в нынешнее время, был связан с универсальной — исторической и космической жизнью. Количество наших знаний и сведений огромно, мы перегружены ими, качественно не меняясь. Всю нашу вселенную можно объехать за несколько дней — сесть на самолёт и объехать, ничего не получив для души и лишь увеличив размеры поступающей информации. Сравним теперь эти мнимые горизонты с былым укладом крестьянина, никогда не выезжавшего далее сенокоса и всю жизнь проходившего в самодельных, патриархальных лаптях. По размерам его кругозор кажется нам узким, но как велик в действительности этот сжатый, вмещаемый в одну деревню объём. Мужик поддерживал непрестанную связь с огромным мирозданием и помирал в глубинах вселенной, рядом с Авраамом. А мы, почитав газетку, одиноко помираем на своём узеньком, никому не нужном диване...»

Продолжила поиски материалов - о Синявском, о его жене (еще один яркий персонаж, см. подборку статей о М. Розановой). По совпадению рядом оказалась дата смерти писателя, 25 февраля.

* * *
Литературовед, писатель, критик.
из статьи Утраченные иллюзии (2006); немного отсюда:

Андрей Донатович Синявский родился 8 октября 1925 года в Москве. Отец был партработником, репрессированным в 1951 году.
При рождении Синявскому по настоянию матери дали имя Донат. Пока мальчик рос, все его звали Десиком. Но лет в семь мальчик взбунтовался. В их дворе появилась собака по имени Дези. Эта кличка чуть не пристала и к Синявскому. Он, начитавшись тогда «Детей капитана Гранта», потребовал от матери, чтобы его переписали на Роберта. Мать с трудом уговорила сына на другое имя – Андрей (так звали её брата, монаха на Афоне).

А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«Моё детство и отрочество, которые падают на 30-е годы, протекали в здоровой советской атмосфере, в нормальной советской семье. Отец мой, правда, не был большевиком, а был в прошлом левым эсером. Порвав с дворянской средой, он ушел в революцию еще в 1909 году. Но к власти большевиков, сколько она его ни преследовала за прежнюю революционную деятельность, он относился в высшей степени лояльно. И соответственно я воспитывался в лучших традициях русской революции или, точнее сказать, в традициях революционного идеализма, о чем, кстати, сейчас нисколько не сожалею. Не сожалею потому, что в детстве перенял от отца представление о том, что нельзя жить узкими, эгоистическими, "буржуазными" интересами, а необходимо иметь какой-то "высший смысл" в жизни. Впоследствии таким "высшим смыслом" для меня стало искусство. Но в 15 лет, накануне войны, я был истовым коммунистом-марксистом, для которого нет ничего прекраснее мировой революции и будущего всемирного, общечеловеческого братства».

Во время войны служил радиомехаником на военном аэродроме. После демобилизации учился на филфаке МГУ.
В 1952 году защитил кандидатскую диссертацию.
Работал в Институте мировой литературы, преподавал в университете, в школе-студии МХАТа.
Литературоведческие и искусствоведческие статьи Синявского печатались в периодической прессе, в том числе в наиболее прогрессивном журнале того времени «Новый мир».


А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«Временем переоценки ценностей и формирования моих индивидуальных взглядов была эпоха второй половины 40-х - начала 50-х годов. Эта эпоха позднего, зрелого и цветущего сталинизма совпала с моей студенческой юностью, когда после войны я начал учиться на филологическом факультете Московского университета. А главным камнем преткновения, который привел к обвалу революционных идеалов, послужили проблемы литературы и искусства, которые с особой остротой встали в этот период. Ведь как раз тогда проводились ужасающие чистки в области советской культуры. На мою беду, в искусстве я любил модернизм и всё, что тогда подвергалось истреблению. Эти чистки я воспринял как гибель культуры и всякой оригинальной мысли в России. Во внутреннем споре между политикой и искусством я выбрал искусство и отверг политику. А вместе с тем стал присматриваться вообще к природе советского государства - в свете произведенных им опустошений в жизни и в культуре. В результате смерть Сталина я уже встретил с восторгом... И потому, начав писать "что-то свое, художественное", заранее понимал, что этому нет и не может быть места в советской литературе. И никогда не пытался и не мечтал это напечатать в своей стране, и рукописи с самого начала пересылал за границу. Это было просто выпадением из существующей литературной системы и литературной среды. Пересылка же произведений на Запад служила наилучшим способом "сохранить текст", а не являлась политической акцией или формой протеста».

В 1955 году Синявский написал первый рассказ «В цирке». Как заметил Николай Климонтович, «в нём, как и в следующем – «Графоманы», всё фирменное от Синявского уже есть: ирония по адресу русского литературоцентризма, обилие намёков, парафразы и скрытые цитаты, гоголевско-достоевско-булгаковский гротеск и тонкий намёк на толстые обстоятельства, что в стране большевиков приличному человеку тонкой умственной и душевной организации жить положительно никак невозможно. Жанр ранних вещей Синявского можно определить как фантасмагорическая публицистика в форме фикшн» («Ex libris НГ», 2005, 13 октября).

А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«Первый период моего писательского диссидентства охватывает примерно десять лет (с 1955-го года и до моего ареста). Тогда я тайными каналами преправлял за границу рукописи и, скрывая свое имя, печатался на Западе под псевдонимом Абрам Терц. Меня разыскивали как преступника, я знал об этом и понимал, что рано или поздно меня схватят, согласно пословице «сколько вору ни воровать, а тюрьмы не миновать». В результате само писательство приобретало характер довольно острого детективного сюжета, хотя детективы я не пишу и не люблю и, как человек, совсем не склонен к авантюрам.
С самого начала литературной работы у меня появилось, независимо от собственной воли, своего рода раздвоение личности, которое и до сих пор продолжается. Это - раздвоение между авторским лицом Абрама Терца и моей человеческой натурой (а также научно-академическим обликом) Андрея Синявского. Как человек, я склонен к спокойной, мирной, кабинетной жизни и вполне ординарен.<...> И я был бы, наверное, до сего дня вполне благополучным сотрудником советской Академии наук и преуспевающим литературным критиком либерального направления, если бы не мой темный писательский двойник по имени Абрам Терц.

Этот персонаж в отличие от Андрея Синявского склонен идти запретными путями и совершать различного рода рискованные шаги, что и навлекло на его и соответственно на мою голову массу неприятностей. Мне представляется, однако, что это "раздвоение личности" не вопрос моей индивидуальной психологии, а скорее проблема художественного стиля, которого придерживается Абрам Терц, - стиля ироничного, утрированного, с фантазиями и гротеском. Писать так, как принято или как велено, мне просто неинтересно. Если бы мне, допустим, предложили описывать обычную жизнь в обычной реалистической манере, я вообще отказался бы от писательства».


В 1956 году Синявский написал, а в 1959 году передал на Запад повесть «Суд идёт», повесть была сначала напечатана под псевдонимом Абрам Терц. Этот псевдоним Синявский взял из блатной одесской песни («Абрашка Терц, карманник всем известный…»).
Маленькая деталь: Синявский очень любил блатные песни. Он одно время преподавал в школе-студии МХАТа и вёл занятия по русской литературе с группой, в которой учился Владимир Высоцкий. Студенты знали, что Синявский интересуется блатными песнями, и однажды (сразу после экзамена) напросились к нему в гости.


Как вспоминала Мария Розанова: «И вот пришла кучка студентов: там был Жора Епифанцев, Высоцкий, Гена Ялович. И они действительно замечательно пели. Настолько замечательно, что я позвала их ещё раз. И как-то мы их очень полюбили, они полюбили нас. Через некоторое время я завела магнитофон специально только ради них. Синявский к технике не подходил. Он даже лампочку вкрутить не мог. Он был безрукий в этом смысле человек. И вдруг в один прекрасный день пришёл Высоцкий и сказал, что он слышал ещё какую-то песню – я не помню сейчас точно, какую, это надо бы посмотреть по магнитофонным записям моим, – и он нам спел первую свою песню. Но стеснялся сказать, что это его. И только через некоторое время он пришёл ещё с несколькими песнями, и тут-то выяснилось, что он начал их писать» («Известия», 2005, 7 октября).

Чекисты пять лет не могли установить, кто скрывался за псевдонимом, на Западе популярность Абрама Терца росла чуть ли не по часам. Филолог Людмила Сергеева вспоминала, как в 1964 году американский писатель Джон Апдайк, приехав в Москву, задал своим советским коллегам на вечере в Центральном Доме литераторов вопрос, знают ли они Абрама Терца. Дальше последовал скандал. «Литературоведы в штатском» грубо Апдайка обрывают, – вспоминала Сергеева, – и с наглой уверенностью сообщают: «У нас была создана компетентная лингвистическая комиссия, которая изучала и анализировала тексты этого пресловутого Абрама Терца. Мы можем со всей определённостью заявить: «Это не русский писатель из России, всё это пишет эмигрант, давно живущий в Польше. Он и язык-то родной забыл или плохо выучил» («Ex libris НГ», 2005, 13 октября).

Но я, по-моему, чересчур увлёкся игрой писателя в прятки. Между тем он в хрущёвскую оттепель далеко не всегда укрывался за псевдонимом и отнюдь не все вещи стремился передать на Запад. Его довольно-таки часто печатали и в Советском Союзе, причём под своей настоящей фамилией. В СССР он выпустил две книги: «Пикассо» и «Поэзия первых лет революции. 1917 – 1920». Первая была подготовлена в соавторстве с Игорем Голомштоком (её издали в 1960 году), а в написании второй участвовал А. Меньшутин (она поступила в библиотеки в 1964 году). Но особенно часто писателю трибуну тогда давал журнал «Новый мир».


Уже в 1985 году Синявский о сути своих расхождений с Твардовским рассказал западной славистке Нелли Биуль-Зедгинидзе. «Вот у меня к вам просьба, – сказал Твардовский. – Мы виноваты перед Пастернаком…». Непонятно было, – замечает Синявский, – кто мы: то ли журнал, то ли советская литература? [Для справки: в 1956 году именно «Новый мир», ведомый К. Симоновым, решительно отклонил рукопись романа Пастернака «Доктор Живаго», а спустя два года уже Твардовский подписал Пастернаку далеко не самое красивое письмо]. «Вот было бы хорошо, чтобы вы написали положительную статью. Только у меня к вам просьба: не превращайте его в классика». А для меня, – говорил или думал про себя Синявский, – Пастернак и есть классик. Твардовский долго меня уговаривал, – продолжил свой рассказ Синявский, – чтобы я писал не только критические, в смысле разгрома, отрицания или насмешки, статьи. Он хотел, чтобы я, как критик «Нового мира», выступил с какими-то позитивными примерами. Ну, в частности, он уговорил меня написать об Ольге Берггольц. Он хотел, чтобы я написал о Маршаке. О Маршаке я писать не хотел, не считая его творчество большим явлением. И тут в споре Твардовский в запальчивости сказал: «Знаете, через 20 лет от вашего Пастернака не останется ни строчки, а от Маршака две детские считалочки войдут в хрестоматию» (цитирую по книге Н. Биуль-Зедгинидзе. Литературная критика журнала «Новый мир» А.Т. Твардовского (1958 – 1970 гг.). М., 1996). Может, поэтому Синявский определял своё положение в «Новом мире» как положение «стороннего человека».


8 сентября 1965 года органы госбезопасности, расшифровав, кто скрывается под фамилией Абрам Терц, писателя арестовали.

Радио Свобода. «Андрей и Абрам: Путешествие по биографии Синявского» (К 80-летию со дня рождения писателя, 2005):
Иван Толстой: Уже упоминавшийся сегодня роман «Спокойной ночи» начинается сценой ареста автора в центре Москвы. Читает Андрей Синявский, запись из архива Радио Свобода 1985 года:

Андрей Синявский: «Это было у Никитских ворот, когда меня взяли. Я опаздывал на лекцию в школу-студию МХАТ и толокся на остановке, выслеживая, не идет ли троллейбус, как вдруг за спиной послышался вопросительный и, будто знакомый, возглас:
— Андрей Донатович? — словно кто-то сомневался, я это или не я, в радостном нетерпении встречи. Обернувшись, с услужливостью, и никого, к удивлению, не видя и не найдя позади, кто бы так внятно и ласково звал меня по имени, я последовал развитию вокруг себя по спирали, на пятке, потерял равновесие и мягким, точным движением был препровожден в распахнутую легковую машину, рванувшуюся, как по команде, едва меня пихнули. Никто и не увидел на улице, что произошло. Два мордатых сатрапа, со зверским выражением, с двух сторон держали меня за руки. Оба были плотные, в возрасте, и черный мужской волос из под рубашек безрукавок стекал ручейками к фалангам пальцев цепких, как наручники, завиваясь у одного непотребной зарослью, козлиным руном вокруг плетеной металлической браслетки с часами. Оттуда, наверное, у меня и засело в сознании это сравнение с наручниками. Машина скользила неслышно, как стрела. Все-таки, я не ждал, что это осуществится с такой баснословной скоростью. Но, переведя дыхание, счел необходимым осведомиться, чтобы те двое, чего доброго, не заподозрили мою безропотную преступность.
«Что происходит? Я, кажется, арестован? На каком основании? — произнес я неуверенно, деланным тоном, без должного негодования в голосе. — Предъявите ордер на арест!»
У меня, в свое время, брали отца, и был небольшой опыт, что в таких ситуациях, по закону, полагается ордер.
«Нужно будет, тогда предъявят», — буркнул справа, должно быть, главный, не глядя.
Держа меня за руки, оба телохранителя были, странным образом, отрешены от меня и, занятые своими расчетами, устремленные вперед, словно прокладывали испепеляющим взором дорогу по Моховой сквозь сутолоки московского полдня. Мыслилось: они ведут неотступную борьбу с невидимым, на пути затаившимся противником. Это было похоже на то, что я написал за десять лет до ареста в повести «Суд идет». Теперь, на заднем сидении, со штатскими по бокам, я мог оценить по достоинству ироничность положения и наслаждаться сколько угодно дьявольской моей проницательностью».

Как потом вспоминала Мария Розанова, «восьмого сентября 1965 года в нашей квартире в Хлебном переулке начался обыск, который длился три дня. У нас было две комнаты – одна в коммунальной квартире, а другая внизу, в подвале, где был устроен кабинет Синявского и хранилась часть библиотеки. Так вот, обыскивающие все бумаги, которые собирались изъять, складывали в мешки, оттаскивали в подвал и опечатывали. Набралось четыре или пять таких мешков. И последнее, что они увидели, – магнитофон и плёнки рядом с ним, несколько катушек, на которых были записаны песни и стихи Высоцкого. Записи были сделаны у нас дома. Они их все сгребли и стали упаковывать» («Московские новости», 2005, № 28).
Приговор был оглашен в феврале 1966 года: семь лет заключения в колонии строгого режима.


Синявский в интервью: «Знакомство с лагерным миром порождало у меня, особенно в первые годы, ощущение глубокого, горького счастья. Это время, наверное, было наиболее тяжёлым в физическом и психологическом смысле. На моём лагерном деле была резолюция: «Использовать только на физических тяжёлых работах», а дома остался восьмимесячный сын, с литературой, казалось, всё кончено… а вместе с тем эстетически – не было поры счастливее. Я встретил в лагере свою «реальность», свою «среду», свою «натуру», о которой мечтает всякий художник. Ведь по своему складу, по манере я – автор, склонный к гротеску, к фантастике, к сказке, ко всякого рода «странностям» в природе вещей» («Московские новости», 1989, 8 января).

В 1983 году, рассказывая Джону Глэду о лагерном опыте, он признался: «Это интересный и разнообразный мир, в который я попал, среда зэков. В лагере я встретил как бы свою реальность, понимаете, фантастическую реальность, которую я раньше придумывал».

Находясь в заключении, Синявский сумел написать четыре книги: «Голос из хора», «Прогулки с Пушкиным», «В тени Гоголя» и «Иван-дурак». На волю они были переданы с помощью писем. Как заключённый, Синявский имел право каждый месяц отправлять домой по два письма. За весь срок писатель отослал жене 128 писем, из которых до адресата дошло 128. Вот в эти-то письма Синявский как бы вшивал фрагменты своих книг.
На свободу Синявский вышел досрочно (по отсидке более двух третей срока в Мордовских лагерях) – 6 июня 1971 года.
10 августа 1973 года ему разрешили вместе с женой Марией Розановой и восьмилетним сыном Егором выехать за границу, во Францию.


В 1975 году Синявский выпустил во Франции книгу «Прогулки с Пушкиным» (эта работа писалась в условиях лагеря; Синявский закончил её в 1968 году). В России же фрагмент из этой книги впервые появился в апреле 1989 году в журнале «Октябрь».

Вадим Перельмутер позже написал: «Синявский – второй русский литератор после Пушкина, который настаивал на том, что литература есть частное дело и для писателей, и для читателей. Он хотел быть сочинителем и только сочинителем, а никаким не властителем дум. И в этом качестве максимально реализовался. Уникален его диалог с Абрамом Терцем, который может позволить себе то, что не позволит филолог и учёный Синявский. Но это не раздвоение личности, а выпускание на волю той части «Я», которая глубоко сидит в каждом из нас. В отечественной литературе это феноменальный случай. Абрам Терц, безусловно, – свифтианская линия литературы. В основе этой эстетики лежит понимание и оправдание несовершенства человека как такового. В этом смысле обращение Синявского к Гоголю абсолютно закономерно. Для меня лично книги Синявского – необыкновенно продуктивное чтение. Оно ветвится собственными мыслями. На полях всё время хочется писать что-то своё. Игровое начало этих книг снимает заведомую унылость мыслительного процесса» («Ex libris НГ», 2005, 13 октября).

В эмиграции написаны «”Опавшие листья” В.В. Розанова» (1982), роман «Спокойной ночи» (1984) и множество критических статей в издаваемом совместно с М.В. Розановой с 1978 г. журнале «Синтаксис».

А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«То, что в самое последнее время происходит с диссидентами, приехавшими на Запад, я бы обозначил понятием "диссидентский нэп". Это понятие я употребляю не как научный термин, а скорее, как образ по аналогии с тем колоритным периодом советской истории, который начался в 20-е годы, после гражданской войны, и продолжался лет пять или семь. <...> Как известно, это сравнительно мирный и благополучный период, позволивший народу вздохнуть относительно свободнее и немного откормиться. Вместе с тем это время разгрома всяческих оппозиций и создания мощной сталинской консолидации, время перерождения революции как бы в собственную противоположность, в консервативное, мещанско-бюрократическое устройство.

Попав на Запад, мы оказались не только в ином обществе, но в ином историческом климате, в ином периоде своего развития. Это мирный и сравнительно благополучный период в нашей собственной истории. Нам приходится выдерживать испытание - благополучием. А также испытание - демократией и свободой, о которых мы так мечтали.

В диссидентском плане нам ничто не угрожает, кроме собственного перерождения. Ведь быть диссидентом на Западе (диссидентом по отношению к советской системе) очень легко. То, что в Советском Союзе нам угрожало тюрьмой, здесь, при известном старании, сулит нам престиж и материальный достаток. Только само понятие «диссидент» здесь как-то обесцвечивается и теряет свой героический, свой романтический, свой нравственный ореол. Мы ничему, в сущности, не противостоим и ничем не рискуем, а как будто машем кулаками в воздухе, думая, что ведем борьбу за права человека. Разумеется, при этом мы искренне желаем помочь и порою действительно помогаем тем, кого преследуют в Советском Союзе, и это надо делать, и надо помнить о тех, кто там находится в тюрьме. Только с нашей-то стороны (и об этом тоже стоит помнить) все это уже никакая не борьба, не жертва и не подвиг, а скорее благотворительность, филантропия.

В эмиграции я начал понимать, что я не только враг Советской власти, но я вообще враг. Враг как таковой. Метафизически, изначально. Не то чтобы я сперва был кому-то другом, а потом стал врагом. Я вообще никому не друг, а только враг...
Почему советский суд и антисоветский, эмигрантский суд совпали (дословно совпали) в обвинениях мне, русскому диссиденту! Всего вероятнее, оба эти суда справедливы и потому похожи один на другой. Кому нужна свобода? Свобода - это опасность. Свобода - это безответственность перед авторитарным коллективом.
Свобода! Писательство - это свобода».


А. Д. Синявский умер в Париже 25 февраля 1997 года.

* * *
Из статьи о книге Татьяны Ратькиной «Никому не задолжав» (Литературная критика и эссеистика А. Д. Синявского):
Что касается литературной маски, то при крайне жестких стилистических нормах официальной советской литературы ее возникновение было неизбежно. Кандидат филологических наук, сотрудник ИМЛИ и «Нового мира» был ограничен рамками нормативной поэтики и потому не мог писать свободно и раскованно. Обретение свободы было возможно лишь под романтической маской изгоя и социального неудачника. Сложные отношения Андрея Синявского и Абрама Терца в лагере и далее в эмиграции также довольно подробно разбираются в этой книге.

* * *
источник: Александр Генис «Правда дурака»:

Андрей Донатович был прямой антитезой Абраму Терцу. Тот — черноусый, молодцеватый, вороватый, с ножом, который, как с удовольствием отмечал его автор, на блатном языке называют «пером». Синявский же — маленький, сутулый, с огромной седой бородой. Он не смеялся, а хихикал, не говорил, а приговаривал. Глаза его смотрели в разные стороны, отчего казалось, что он видит что-то недоступное собеседнику. Вокруг него вечно вился табачный дымок, и на стуле он сидел, как на пеньке. Я такое видел только ребенком в кукольном театре. С годами Синявский все больше походил на персонажа русской мифологии — лешего, домового, банника. Это сходство он в себе культивировал, и нравилось оно ему чрезвычайно. «Ивана-дурака», одну из своих последних книг, он надписал: «с лешачим приветом».
Поразительно, что человек, которого уважали следователи и любили заключенные, мог возбуждать такую вражду. Между тем Синявский — единственный в истории отечественного инакомыслия—умудрился трижды вызвать бурю негодования.

Первой на него обиделась советская власть, решившая, что он ее свергает. На самом деле Синявский был тайным адептом революции, хранившим верность тем ее идеалам, о которых все остальные забыли.
Второй раз Синявского невзлюбила эмиграция, вменявшая ему в вину «низкопоклонство перед Западом». И опять — мимо. Синявский, за исключением, может быть, одного Высоцкого, которого он же и открыл, был самым русским автором нашей словесности.
Третий раз Синявский попал в опалу как русофоб. Характерно, что Пушкина от Абрама Терца защищали люди, которым так и не удалось написать ни одного грамотного предложения.

Остроумно защищаясь, Синявский с достоинством нес свой крест. Бахчанян, с которым Андрей Донатович был на «ты», изобразил эту борьбу в виде поединка фехтовальщика с носорогом.
[...] Главное произведение Андрея Синявского — Абрам Терц. Речь тут надо вести о раздвоении писательской личности, причем одна ипостась не отменяет и не заменяет другую. Оба — и Синявский, и Терц — ведут самостоятельную жизнь, причем так, если тут подходит это слово, удачно, что советский суд, не разобравшись, посадил обоих. Во всяком случае, в лагере был Андрей Синявский, а книги там писал Абрам Терц.

В чем смысл этого странного симбиоза? Терц нужен Синявскому, чтобы избежать прямого слова. Текст, принадлежащий другому автору, становится заведомо чужим и в качестве такового уже может рассматриваться как большая, размером в целую книгу, цитата. Сам же Синявский, освобождаясь от обязанности отвечать за своего двойника, оставляет себе пространство для культурной рефлексии по поводу сочинений, да и личности Терца.

Этим сложным отношениям посвящена исповедальная книга «Спокойной ночи», написанная двумя авторами сразу. Причем, пока один из них роман писал, другой его разрушал. В этом двуедином процессе раскрывается задача эстетики Синявского — взять текст в рамку, жестко отграничив жизнь от искусства. За этой позицией стоит особая модель автора, творца, художника, поэта, исследованию которой подчинено все творчество Синявского. В его словаре художнику сопутствует донельзя сниженный словарный ряд: дурак, вор, лентяй, балагур, шут, юродивый.
Именно этот ряд взбесил многих читателей «Прогулок с Пушкиным». Настаивая на том, что «пустота — содержимое Пушкина», Синявский отказывает классику в главном — в авторстве. Он всячески избегает прямого признания: Пушкин писал стихи. Вместо этого — стихи писались: «Пушкин развязал себе руки, отпустил вожжи, и его понесло».

Синявский меняет напряжение авторской воли на свободный произвол стихов и стихии. Художник всего лишь отдается музам, не мешает им творить через себя. Поэт — медиум на спиритическом сеансе искусства. Все, что требуется от него, — это быть достойным своего двусмысленного положения. В случае с Пушкиным — не вставать с постели. Синявский не устает восторгаться легкомыслием, поверхностностью, небрежностью и ленью своего любимого героя, который мог бы повторить вслед за Сократом: «Праздность — сестра свободы». Только надо помнить, что Синявский пишет о той свободе, источник которой коренится в случае, судьбе, роке, в игре тех таинственных сил, что и совершают чудесное преображение человека в поэта.
Синявский всегда писал не роман, а черновик романа. Он переворачивал обычную пирамиду, возвращая книгу к стадии рукописи, заметок, набросков, вариантов. Неслучайно лучшие его сочинения составлены из дневниковых записей или лагерных писем. В них автор отдавался во власть того особого жанра, который в его творчестве следовало бы назвать просто «книга».

*использованы кадры из док. фильма «Синтаксис» (2011)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...