Wednesday, February 20, 2013

«Человек, приглядись к человеку, – вот что надобно прежде всего...» Поэт и переводчик Евгений Львович Храмов (Абельман) (1932 - 2001)/ Khramov Eugene, poet and translator

Медленно приходит завтра...
Что сказать тебе, мой сын?
До свидания – неправда,
А «прощай» – не хватит сил.
Евг. Храмов, 1985

Он читал на нескольких языках, но говорил только на старомосковском. Он, без всякого лукавства, не считал себя великим и не позволял себе категорических оценок в отношении других поэтов.

Поэт и переводчик Храмов (Абельман) Евгений Львович родился в Москве в 1932 году.

...Он был внуком крупного инженера-путейца, статского советника Самуила Абельмана. В Баку его семья занимала огромный дом с тенистым садом и слугами. Здесь же, в Баку, дед стал управляющим большого нефтяного промысла. Однако гораздо больше, чем нефти, его сердце принадлежало младшему сыну Левушке, родившемуся в 1904 году, а тот топал ногами и, несмотря на свой догимназический возраст, властно требовал, чтобы семья переехала в Москву, – эта блажь почему-то втемяшилась в его капризную голову. И что бы вы думали – гроза для стольких подчиненных, старик уступил сыну, правда, последовать за своим любимцем не смог – неожиданно умер.
Старший, Николай Самуилович Абельман, родившийся в 1887-м, за семнадцать лет до младшего брата, тоже стал инженером, но занялся политикой, примкнул к большевикам и погиб при подавлении мятежа левых эсеров у Покровской заставы, которая вскоре была названа Абельмановской, и новое название чудодейственно сохранилось до наших дней.

Младший, Лев Самуилович, поступил на химический факультет университета. Помогло ему канонизированное революцией имя старшего брата. Отца же в анкетах он скромно называл инженером, что частично было правдой. Сыну миллионера и статского советника в пролетарской Москве ничего бы не светило. В университете Лев Самуилович Абельман влюбился в талантливую студентку-химичку Антонину Петровну Мастерову. Из доходного дома молодоженов выжили постепенным уплотнением. Перебивались как могли.
Когда в 1932 году у них родился сын Женя Абельман, на подмогу пришли Тонины родители, в свое время перебравшиеся в Москву из села Хотькова Калужской губернии. Тесть служил швейцаром в Коммерческом училище. А когда место училища занял рабфак, и швейцаров оттуда убрали как буржуазную отрыжку, он, по моим предположениям, сумел перейти в ресторан и стал главным кормильцем семьи. Умные люди в то время старались работать поближе к съестному. Впоследствии родители Жени разошлись, он остался с матерью. Затем она снова вышла замуж, еще в 1960-х как талантливый ученый получила Ленинскую премию за участие в подготовке первых космических полетов, дожила до девяноста с лишним лет.
С отцом Женя виделся нечасто, но регулярно, уговаривал его написать историю семьи, упрашивал чуть не слезно: «Люди, которым выпало прожить в России самый страшный для нее ХХ век, должны вспоминать». К сожалению, Лев Самуилович в отличие от сына писателем так и не стал, а сам Женя за сагу о семье Абельманов приняться не успел.

Каким же образом студент юридического факультета МГУ Женя Абельман превратился в поэта Евгения Храмова? Забавная история. Когда он попросил руки у своей будущей (первой) жены Даяны, родители поставили условие: изменить её неблагозвучную фамилию Хромая, но так, чтобы новая фамилия напоминала старую. Это было непросто, но нашлись люди, которые вошли в положение, помогли. Теперь осталось только принять фамилию жены. И он стал первым в роду Храмовым. Но теплые родственные чувства, конечно, сохранил.

Он был поэтом негромким, но умным, ясным, с прекрасным русским языком.
Даже в литературной среде Евгений Храмов выделялся своей эрудицией и поистине энциклопедическими знаниями.

В 1957 году Евгений окончил юридический факультет МГУ, некоторое время работал криминалистом, но в душе жила любовь к поэзии и к шахматам (он был единственным поэтом, имевшим звание кандидат в мастера спорта по шахматам).

В 1963 году в издательстве «Советский писатель» вышла его первая книга «Проспекты и просёлки». За ней последовали сборники «Ощущение цвета» (1963), «Любимые люди» (1968), «Осеннее равноденствие» (1973), «Городская жизнь» (1983), «Стихотворения. 1956–1986» (1987) и другие.
Началась жизнь профессионального поэта и литератора: работа в журналах, литературной редакции Всесоюзного радио, издательстве «Советский писатель»; последнее место работы — заведующий отделом поэзии журнала «Новый мир».
Редактировал первые книги Евгения Рейна и Александра Аронова.
Вел цикл телевизионных передач о русском дворянстве — Демидовы, Румянцевы, Строгановы, руководил поэтическим семинаром.

И всё это время появлялись публикации Евгения Храмова в периодике, стихотворные сборники, превосходные переводы Р. Киплинга, Р. М. Рильке [именно перевод стихотворения «Одиночество», которое чуть не с 16-ти лет знаю наизусть, и заставил меня заняться поиском информации о переводчике! Также спасибо за вопрос моему собеседнику по эл. переписке Александру Хотимскому - Е.К.], К. И. Галчинского, талантливых советских поэтов из республик: А. Агабаева, А. Адарова, А. Сийга…

...Как-то отдыхая в Коктебеле, в библиотеке Максимилиана Волошина Евгений Львович нашел французское издание мемуаров Казановы. Его увлекла бурная, полная приключений жизнь этого знаменитого авантюриста XVIII века, вместившая в себя и бесчисленные любовные похождения, и побег из венецианской тюрьмы Пьомби, и встречи с Вольтером и Екатериной II…
В 1991 году в издательстве «Олимп» вышли мемуары Казановы в переводе и с комментариями Е. Храмова.
С начала 1990-х годов Евгений Храмов активно работал над переводами зарубежной прозы — главным образом, с французского и английского.
В его переводе были опубликованы на русском языке такие писатели, как Эммануэль Арсан («Эммануэль»), Генри Миллер («Сексус», «Аэрокондиционированный кошмар»), Анаис Нин («Дневники», «Дельта Венеры»), маркиз де Сад («Жюстина, или Несчастья добродетели», «120 дней Содома»).
Один из последних проектов Евгения Храмова — издание «Черной книги коммунизма».
Скончался известный переводчик Евгений Львович Храмов в воскресенье (4 ноября 2001 года) на 70-м году жизни.

* * *
В издательстве «Советский писатель» вели семинар Эдуард Балашов и Евгений Храмов. Вспоминает участница семинара, Анна Саед-Шах (ноябрь 2001 года, после смерти Е.Л. Храмова):

«Внешне он был похож на уже немолодого светского льва.
Его педагогический принцип был предельно прост: «Если хотя бы половина из вас через пару лет перестанет писать стихи, буду считать свою жизнь прожитой не напрасно». Перестали многие. Немногие, разозлившись, стали писать лучше.

Он не учил нас писать, зато учил пробовать на вкус каждое слово, настаивая на том, что именно оно и есть единица измерения поэтической ткани. Наш мэтр, наш учитель, наш Евгений Льво ни разу не посмел высмеять даже самый ничтожный опус. Он просто спрашивал: «А вы случайно не читали, как об этом написал, к примеру, Давид Самойлов, Ярослав Смеляков, Борис Слуцкий, Александр Межиров?» — И читал наизусть прекрасных поэтов, о которых мы так мало знали.

Конечно, поэзия – дело тайное и даже сугубо интимное. Но в начале—середине 1980-х, когда шло повальное увлечение метаметафористами, верлибристами, маньеристами и всяческими другими постмодернистами, читать стихи, написанные в традиционной манере, казалось столь же неприлично, как нынче — войти в дорогой клуб без галстука. И мы, молодые поэты, не желая ударить в грязь лицом, старались эти модные галстуки на себя нацепить. Беря напрокат то у Олейникова или Глазкова, а то у Холина или Сапгира. Именно Евгений Львович Храмов своей неподдельной любовью к поэтическому слову вернул нам, его ученикам, уверенность в правоте русского традиционного стиха, показал гибкость его форм и всю бездну нашей собственной ограниченности и необразованности.
Он водил нас по старым московским улочкам, и казалось, что он знал всех некогда знаменитых обитателей каждого дома.
Семинар закрылся, мы стали взрослыми. Но полтора десятка лет «семинаристы» Евгения Львовича продолжали встречаться и читать ему свои стихи.
Теперь будем читать только друг другу.

Евгений Храмов никогда никого не судил (может быть, потому что по образованию был юристом и даже некоторое время работал следователем). У него был редкий на сегодняшний день дар – думать о других людях — и не менее редкий — дар очарования. Женщин он очаровывал эрудицией и изысканными манерами, а друзей и знакомых — своим «небезразличием», что куда дороже просто доброты.

(на фото, источник: в феврале 1965 года в Саратов приехала группа поэтов от журнала «Юность», слева направо: Владимир Гнеушев, Евгений Храмов, Алексей Заурих, Булат Окуджава и возглавлявший группу критик Станислав Лесневский).

Один небезызвестный писатель рассказывал, как однажды в ЦДЛ после сильного подпития в кругу друзей вдруг отключился. Утром открыл глаза под незнакомой люстрой, свесил ноги с чужого дивана и ничего вокруг себя не узнал. О ужас! Вдруг увидел на столике записку:
«Ты у Храмова. В голове рюмка водки и бутерброд….»

…Он уже несколько лет страдал лейкозом, но в это никто всерьез не мог поверить. И действительно, разве может быть смертельно болен человек, который совсем недавно блестяще провел свой творческий вечер, человек, который еще накануне доказывал приятелю, как должен был правильно сыграть «Локомотив», чтобы победить. За неделю до смерти он сказал мне, что собирается в Переделкинский Дом творчества, а за день – впервые не взял телефонную трубку из рук жены: «Люсенька, скажи, что я позже перезвоню».
Он не перезвонил. Перезвонила уже она.

Он утверждал, что не интересуется политикой. Однако пару лет назад, сказав жене, что пошел за «Беломором», прямо в домашней одежде завернул за угол дома, на Покровку, и пропал на несколько часов. Там, на Покровке, проходила демонстрация в защиту гласности в Белоруссии. Евгений Львович дошел с «протестующими» до Белорусского вокзала, где и «загремел» в кутузку. Он говорил нам, что это случайность и что партийные игры его нисколько не занимают.
А его младший сын Коля Храмов, лидер транснациональной радикальной партии, во время похорон отца сидел в лаосской тюрьме в ожидании суда.

Внешне Евгений Львович производил впечатление человека скрупулезного, уравновешенного и даже педантичного. Дома он не мог без помощи жены (Людмилы Эрнестовны Кренкель, дочери знаменитого полярника) найти ни одной нужной бумажки.
В его огромной библиотеке собраны книги всех поэтов ХХ века, кроме своих собственных.
Даже сегодня Людмила Эрнестовна гадает, куда он мог запихать свои поэтические переводы, прозу, стихи, незаконченный перевод романа.

…В зал № 2 Боткинского морга было невозможно протиснуться. Так много народу пришло попрощаться с Евгением Львовичем Храмовым, последним барином русской словесности ХХ века.
Мы думали, что мы его просто ценим как одного из последних интеллигентов в русской культуре. Мы думали, что мы его просто уважаем как редактора и педагога. Мы думали, что мы просто восхищаемся им как собеседником. Но оказалось, что мы его просто очень любили».

* * *
Из статьи Евгения Сидорова о книге «Куда вы уходите, люди» (2007 год):

Евгений Львович Храмов (1932-2001), поэт по судьбе и призванию, был одним из самых светлых людей, повстречавшихся мне в жизни.

Он излучал культуру и доброжелательность. В нем каким-то непостижимым образом воскрес дух XIX века, первой его половины. Он был повесой, но больше всего на свете любил хорошие стихи и вообще литературу. Москвич с Кривоарбатского переулка, он ощущал себя арбатским дворянином (в стиле Булата Окуджавы, с которым приятельствовал) и являлся отменным знатоком отечественной истории. Я не говорю уже о шахматах: кандидат в мастера (среди профессиональных литераторов это редкость), Храмов играл на первой доске у нас на юридическом факультете МГУ и, конечно же, в последующих писательских турнирных ристалищах.

И еще один талант, ему присущий, – талант дружбы. С какой неподдельно сердечной интонацией он говорил и писал о своих товарищах по поэтическому цеху: Олеге Дмитриеве, Владимире Кострове, Дмитрии Сухареве! На вечере его памяти ЦДЛ ломился от публики разных возрастов – друзья, воспитанники из его литературной студии, почитатели поэтического таланта. Читали стихи Храмова.

В письме Храмову от 27 июня 1988 года Давид Самойлов пишет:
«…медитации в поэзии надоели, и надо писать сюжетные стихи. Эта стихотворная проза «случаев из жизни» мне всегда интересна, ибо жизненных фактов намного больше, чем поэтических мыслей. Поэт даже в интимной и философической лирике должен быть «погружен в среду». Мне это по душе. Ты пишешь стихотворный роман своей жизни, и читать его мне интересно».

Но мне выдано это время,
этих дней черно-белых вязь,
чтоб делил я его со всеми,
не печалясь и не хвалясь,
чтоб сказал на листе бумажном
обо всем, что было со мной,
а в скольких там томах – неважно.
Может, даже строкой одной.

Храмов, конечно, знал себе цену; его скромность шла от воспитания, не была показной или расчетливой. Лучшие его стихотворения звучат в памяти долгие годы.

Особая статья – переводы, о которых Храмов в свое золотое время сказал с грустным предчувствием: «…иль хмуро уйдешь в переводы, как старая лошадь в обоз». Однако переводческая работа поэта стала творческим и весьма интересным сюжетом его жизни. Он переводил и стихи, и прозу: К.И. Галчинского, Р.М. Рильке, Генри Миллера.

Никогда в жизни я не слышал, чтобы Храмов сказал дурное слово о каком-нибудь человеке. Он был деятельно отзывчив: когда я и моя будущая жена временно оказались без жилья, Женя с Люсей тут же предложили нам поселиться в их квартире на Якиманке. Жест поэтический и человеческий.

Его закатные стихи, когда болезнь уже выносила свой приговор, полны печалью прощания, но нигде он не теряет мужества перед лицом неизбежного: «Так что оставлю я, когда меня не будет?»; «Осенняя песенка» – эти стихотворения одни из лучших в книге.

Доброе вчувствование в человека естественно усиливается у друзей после его ухода. Тут возможны простительные преувеличения, но, что странно, в случае Храмова они бессильны. Поэт словно бы смотрит на нас с иронией и поощряет: «Давайте, давайте, ребята, ведь при жизни я бы такого никогда вам не позволил, да и вы были не слишком любезны и внимательны ко мне».
И тогда ты понимаешь, что и здесь вкус ему не изменил.

* * *
Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»:

Евгений Храмов жил негромко, да и умер негромко. Но даже большой город может опустеть из-за отсутствия всего лишь одного человека, если он для кого-то был частью этого города. А лицо Храмова было лицом Москвы для многих. Обожая Москву, он радостно захлебывался, делясь ее тайнами.

Услышав, что бывший доходный дом в Кривоарбатском переулке разрушают и перестраивают, он поспешил туда попрощаться с первым московским семейным гнездом и грустно написал в письме отцу (письмо без даты):
«…я пришел в Кривоарбатский и увидел, что наш дом как будто раскушен какой-то огромной челюстью, челюстью тупого равнодушного зверя <…> всё это будет Кремлевская поликлиника (очевидно, ее пациенты стремительно размножаются)».

После юрфака Женя немного поработал следователем, но это было ему не по душе.
Он профессионально занялся стихами и стал прекрасным руководителем литературного объединения. Несколько нескладный, долговязый, но заодно элегантный и грациозный, обычно с книжкой, или шахматной доской под мышкой, или с портфелем, чуть не лопающимся от рукописей молодых своих питомцев, он сделался привычной частью московского пейзажа.
Он был неутомимый пешеход, кропотливый собиратель городских историй, людей, зданий, книг – в его библиотеке набралось пять тысяч томов. Его можно было встретить в бане, в троллейбусе, в консерватории, на футболе и даже в какой-нибудь непрезентабельной забегаловке, отродясь не видавшей такого вальяжного клиента, да еще в белоснежной рубашке с запонками и в галстуке – не с оксфордским, но все-таки незасаленным узлом. Однако главным местом, где его можно было встретить, была улица.

По Москве он мог бродить и без определенной цели, но, наткнувшись на вас, именно вас превращал в свою цель, начиная тут же на ходу обчитывать собственными и не только собственными стихами.
Так однажды он схватил меня за руку и завел на обвитую зеленью террасу кафешки где-то в тех староарбатских лабиринтах, от которых остались, увы, лишь рожки да ножки, и прочел только что написанное:

«Что мне играть со временем в догонялки и жмурки,
Но трудно с собою справиться – кричу я, да отклик глух:
«Куда вы уходите, люди?! Ведь тополя в переулке
Всё еще осыпают вашего детства пух…»

Кстати, при всех недостатках того времени сейчас даже странно: пух был, а аллергии не было. Таких слов, как «депрессия», «стресс», мы и знать не знали.

[...]
«А Кюхельбекер слепнул за Уралом.
Вот-вот господь, боялись, приберет.
Но стих его всё жил, не умирал он, –
так голова казненного живет.
Рожденные в отчаянье и муке,
из каторжных сибирских мерзлых ям
его стихи протягивали руки
вослед ушедшим навсегда друзьям».
По-моему, он сам себя отождествлял с Кюхлей. Тоже был беззащитным, и это было главным, что его защищало.

Еще в середине 50-х годов Храмов продемонстрировал отказ от псевдопатриотической риторики в стихотворении «Родина»:
«И мне казалось, что похожа Родина
на тетю Дашу из квартиры пять».

(на фото, источник: Директор библиотеки Мария Трефилова, ижевский прозаик Павел Куляшов, москвичи – поэт и переводчик Евгений Храмов, писатель-сатирик Аркадий Арканов, поэт Булат Окуджава.
На встрече с читателями в Республиканской универсальной научной библиотеке имени В. И. Ленина. Ижевск, 1978 год).

Женя охотно читал стихи и в редакции «Нового мира», где заведовал отделом поэзии, и по телефону, и особенно на ходу.
В антологию «Строфы века» я включил стихотворение Храмова «Камер-фрейлина Загряжская» в полной уверенности, что он рассказал о судьбе реальной женщины, и только недавно его вдова Людмила Кренкель, бережно хранящая память о муже, открыла мне, что это собирательный образ.
При всей его неотделимости от Москвы он любил и русскую глубинку, куда частенько ездил выступать, и написал, как я догадываюсь, со слов Сергея Залыгина неожиданное, казалось бы, для Жени, завзятого горожанина, стихотворение о раскулаченных, где всё как будто подсмотрено его собственным сердцем.
Он блестяще переводил с французского и польского без подстрочника. Особенно здорово у него получились переводы из Константы Ильдефонса Галчинского. Любовь к Москве была только началом любви к человечеству.

Евгений Храмов, избранные (мною) стихотворения

* * *
...И вниз головою бросается трещина
к подвалам, хвостом зацепив за чердак.
И рушится дом,
и какая-то женщина
стоит, уперев в подбородок кулак.
Согрета дыханьем пяти поколений,
в следах от обоев, побоев и слёз,
стена опускается на колени –
ей приговор город родной произнёс.
Дом кончен:
разрушен,
растащен,
развален,
и вчуже мне жалко его, но зато
из кухонь и ванных, передних и спален,
из пахнущих нафталином пальто,
из узкой отдушины, душной каморки
встаёт, отряхая обрывки цепей,
тот воздух,
что заспанным был и прогорклым,
а должен быть братом морей и степей.
Он соединяется с твердью небесной.
Он влажным дыханьем апреля намок.

Не сразу воздвигнут каркас здесь железный.
Не сразу упрячут его под замок.
1973

* * *
Дорога хитрою была:
она свернула вправо,
потом в овраг нас завела
и, наконец, пропала.

Она ушла под корни трав,
исчезла так неслышно,
как исчезает, всё поняв,
в пути попутчик лишний.

Не злые горькие слова,
не ужас расставанья,
овраг, дорога и трава –
вот что воспоминанья.

И я их ночью отберу
от тех, ненастоящих,
и тихо-тихо поутру
запру в секретный ящик.
1973

* * *
Не скажу, чтобы с ним мы дружили, –
Были, как говорят, хороши,
Друг у друга в окрестностях жили
И порой в разговорах делили
Малый краешек нашей души.

А теперь он в стране заоконной,
Зазеркальной...
Ну, словом, в иной.
Застрелился мой давний знакомый,
и неважно, что было виной.

«Заоконной» – сказал я и глянул
За окно,
И почудилось мне,
Будто кто-то неслышно отпрянул
И растаял в ночной глубине.

Это было так ясно и зримо,
Что раскинул я створки окна
И испуганно выдохнул: «Дима...»
И в ответ зашумела сосна.
1980

* * *
В. Варжапетяну

Я поле жизни перешёл.
И отдохнуть присел.
Там тихо одуванчик цвёл
И жаворонок пел.

И было мне так хорошо,
Что я забыл почти,
Что поле жизни перешёл
И дальше нет пути.
1981

* * *
Так, шаркая подошвами,
Идут они, идут
Из будущего в прошлое –
Бессчётный ряд минут.
И нет мгновенья, длящего
Приход свой и уход,
А время настоящее –
Всего лишь переход
Из будущего в прошлое,
Из прошлого туда,
Где шлёпает подошвами
Летейская вода.
1981

* * *
Песенка о светопреставлении

Из Чеслава Милоша

В день светопреставления
Все было как всегда:
Дельфины в море прыгали,
Спешили поезда,
И солнце встало поутру,
А вечером — звезда.

Зерно клевали голуби,
Гудел тяжелый жук,
Спал под забором пьяница,
Косцы косили луг,
И сплетничали барышни
Про всех своих подруг.

А так как молний не было
И гром не грохотал,
То никому не верилось,
Что этот час настал.
Пока трубе архангела
Не сказано трубить,
То светопреставления
Никак не может быть.

Лишь старикашка седенький
(Наверное, пророк)
Понять происходящее
Любому бы помог.
Стоял он, приговаривал —
Да слушать было лень, —
Что так он и приходит,
Последний самый день.
Всё славно, всё по-прежнему,
А он последний,
День.

другие использованные источники (помимо ссылок в тексте): 1, 2, 3, 4
см. также:
Несколько переводов из Рильке - на Книжной полке

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...