Monday, February 11, 2013

Александр Генис: К 60-летию /Alexander Genis, radio svoboda

Александр Александрович Генис (род. 11 февраля 1953, Рязань) — писатель, эссеист, литературовед, критик, радиоведущий.

Иван Толстой:
Я познакомился с Александром Генисом больше 20 лет назад - по телефону. Он был в Нью-Йорке, я – в Париже. Я попросил его написать статью для одного журнала, которым занимался в ту пору. Генис выслушал меня и коротко сказал: «Хорошо, я напишу». Мне даже показалось, что слегка отбрил.
Прошло четыре дня, и я получил из Америки большой желтый конверт. Уверенный, что это какие-то соображения и согласования, я уставился на готовую статью страниц на восемь – на заданную тему. Два дня конверт шел через океан, значит Генис сел писать этот текст немедленно. Я редко бывал так посрамлен в профессиональном плане. Сразу – для незнакомого человека – куда-то в Париж – без копейки гонорара. Хочу напомнить, что это самое начало 90-х, и печататься в эмиграции никто не хотел: свои страницы предлагали все российские журналы и издательства.
Этот урок обязательности, динамизма и профессиональности я не забуду никогда. Нужно ли добавлять, что статья была написана блестяще, по-генисовски?

Борис Парамонов: Что больше всего мне понравилось в Генисе с первых же дней нашего знакомства – он, приехав в Америку еще вполне молодым человеком 24-лет, сразу же отказался от американской карьеры, не сделал для этого никаких шагов. А ведь мог бы. Ему самая стать была идти в американской университет или колледж и приобрести там ходовую специальность. Ведь жена его сразу же хорошо устроилась в Америке, и отец очень хорошо стал зарабатывать – совместно они вполне могли бы обеспечить Саше несколько лет перспективной учебы. А человек он всячески способный и умеет научиться всему. Очень был прагматичный вариант – но Генис на это не пошел. Он эмигрировал не для того, чтобы раствориться на американском рынке труда, а для того, чтобы заниматься русской литературой – для того, чтобы писать ее.
Поверьте мне, это было очень необычное решение для советского эмигранта.
[...] Генис не такой. Он писатель, прежде всего и главным образом, пар эксселянс, как говорили наши, понимавшие по-французски, предки. Он приехал в Америку, чтобы писать на свободе, делать то, что ему не дали бы делать свободно на родине. Впрочем, думаю, что при такой стопроцентной литературоцентричности, при такой одержимости литературой, он и там сделался бы литератором, скорее всего, литературным критиком, - но каковы были соответствующие перспективы? Вполне мизерные.
И тут еще одно обстоятельство было, толкнувшее Гениса на эмиграцию: муза дальних странствий. Здесь ему открылись все горизонты. Забавная была деталь в его раннеэмигрантском житье: его жена Ира устроилась на работу в авиакомпанию «ПанАм», в которой служащим давали одну забавную льготу: по выходным дням, коли найдутся места на том или ином рейсе, бесплатно летать за границу, причем вместе с членами семьи. Казалось бы, что увидишь за день, когда к вечеру уже обратно надо? Но Генис ухватился за эту возможность и, сам еще не заработав в Америке ни цента, успел побывать во многих странах.
Это очень важное обстоятельство, которое я хочу зафиксировать во что бы то ни стало: один из бесспорных и высоких талантов Гениса – умение писать путевые очерки. А для этого нужно не только перо – нужен, прежде всего, глаз, умение видеть, способность в чужеземной жизни найти определяющую черту, из которой сделать некую выразительную метафору этого чужеземья.
Генис говорит, что побывал в девяноста, кажется, странах, - и все ему понравились.

[...] я не знаю ни одного примера ошибочности его литературных суждений.
И, опять же, манера письма, стиль. Читать Гениса – редкое наслаждение. Генис – мастер слова. Причем, сказал бы я, поэтического слова. Впрочем, известно, что художественно организованное слово характеризует не только поэзию, но и прозу – хорошую прозу, естественно. Я бы сказал еще так: чтобы получить адекватное представление о Генисе и его стиле, его надо читать постоянно, то есть в пределе заучивать наизусть, что мы и делаем с полюбившимися нам стихами. Генис существует в моменте чтения.
А еще он очень начитан в античной литературе – больше меня точно. И вдруг мы узнаем, что он провел месяц в буддийском монастыре или что он изучал китайскую каллиграфию. И тут открывается еще одна обаятельная его черта: он подросток, любознательный, подающий родителям и учителям надежды подросток. Главное же в том, что подросток подрос, вырос – и оправдал надежды.

*
...в пражской редакции была записана часовая передача «Довлатов в Америке: К пятой годовщине смерти». Ее авторами были Александр Генис и Петр Вайль. С тех пор передача никогда не повторялась. Я хочу познакомить вас с небольшим фрагментом. 25 августа 1995 года. У микрофона Александр Генис:
По мрачной национальной традиции смерть писателя в России становится как бы катализатором для его славы. После смерти писатель стразу становится куда более знаменитым, чем при жизни, и это какая-то наша специфическая российская особенность. Я разговаривал как-то с американским редактором Довлатова в журнале «Нью-Йоркер», и она мне сказала, что на Западе не любят мертвых писателей. Писатель умер, появились другие писатели, это уже ушло, он уже как бы проиграл. Но в России слава начинается именно со смерти.

*
Дмитрий Быков: С моей точки зрения, Генис - один из очень немногих людей, который продолжает откликаться непосредственно как критик на русскую литературу на всем ее протяжении. О классике он пишет, как современник русского 19-го века, полемизируя, останавливаясь на своих согласиях, несогласиях, предельно субъективно. О литературе ХХ века - как будто это живое, частное и домашнее его дело, тем более, что с большинством крупных творцов 70-х, 80-х, 90-х он лично выпивал. С Генисом можно, разумеется, не соглашаться, но он один из очень немногих субъективных и живых читателей русской прозы и, кстати говоря, и поэзии тоже. Это делает литературу для него исключительно живым и актуальным, не академическим, какова она для одних, и не политическим, какова она для других, а именно фактом личной биографии.
«Американа» - это та Америка, добровольным адвокатом которой, если угодно, выступил Генис, потому что про Америку очень много врут и врут, как правило, злонамеренно. А настоящая Америка предстает в писаниях очень немногих авторов, живо ею интересующихся, - и здесь, конечно, Генис на первом месте.
[...] Что касается читательского спроса, то это, по-моему, только крайне бездарные, никем не востребованные и очень одинокие люди выдумали, что настоящая литература должна быть никому не нужна. Вот есть кружок из пяти ценителей, они ценят постановку одной запятой, стилистически совершенной, и готовы ее часами обсуждать. Генис пишет много, он живо откликается на современность, он востребованный автор, потому что он личный собеседник каждого. С ним можно, опять-таки, не соглашаться. Он вводит живую мысль, иногда он форсит, иногда он форсирует голос, и это тоже видно, но во всех случаях он старается не себя спозиционировать, а читателя разбудить. Вот это очень важно, что себе он уже все доказал, теперь он формирует собеседника идеального. И мне кажется, читатель на эту заботу откликается достаточно горячо. Ведь хорошо расходится книга, которая обращена к читателю, а не к себе и узкому кружку своих. В этом случае Генис - абсолютный альтруист в литературе, и нет ничего удивительного, что читатели его за это благодарят.
[...] Что касается непосредственно текстов о 60-х годах, здесь у меня с Генисом, как ни странно, гораздо больше расхождений, потому что у нас с Генисом разное отношение к Советскому Союзу и советскому опыту. Я считаю, что советское во многих отношениях предпочтительнее русского, и было прорывом из него, для Гениса это шаг назад по сравнению с русским.
Но как бы мы по-разному не смотрели на 60-е годы, мне все равно всегда чрезвычайно интересно прочитать, как этих людей воспринимали младшие современники. Ведь младший современник почти всегда завистлив, как-то болезненно и зло приметлив, несколько ревнует, а Генис - это очень доброжелательный читатель, и то, как он воспринимал Аксенова, и то, как он воспринимал Лимонова, которого он на 10 лет младше, и то, как он воспринимает Солженицына, это, по-моему, всегда очень полезный опыт чисто эстетической критики и большого подросткового доброжелательства, которое он в полной мере сохранил.

C конца 80-х годов в нью-йоркском бюро Свободы работает писательница Марина Ефимова:
...я познакомилась с Сашей Генисом – разговорчивым, дружелюбным, рыцарски щедрым (даме платить не разрешалось – даже когда его зарплата была близка к пособию для бедных) и всегда полным любопытства к стране, в которую его занесла жизнь. Он оказался эрудитом, но без высокомерия; человеком со своим (часто парадоксальным) восприятием искусства, но с интересом к чужому мнению. Работать с Сашей – большая удача, отдыхать – большое удовольствие. Уже после недолгого знакомства я поняла его принцип: работать так хорошо и так быстро, чтобы эта работа не мешала жизни: путешествиям, вечеринкам, знакомствам, отношениям, размышлениям и творчеству. Саша – один из самых любознательных людей, которых я встречала.

Кинорежиссер Андрей Загданский (перед тем как поговорить о юбиляре, он прислал мне сделанную им в Италии фотографию Гениса):

Я сделал эту фотографию в Падуе. В тот день мы приехали поездом из Венеции, ранним утренним поездом, с очень робкой надеждой попасть в Капеллу Скровеньи, расписанную Джотто. Вы, конечно, знаете, что умные люди утверждают, что с этого времени началась эпоха Возрождения. И у нас была очень робкая надежда попасть и увидеть Джотто в тот день. И нам повезло, мы купили билеты, но на самую последнюю сессию. Туда пускают группами. Мы купили билеты, по-моему, на 9 часов вечера. И нам оставалось убить ни больше, ни меньше, чем 10 часов. И под руководством писателя Александра Гениса мы отправились на базар. На базаре мы разделили наши усилия, я стоял в очередь в бар, а Саша ходил по базару и покупал небольшие дегустационные порции колбасы и ветчины, чтобы мы побольше смогли попробовать и съесть. И вот снимок сделан в это время.
Мы тогда еще курили, в баре тогда еще курить не запретили. Мы сидели, Саша приносил все время новую колбасу, я покупал все время очередную порцию вина в маленьких итальянских детских стаканчиках, и мы говорили о Джотто, о Гарибальди, об Италии Средневековья, о фильмах Висконти и восхищались салями и пили вино. Мало кто умеет так соединить в одной мысли высокую культуру и съедобный мир, как Саша Генис. И то, и другое – его стихия. И различие между этими двумя мирами существует только для людей с меньшей жаждой жизни и меньшей жаждой познания. Саша не просто ест колбасу и не просто пьет вино, Саша на этом снимке ждет встречи с Джотто. Если угодно, он предвкушает эту встречу, отчего и вино хмельнее, и колбаса вкуснее. Вот отчего я выбрал эту фотографию сегодня.

Иван Толстой: При словосочетании «Генис и эрудиция» я вспоминаю одну из радиопрограмм юбиляра, вернее, одну фразу из нее, еще точнее – начало этой фразы. Генис сказал: «Как известно, Дебюсси никогда не был в Испании». Вот это «как известно» меня восхитило. Известно бывает, что «был», но вот что «не был»… У меня дома это стало присказкой.
Ближе к юбилейной дате я, как и 20 лет тому назад, позвонил в Нью-Йорк и спросил Александра Александровича:
Одна из тем ваших книг и радиопрограмм - социальная философия, философия будущего (футурология Тоффлера и т.п.). И что же, оказался ли 21-й век таким, каким его предсказывали ученые конца 20-го?
А. Генис:
Когда история не развивается, она длится. И если живешь, как это случилось со мной, достаточно долго, то начинает казаться, что остался на второй год, вернее – на третий. Я ведь застал еще хрущевскую оттепель. Когда я был октябренком, Сталина вынесли из мавзолея, когда я был пионером, напечатали Солженицына, потом его выслали из страны, и в комсомольцы я уже не пошел. Вторая оттепель называлась гласностью и началась там же, где первая – в журналах, да и кончилась вместе с ними, когда перестройку забыли, а гласность исчерпали. Оказалось – не совсем. История пошла по третьему кругу, требуя, как обычно, свободы слова, на этот раз – в Сети. И опять для того, чтобы обсуждать Сталина.
[...] Однако, как говорил Музиль, нельзя безнаказанно бранить свое время. Помня об этом, я стараюсь теперь смотреть не столько в будущее, сколько по сторонам. И если там ничего не видно, то лишь потому, что не туда глядим. Мы ищем власть в старых столицах, победу – на поле боя, культуру – такой, какой любим, искусство, где сами наследили. Между тем, прогресс подбирается из-за угла. В начале прошлого века кино было на уровне каруселей, в конце – орудием экзистенциального познания и теологическим экспериментом, сейчас - опять каруселью, правда, в 3D. Это значит, что оправдание нашему веку следует искать на его обочине. Возможно - в Интернете. Но вот я опять взялся за старое - лучше я не буду ничего предсказывать, чтобы не повторять прежних ошибок.
источник

А. Генис в моём цитатнике

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...