Thursday, February 28, 2013

дубайские заметки, февраль/ Dubai everyday notes; Feb. 2013

2 февраля (сб)
С утра дождь. Но на улице ужасная духота, безвоздушье. Неожиданная и удивительная гадость. Вместо воздуха – суповая жижа.
Даже отовсюду зримый штырь Бурж Халифы - не виден; застрял во влажной гуще туч...


В парке «гражданских» посетителей нет, парковка пуста – правда, к одному из входов подвезли много школьных автобусов – девочки (здесь школы по половому признаку, раздельные), одетые обычно и полу-бэтмены (замотанные головы, низ «гражданский»).


5 февраля (вт)
Сегодня видела фото пропавшего кота – пепельно-серый, пушистый, очень похож на того, что висел перепуганный на дереве после новогоднего фейерверка. «Мы не видели котика со среды 30 января».

upd 24 февраля
Расстроило очередное вывешенное в парадном объявление о пропаже кота – красочное, с цветной фотографией... Впечатление, будто такие объявления штампуют – один за другим пропадают коты и кошки, которых владельцы оставляют свободно гулять по микрорайону.

15 февраля (пт)
Гуляли у бурж-халифиных лагун перед ужином.
Молодая русскоязычная пара фотографируются; она пятится, нацелив на него объектив, серьезно советует: «Ты хоть рот закрой».
*
Зимняя одежда стала не нужна; совсем я отвыкла. Поняла это, когда в один из сравнительно холодных вечеров выходили гулять – и пришлось надеть свитер под горло. Так неуклюже-скованно стало! Чуть не задохнулась. Отвыкла – не была в зиме четыре года...


* * *
Зимний фотоальбом закончен

Wednesday, February 27, 2013

Наливай! Культура праздничного застолья в Западном мире/ Svoboda.org on alcoholic traditions

отрывки; послушать

Мифы и репутации/ Эфир 8 января 2012 года

Наливай! Культура праздничного застолья в Западном мире. Как и что пьют итальянцы, американцы, французы, голландцы и англичане. Наши корреспонденты со всего света рассказывают об алкогольных традициях и развлечениях. Ведет программу Иван Толстой.

Италия:
Вино продается наряду с хлебом и с макаронами в лавках товаров первой необходимости; «Алиментаре». Здесь вино - не выпивка, а запивка, помогающая пищеварению.

Из Парижа – Дм. Савицкий:
Доктор Жан Фрасуа Блок Лене на мой вопрос «Когда нужно завязывать пить?» отвечает просто: «Ну, вот если вы начнете пить по утрам...»

На первом месте, как и все последние 10-летия, Бретань: моряки и рыбаки, да их жены с консервных заводов потребляют от литра до трех недорогого красного вина в день.

Народы до сих пор делятся на винные (католики) и пивные (протестанты), со всеми вытекающими последствиями – от действия почек до прекращения действия печени. Кстати, Франция по своему умению лечить цирроз (национальное заболевание) стоит на первом месте в мире.

Мой друг отсидел год за повторное (арестован трижды) вождение Порше в состоянии отключки. Я помню, как он однажды вез меня домой в Париж из своего загородного поместья. В какой-то момент я взглянул на него и увидел, что глаза его закрыты. Не поднимая век, он сказал: «Не дрейфь, машина дорогу знает». Что правда – то правда. Арестовали его, однако, не за ДТП, а при рутинном контроле.

Напивается француз и когда сильно мешает аперитив с двумя винами, и «на посошок» с дижестивом – коньяком, арманьяком... Перегруженная печень здесь сдается. Пить лучше от крепких напитков к менее крепким, а не против движения.

Голландцы: больше всех остальных европейцев любят смешивать напитки.

Пару месяцев назад в Амстердаме открылся музей водки – скорее, это отличного дизайна бар с ненавязчивыми экскурсоводами. Некто Юрий Бондарев «решил познакомить людей с историей водки».

Америка:
В 2008 году одно из ведущих христианских движений Америки присудило первую в своей истории премию. Она называется «Жернова» и отмечает самую аморальную организацию в стране. Кого же отметили такими почестями? Может, сайентологов? Или организацию всемирного освобождения детей и педофилов? Нет, победителем стала «Аметистовая инициатива», чья цель – добиться права употребления алкоголя с 18 лет.

Британия:
Ходят в паб 3-4 раза в неделю; в «тяжелый период» и каждый день.
Мы, люди среднего возраста, обычно пьем джин с тоником или виски, по 2-3 порции за вечер. Молодежь, как правило, потребляет эль или лагер, континентальное светлое пиво.
Пабный этикет это отдельная история. Очереди нет – есть очередность, известная только бармену и заказывающим. Чтобы привлечь внимание бармена допустима улыбка, легкий кивок, а самое главное поймать взгляд хозяина (так называют бармена).


Рэнди: Я не хлещу пиво! Я дегустирую безглютеновый немецкий «лагер» вместе с французским вином. Это называется «шморгешвайн». Это культурная традиция! (Сауспарк, 18-й сезон)

* * *
Забавно: вслед за "Наливай!" наткнулась в фейсбук-рассылке на текст:

«Огромные беды, с которыми сталкиваются многие люди, употребляющие алкоголь, вызваны неудовлетворенным умом, полным привязанности. Именно привязанность не позволяет уму сдерживать свои желания. Не вдаваясь в подробности на предмет того, чем опасен алкоголь для человеческого ума, отметим только, что весь мусор, зарытый в его глубинах, ‒ потаенные чувства, желание винить других в своих неудачах, ‒ все это, стоит нам выпить, всплывает на поверхность. Такое ощущение, словно кто-то запустил кинопленку…

Алкоголь влечет за собой и много других несчастий. Пьяный приходит в ярость на пустом месте ‒ там, где обычные люди не видят никаких оснований для гнева. Не способный сдержать свой ум, он безо всякой причины может рассвирепеть и затеять драку. Одурманенный ум не знает ни страха, ни стыда. Не контролируя ум, пьяный ‒ если есть под рукой оружие, ‒ подвергает опасности жизнь окружающих: свою семью, детей и других людей, порой не щадя даже собственной жизни. Примеров тому не счесть.

Алкоголик разбазаривает имущество своей семьи, которое они с женой создавали с огромным трудом, то, ради чего работали день и ночь. Он не способен усердно трудиться и его увольняют с работы. Потеря работы обрачивается семейными неурядицами, ведь из-за отсутствия денег пьяница не может обеспечить необходимым семью и детей. Родители и жена живут в постоянном страхе, им тяжело заботиться о нем. Все эти страдания порождены неудовлетворенным умом, привязанностью. Это так очевидно».

Monday, February 25, 2013

Синявский Андрей Донатович (Абрам Терц)/ Andrei Sinyavsky /Abram Tertz (1925-1997)

...куда бы мы ни шли, куда бы ни ехали, мы всегда стоим на одном месте по отношению к небу.
(А. Синявский-Терц, «Мысли врасплох»)

...Сужающимися кругами набрела на неординарного автора. Слушала «Радио Свобода» – о Пушкине, к годовщине гибели. В архивных программах – упоминание «скандальных» «Прогулок с Пушкиным» Терца; заинтересовалась, начала искать; напала на «Мысли врасплох». Многое понравилось; точные формулировки; и как актуально.

«Накопление славы: ещё одно стихотворение, ещё одна роль. Списки женщин. Запасы поклонников. Зарубки на прикладе снайпера. Накопление страданий: сколько я пережил, перенёс. Путешествия. Погоня за яркими впечатлениями». Прямо из современных ЖЖ-блогов... соревнование в погоне за впечатлениями и накоплениями.

Глобализация, утрата простоты жизни: «Раньше человек в своём домашнем быту гораздо шире и прочнее, чем в нынешнее время, был связан с универсальной — исторической и космической жизнью. Количество наших знаний и сведений огромно, мы перегружены ими, качественно не меняясь. Всю нашу вселенную можно объехать за несколько дней — сесть на самолёт и объехать, ничего не получив для души и лишь увеличив размеры поступающей информации. Сравним теперь эти мнимые горизонты с былым укладом крестьянина, никогда не выезжавшего далее сенокоса и всю жизнь проходившего в самодельных, патриархальных лаптях. По размерам его кругозор кажется нам узким, но как велик в действительности этот сжатый, вмещаемый в одну деревню объём. Мужик поддерживал непрестанную связь с огромным мирозданием и помирал в глубинах вселенной, рядом с Авраамом. А мы, почитав газетку, одиноко помираем на своём узеньком, никому не нужном диване...»

Продолжила поиски материалов - о Синявском, о его жене (еще один яркий персонаж, см. подборку статей о М. Розановой). По совпадению рядом оказалась дата смерти писателя, 25 февраля.

* * *
Литературовед, писатель, критик.
из статьи Утраченные иллюзии (2006); немного отсюда:

Андрей Донатович Синявский родился 8 октября 1925 года в Москве. Отец был партработником, репрессированным в 1951 году.
При рождении Синявскому по настоянию матери дали имя Донат. Пока мальчик рос, все его звали Десиком. Но лет в семь мальчик взбунтовался. В их дворе появилась собака по имени Дези. Эта кличка чуть не пристала и к Синявскому. Он, начитавшись тогда «Детей капитана Гранта», потребовал от матери, чтобы его переписали на Роберта. Мать с трудом уговорила сына на другое имя – Андрей (так звали её брата, монаха на Афоне).

А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«Моё детство и отрочество, которые падают на 30-е годы, протекали в здоровой советской атмосфере, в нормальной советской семье. Отец мой, правда, не был большевиком, а был в прошлом левым эсером. Порвав с дворянской средой, он ушел в революцию еще в 1909 году. Но к власти большевиков, сколько она его ни преследовала за прежнюю революционную деятельность, он относился в высшей степени лояльно. И соответственно я воспитывался в лучших традициях русской революции или, точнее сказать, в традициях революционного идеализма, о чем, кстати, сейчас нисколько не сожалею. Не сожалею потому, что в детстве перенял от отца представление о том, что нельзя жить узкими, эгоистическими, "буржуазными" интересами, а необходимо иметь какой-то "высший смысл" в жизни. Впоследствии таким "высшим смыслом" для меня стало искусство. Но в 15 лет, накануне войны, я был истовым коммунистом-марксистом, для которого нет ничего прекраснее мировой революции и будущего всемирного, общечеловеческого братства».

Во время войны служил радиомехаником на военном аэродроме. После демобилизации учился на филфаке МГУ.
В 1952 году защитил кандидатскую диссертацию.
Работал в Институте мировой литературы, преподавал в университете, в школе-студии МХАТа.
Литературоведческие и искусствоведческие статьи Синявского печатались в периодической прессе, в том числе в наиболее прогрессивном журнале того времени «Новый мир».


А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«Временем переоценки ценностей и формирования моих индивидуальных взглядов была эпоха второй половины 40-х - начала 50-х годов. Эта эпоха позднего, зрелого и цветущего сталинизма совпала с моей студенческой юностью, когда после войны я начал учиться на филологическом факультете Московского университета. А главным камнем преткновения, который привел к обвалу революционных идеалов, послужили проблемы литературы и искусства, которые с особой остротой встали в этот период. Ведь как раз тогда проводились ужасающие чистки в области советской культуры. На мою беду, в искусстве я любил модернизм и всё, что тогда подвергалось истреблению. Эти чистки я воспринял как гибель культуры и всякой оригинальной мысли в России. Во внутреннем споре между политикой и искусством я выбрал искусство и отверг политику. А вместе с тем стал присматриваться вообще к природе советского государства - в свете произведенных им опустошений в жизни и в культуре. В результате смерть Сталина я уже встретил с восторгом... И потому, начав писать "что-то свое, художественное", заранее понимал, что этому нет и не может быть места в советской литературе. И никогда не пытался и не мечтал это напечатать в своей стране, и рукописи с самого начала пересылал за границу. Это было просто выпадением из существующей литературной системы и литературной среды. Пересылка же произведений на Запад служила наилучшим способом "сохранить текст", а не являлась политической акцией или формой протеста».

В 1955 году Синявский написал первый рассказ «В цирке». Как заметил Николай Климонтович, «в нём, как и в следующем – «Графоманы», всё фирменное от Синявского уже есть: ирония по адресу русского литературоцентризма, обилие намёков, парафразы и скрытые цитаты, гоголевско-достоевско-булгаковский гротеск и тонкий намёк на толстые обстоятельства, что в стране большевиков приличному человеку тонкой умственной и душевной организации жить положительно никак невозможно. Жанр ранних вещей Синявского можно определить как фантасмагорическая публицистика в форме фикшн» («Ex libris НГ», 2005, 13 октября).

А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«Первый период моего писательского диссидентства охватывает примерно десять лет (с 1955-го года и до моего ареста). Тогда я тайными каналами преправлял за границу рукописи и, скрывая свое имя, печатался на Западе под псевдонимом Абрам Терц. Меня разыскивали как преступника, я знал об этом и понимал, что рано или поздно меня схватят, согласно пословице «сколько вору ни воровать, а тюрьмы не миновать». В результате само писательство приобретало характер довольно острого детективного сюжета, хотя детективы я не пишу и не люблю и, как человек, совсем не склонен к авантюрам.
С самого начала литературной работы у меня появилось, независимо от собственной воли, своего рода раздвоение личности, которое и до сих пор продолжается. Это - раздвоение между авторским лицом Абрама Терца и моей человеческой натурой (а также научно-академическим обликом) Андрея Синявского. Как человек, я склонен к спокойной, мирной, кабинетной жизни и вполне ординарен.<...> И я был бы, наверное, до сего дня вполне благополучным сотрудником советской Академии наук и преуспевающим литературным критиком либерального направления, если бы не мой темный писательский двойник по имени Абрам Терц.

Этот персонаж в отличие от Андрея Синявского склонен идти запретными путями и совершать различного рода рискованные шаги, что и навлекло на его и соответственно на мою голову массу неприятностей. Мне представляется, однако, что это "раздвоение личности" не вопрос моей индивидуальной психологии, а скорее проблема художественного стиля, которого придерживается Абрам Терц, - стиля ироничного, утрированного, с фантазиями и гротеском. Писать так, как принято или как велено, мне просто неинтересно. Если бы мне, допустим, предложили описывать обычную жизнь в обычной реалистической манере, я вообще отказался бы от писательства».


В 1956 году Синявский написал, а в 1959 году передал на Запад повесть «Суд идёт», повесть была сначала напечатана под псевдонимом Абрам Терц. Этот псевдоним Синявский взял из блатной одесской песни («Абрашка Терц, карманник всем известный…»).
Маленькая деталь: Синявский очень любил блатные песни. Он одно время преподавал в школе-студии МХАТа и вёл занятия по русской литературе с группой, в которой учился Владимир Высоцкий. Студенты знали, что Синявский интересуется блатными песнями, и однажды (сразу после экзамена) напросились к нему в гости.


Как вспоминала Мария Розанова: «И вот пришла кучка студентов: там был Жора Епифанцев, Высоцкий, Гена Ялович. И они действительно замечательно пели. Настолько замечательно, что я позвала их ещё раз. И как-то мы их очень полюбили, они полюбили нас. Через некоторое время я завела магнитофон специально только ради них. Синявский к технике не подходил. Он даже лампочку вкрутить не мог. Он был безрукий в этом смысле человек. И вдруг в один прекрасный день пришёл Высоцкий и сказал, что он слышал ещё какую-то песню – я не помню сейчас точно, какую, это надо бы посмотреть по магнитофонным записям моим, – и он нам спел первую свою песню. Но стеснялся сказать, что это его. И только через некоторое время он пришёл ещё с несколькими песнями, и тут-то выяснилось, что он начал их писать» («Известия», 2005, 7 октября).

Чекисты пять лет не могли установить, кто скрывался за псевдонимом, на Западе популярность Абрама Терца росла чуть ли не по часам. Филолог Людмила Сергеева вспоминала, как в 1964 году американский писатель Джон Апдайк, приехав в Москву, задал своим советским коллегам на вечере в Центральном Доме литераторов вопрос, знают ли они Абрама Терца. Дальше последовал скандал. «Литературоведы в штатском» грубо Апдайка обрывают, – вспоминала Сергеева, – и с наглой уверенностью сообщают: «У нас была создана компетентная лингвистическая комиссия, которая изучала и анализировала тексты этого пресловутого Абрама Терца. Мы можем со всей определённостью заявить: «Это не русский писатель из России, всё это пишет эмигрант, давно живущий в Польше. Он и язык-то родной забыл или плохо выучил» («Ex libris НГ», 2005, 13 октября).

Но я, по-моему, чересчур увлёкся игрой писателя в прятки. Между тем он в хрущёвскую оттепель далеко не всегда укрывался за псевдонимом и отнюдь не все вещи стремился передать на Запад. Его довольно-таки часто печатали и в Советском Союзе, причём под своей настоящей фамилией. В СССР он выпустил две книги: «Пикассо» и «Поэзия первых лет революции. 1917 – 1920». Первая была подготовлена в соавторстве с Игорем Голомштоком (её издали в 1960 году), а в написании второй участвовал А. Меньшутин (она поступила в библиотеки в 1964 году). Но особенно часто писателю трибуну тогда давал журнал «Новый мир».


Уже в 1985 году Синявский о сути своих расхождений с Твардовским рассказал западной славистке Нелли Биуль-Зедгинидзе. «Вот у меня к вам просьба, – сказал Твардовский. – Мы виноваты перед Пастернаком…». Непонятно было, – замечает Синявский, – кто мы: то ли журнал, то ли советская литература? [Для справки: в 1956 году именно «Новый мир», ведомый К. Симоновым, решительно отклонил рукопись романа Пастернака «Доктор Живаго», а спустя два года уже Твардовский подписал Пастернаку далеко не самое красивое письмо]. «Вот было бы хорошо, чтобы вы написали положительную статью. Только у меня к вам просьба: не превращайте его в классика». А для меня, – говорил или думал про себя Синявский, – Пастернак и есть классик. Твардовский долго меня уговаривал, – продолжил свой рассказ Синявский, – чтобы я писал не только критические, в смысле разгрома, отрицания или насмешки, статьи. Он хотел, чтобы я, как критик «Нового мира», выступил с какими-то позитивными примерами. Ну, в частности, он уговорил меня написать об Ольге Берггольц. Он хотел, чтобы я написал о Маршаке. О Маршаке я писать не хотел, не считая его творчество большим явлением. И тут в споре Твардовский в запальчивости сказал: «Знаете, через 20 лет от вашего Пастернака не останется ни строчки, а от Маршака две детские считалочки войдут в хрестоматию» (цитирую по книге Н. Биуль-Зедгинидзе. Литературная критика журнала «Новый мир» А.Т. Твардовского (1958 – 1970 гг.). М., 1996). Может, поэтому Синявский определял своё положение в «Новом мире» как положение «стороннего человека».


8 сентября 1965 года органы госбезопасности, расшифровав, кто скрывается под фамилией Абрам Терц, писателя арестовали.

Радио Свобода. «Андрей и Абрам: Путешествие по биографии Синявского» (К 80-летию со дня рождения писателя, 2005):
Иван Толстой: Уже упоминавшийся сегодня роман «Спокойной ночи» начинается сценой ареста автора в центре Москвы. Читает Андрей Синявский, запись из архива Радио Свобода 1985 года:

Андрей Синявский: «Это было у Никитских ворот, когда меня взяли. Я опаздывал на лекцию в школу-студию МХАТ и толокся на остановке, выслеживая, не идет ли троллейбус, как вдруг за спиной послышался вопросительный и, будто знакомый, возглас:
— Андрей Донатович? — словно кто-то сомневался, я это или не я, в радостном нетерпении встречи. Обернувшись, с услужливостью, и никого, к удивлению, не видя и не найдя позади, кто бы так внятно и ласково звал меня по имени, я последовал развитию вокруг себя по спирали, на пятке, потерял равновесие и мягким, точным движением был препровожден в распахнутую легковую машину, рванувшуюся, как по команде, едва меня пихнули. Никто и не увидел на улице, что произошло. Два мордатых сатрапа, со зверским выражением, с двух сторон держали меня за руки. Оба были плотные, в возрасте, и черный мужской волос из под рубашек безрукавок стекал ручейками к фалангам пальцев цепких, как наручники, завиваясь у одного непотребной зарослью, козлиным руном вокруг плетеной металлической браслетки с часами. Оттуда, наверное, у меня и засело в сознании это сравнение с наручниками. Машина скользила неслышно, как стрела. Все-таки, я не ждал, что это осуществится с такой баснословной скоростью. Но, переведя дыхание, счел необходимым осведомиться, чтобы те двое, чего доброго, не заподозрили мою безропотную преступность.
«Что происходит? Я, кажется, арестован? На каком основании? — произнес я неуверенно, деланным тоном, без должного негодования в голосе. — Предъявите ордер на арест!»
У меня, в свое время, брали отца, и был небольшой опыт, что в таких ситуациях, по закону, полагается ордер.
«Нужно будет, тогда предъявят», — буркнул справа, должно быть, главный, не глядя.
Держа меня за руки, оба телохранителя были, странным образом, отрешены от меня и, занятые своими расчетами, устремленные вперед, словно прокладывали испепеляющим взором дорогу по Моховой сквозь сутолоки московского полдня. Мыслилось: они ведут неотступную борьбу с невидимым, на пути затаившимся противником. Это было похоже на то, что я написал за десять лет до ареста в повести «Суд идет». Теперь, на заднем сидении, со штатскими по бокам, я мог оценить по достоинству ироничность положения и наслаждаться сколько угодно дьявольской моей проницательностью».

Как потом вспоминала Мария Розанова, «восьмого сентября 1965 года в нашей квартире в Хлебном переулке начался обыск, который длился три дня. У нас было две комнаты – одна в коммунальной квартире, а другая внизу, в подвале, где был устроен кабинет Синявского и хранилась часть библиотеки. Так вот, обыскивающие все бумаги, которые собирались изъять, складывали в мешки, оттаскивали в подвал и опечатывали. Набралось четыре или пять таких мешков. И последнее, что они увидели, – магнитофон и плёнки рядом с ним, несколько катушек, на которых были записаны песни и стихи Высоцкого. Записи были сделаны у нас дома. Они их все сгребли и стали упаковывать» («Московские новости», 2005, № 28).
Приговор был оглашен в феврале 1966 года: семь лет заключения в колонии строгого режима.


Синявский в интервью: «Знакомство с лагерным миром порождало у меня, особенно в первые годы, ощущение глубокого, горького счастья. Это время, наверное, было наиболее тяжёлым в физическом и психологическом смысле. На моём лагерном деле была резолюция: «Использовать только на физических тяжёлых работах», а дома остался восьмимесячный сын, с литературой, казалось, всё кончено… а вместе с тем эстетически – не было поры счастливее. Я встретил в лагере свою «реальность», свою «среду», свою «натуру», о которой мечтает всякий художник. Ведь по своему складу, по манере я – автор, склонный к гротеску, к фантастике, к сказке, ко всякого рода «странностям» в природе вещей» («Московские новости», 1989, 8 января).

В 1983 году, рассказывая Джону Глэду о лагерном опыте, он признался: «Это интересный и разнообразный мир, в который я попал, среда зэков. В лагере я встретил как бы свою реальность, понимаете, фантастическую реальность, которую я раньше придумывал».

Находясь в заключении, Синявский сумел написать четыре книги: «Голос из хора», «Прогулки с Пушкиным», «В тени Гоголя» и «Иван-дурак». На волю они были переданы с помощью писем. Как заключённый, Синявский имел право каждый месяц отправлять домой по два письма. За весь срок писатель отослал жене 128 писем, из которых до адресата дошло 128. Вот в эти-то письма Синявский как бы вшивал фрагменты своих книг.
На свободу Синявский вышел досрочно (по отсидке более двух третей срока в Мордовских лагерях) – 6 июня 1971 года.
10 августа 1973 года ему разрешили вместе с женой Марией Розановой и восьмилетним сыном Егором выехать за границу, во Францию.


В 1975 году Синявский выпустил во Франции книгу «Прогулки с Пушкиным» (эта работа писалась в условиях лагеря; Синявский закончил её в 1968 году). В России же фрагмент из этой книги впервые появился в апреле 1989 году в журнале «Октябрь».

Вадим Перельмутер позже написал: «Синявский – второй русский литератор после Пушкина, который настаивал на том, что литература есть частное дело и для писателей, и для читателей. Он хотел быть сочинителем и только сочинителем, а никаким не властителем дум. И в этом качестве максимально реализовался. Уникален его диалог с Абрамом Терцем, который может позволить себе то, что не позволит филолог и учёный Синявский. Но это не раздвоение личности, а выпускание на волю той части «Я», которая глубоко сидит в каждом из нас. В отечественной литературе это феноменальный случай. Абрам Терц, безусловно, – свифтианская линия литературы. В основе этой эстетики лежит понимание и оправдание несовершенства человека как такового. В этом смысле обращение Синявского к Гоголю абсолютно закономерно. Для меня лично книги Синявского – необыкновенно продуктивное чтение. Оно ветвится собственными мыслями. На полях всё время хочется писать что-то своё. Игровое начало этих книг снимает заведомую унылость мыслительного процесса» («Ex libris НГ», 2005, 13 октября).

В эмиграции написаны «”Опавшие листья” В.В. Розанова» (1982), роман «Спокойной ночи» (1984) и множество критических статей в издаваемом совместно с М.В. Розановой с 1978 г. журнале «Синтаксис».

А. Синявский «Диссидентство как личный опыт» (1982):
«То, что в самое последнее время происходит с диссидентами, приехавшими на Запад, я бы обозначил понятием "диссидентский нэп". Это понятие я употребляю не как научный термин, а скорее, как образ по аналогии с тем колоритным периодом советской истории, который начался в 20-е годы, после гражданской войны, и продолжался лет пять или семь. <...> Как известно, это сравнительно мирный и благополучный период, позволивший народу вздохнуть относительно свободнее и немного откормиться. Вместе с тем это время разгрома всяческих оппозиций и создания мощной сталинской консолидации, время перерождения революции как бы в собственную противоположность, в консервативное, мещанско-бюрократическое устройство.

Попав на Запад, мы оказались не только в ином обществе, но в ином историческом климате, в ином периоде своего развития. Это мирный и сравнительно благополучный период в нашей собственной истории. Нам приходится выдерживать испытание - благополучием. А также испытание - демократией и свободой, о которых мы так мечтали.

В диссидентском плане нам ничто не угрожает, кроме собственного перерождения. Ведь быть диссидентом на Западе (диссидентом по отношению к советской системе) очень легко. То, что в Советском Союзе нам угрожало тюрьмой, здесь, при известном старании, сулит нам престиж и материальный достаток. Только само понятие «диссидент» здесь как-то обесцвечивается и теряет свой героический, свой романтический, свой нравственный ореол. Мы ничему, в сущности, не противостоим и ничем не рискуем, а как будто машем кулаками в воздухе, думая, что ведем борьбу за права человека. Разумеется, при этом мы искренне желаем помочь и порою действительно помогаем тем, кого преследуют в Советском Союзе, и это надо делать, и надо помнить о тех, кто там находится в тюрьме. Только с нашей-то стороны (и об этом тоже стоит помнить) все это уже никакая не борьба, не жертва и не подвиг, а скорее благотворительность, филантропия.

В эмиграции я начал понимать, что я не только враг Советской власти, но я вообще враг. Враг как таковой. Метафизически, изначально. Не то чтобы я сперва был кому-то другом, а потом стал врагом. Я вообще никому не друг, а только враг...
Почему советский суд и антисоветский, эмигрантский суд совпали (дословно совпали) в обвинениях мне, русскому диссиденту! Всего вероятнее, оба эти суда справедливы и потому похожи один на другой. Кому нужна свобода? Свобода - это опасность. Свобода - это безответственность перед авторитарным коллективом.
Свобода! Писательство - это свобода».


А. Д. Синявский умер в Париже 25 февраля 1997 года.

* * *
Из статьи о книге Татьяны Ратькиной «Никому не задолжав» (Литературная критика и эссеистика А. Д. Синявского):
Что касается литературной маски, то при крайне жестких стилистических нормах официальной советской литературы ее возникновение было неизбежно. Кандидат филологических наук, сотрудник ИМЛИ и «Нового мира» был ограничен рамками нормативной поэтики и потому не мог писать свободно и раскованно. Обретение свободы было возможно лишь под романтической маской изгоя и социального неудачника. Сложные отношения Андрея Синявского и Абрама Терца в лагере и далее в эмиграции также довольно подробно разбираются в этой книге.

* * *
источник: Александр Генис «Правда дурака»:

Андрей Донатович был прямой антитезой Абраму Терцу. Тот — черноусый, молодцеватый, вороватый, с ножом, который, как с удовольствием отмечал его автор, на блатном языке называют «пером». Синявский же — маленький, сутулый, с огромной седой бородой. Он не смеялся, а хихикал, не говорил, а приговаривал. Глаза его смотрели в разные стороны, отчего казалось, что он видит что-то недоступное собеседнику. Вокруг него вечно вился табачный дымок, и на стуле он сидел, как на пеньке. Я такое видел только ребенком в кукольном театре. С годами Синявский все больше походил на персонажа русской мифологии — лешего, домового, банника. Это сходство он в себе культивировал, и нравилось оно ему чрезвычайно. «Ивана-дурака», одну из своих последних книг, он надписал: «с лешачим приветом».
Поразительно, что человек, которого уважали следователи и любили заключенные, мог возбуждать такую вражду. Между тем Синявский — единственный в истории отечественного инакомыслия—умудрился трижды вызвать бурю негодования.

Первой на него обиделась советская власть, решившая, что он ее свергает. На самом деле Синявский был тайным адептом революции, хранившим верность тем ее идеалам, о которых все остальные забыли.
Второй раз Синявского невзлюбила эмиграция, вменявшая ему в вину «низкопоклонство перед Западом». И опять — мимо. Синявский, за исключением, может быть, одного Высоцкого, которого он же и открыл, был самым русским автором нашей словесности.
Третий раз Синявский попал в опалу как русофоб. Характерно, что Пушкина от Абрама Терца защищали люди, которым так и не удалось написать ни одного грамотного предложения.

Остроумно защищаясь, Синявский с достоинством нес свой крест. Бахчанян, с которым Андрей Донатович был на «ты», изобразил эту борьбу в виде поединка фехтовальщика с носорогом.
[...] Главное произведение Андрея Синявского — Абрам Терц. Речь тут надо вести о раздвоении писательской личности, причем одна ипостась не отменяет и не заменяет другую. Оба — и Синявский, и Терц — ведут самостоятельную жизнь, причем так, если тут подходит это слово, удачно, что советский суд, не разобравшись, посадил обоих. Во всяком случае, в лагере был Андрей Синявский, а книги там писал Абрам Терц.

В чем смысл этого странного симбиоза? Терц нужен Синявскому, чтобы избежать прямого слова. Текст, принадлежащий другому автору, становится заведомо чужим и в качестве такового уже может рассматриваться как большая, размером в целую книгу, цитата. Сам же Синявский, освобождаясь от обязанности отвечать за своего двойника, оставляет себе пространство для культурной рефлексии по поводу сочинений, да и личности Терца.

Этим сложным отношениям посвящена исповедальная книга «Спокойной ночи», написанная двумя авторами сразу. Причем, пока один из них роман писал, другой его разрушал. В этом двуедином процессе раскрывается задача эстетики Синявского — взять текст в рамку, жестко отграничив жизнь от искусства. За этой позицией стоит особая модель автора, творца, художника, поэта, исследованию которой подчинено все творчество Синявского. В его словаре художнику сопутствует донельзя сниженный словарный ряд: дурак, вор, лентяй, балагур, шут, юродивый.
Именно этот ряд взбесил многих читателей «Прогулок с Пушкиным». Настаивая на том, что «пустота — содержимое Пушкина», Синявский отказывает классику в главном — в авторстве. Он всячески избегает прямого признания: Пушкин писал стихи. Вместо этого — стихи писались: «Пушкин развязал себе руки, отпустил вожжи, и его понесло».

Синявский меняет напряжение авторской воли на свободный произвол стихов и стихии. Художник всего лишь отдается музам, не мешает им творить через себя. Поэт — медиум на спиритическом сеансе искусства. Все, что требуется от него, — это быть достойным своего двусмысленного положения. В случае с Пушкиным — не вставать с постели. Синявский не устает восторгаться легкомыслием, поверхностностью, небрежностью и ленью своего любимого героя, который мог бы повторить вслед за Сократом: «Праздность — сестра свободы». Только надо помнить, что Синявский пишет о той свободе, источник которой коренится в случае, судьбе, роке, в игре тех таинственных сил, что и совершают чудесное преображение человека в поэта.
Синявский всегда писал не роман, а черновик романа. Он переворачивал обычную пирамиду, возвращая книгу к стадии рукописи, заметок, набросков, вариантов. Неслучайно лучшие его сочинения составлены из дневниковых записей или лагерных писем. В них автор отдавался во власть того особого жанра, который в его творчестве следовало бы назвать просто «книга».

*использованы кадры из док. фильма «Синтаксис» (2011)

Sunday, February 24, 2013

Мария Розанова о себе, Синявском, литературе, эмиграции.../ Maria Rozanova (Sinyavskaya)


Мария Васильевна Розанова, род. 27 декабря (по другим данным 4 января; см. док. фильм «Синтаксис», 2011 год) 1929 года — искусствовед, издатель, редактор журнала «Синтаксис». Жена писателя А. Д. Синявского (1925-1997) (см. подборку статей о нем). Живет в Фонтене-о-Роз под Парижем.
*
М. Розанова: Я человек многих профессий: когда-то была музейной крысой, когда-то занималась архитектурной реставрацией, когда-то преподавала историю искусства. Но больше, чем разные советские учреждения, меня кормили женщины. Первые свои деньги я заработала в 12 лет вышиванием блузки маминой сослуживице, все студенчество и сразу после я обшивала дам самых разнообразных весовых и социальных категорий, а пока Синявский сидел, я стала известным в Москве ювелиром.
источник (2004)


*
Вела передачу «Мы за границей» на Радио «Свобода»:
Мария Розанова (в 1973 году вместе с мужем — писателем Андреем Синявским — выехала из СССР):

Говорит радиостанция Свобода. Париж. У микрофона Мария Розанова. Говорит Париж. И пусть работают все глушители Советского Союза, но мы все-таки прорвемся и расскажем вам, что совсем недавно, прошлой зимой в Париже выпал снег. Только не совсем верьте моей ликующей интонации. Это я сейчас, подведя итоги нескольких снежных дней, развеселилась, а первым чувством, когда пошел снег, была ностальгия. И подобной ностальгии нам нечего стыдиться и нечего ее скрывать, потому что человек, уехавший надолго, может быть, навсегда из России и не испытывающий подобной тоски, наверное, неполноценен, наверное он недочеловек. И когда в Париже выпал снег, перед нами стал призрак дома.
источник: Радио Свобода. Полвека в эфире. 1977



*
из беседы с Марией Розановой-Синявской (1991 год):

— О Вас в Москве ходит множество легенд. Одна из них следующая. Писатель Андрей Битов и сценарист (художник, режиссер) Резо Габриадзе приехали в Париж, зашли к Вам в гости. Вы предложили им по чашечке кофе. Пока они их выпили, Вы уже выпустили книжку Габриадзе с комментариями Битова.
— Это, конечно, легенда. Но есть ней, как и в каждой легенде, доля правды. Дело было так. Приехали в Париж Андрей Битов и Резо Габриадзе со своим кукольным театром. Резо позвонил — мы не были знакомы — и пригласил на спектакль. Я приглашение приняла. В театре я увидела выставку картин и рисунков Резо. Она была развернута в фойе. Мне это все безумно понравилось. И спектакль, и рисунки. После спектакля Резо спросил: «Ну как?» Я сказала: «Замечательно! Я Вам сделаю подарок!» Резо испугался, замахал руками: «Какие подарки! Слушай! Нэ надо никаких подарков!» Он, наверное, рассуждал следующим образом: «Что может подарить жительница Парижа не первой молодости стареющему художнику? Какие-нибудь джинсы, рубаху...»

Я его успокоила: «Резо, я издам Вашу книжку. Книжку Ваших рисунков». Рядом оказался Битов, который очень дружит с Габриадзе. (Мы с Андреем Георгиевичем тоже в очень нежных отношениях.) Битов сказал: «А я к этой книжке напишу предисловие!»
На следующий день они приехали ко мне домой. Битов (очень оперативный!) принес свое предисловие, Резо — рисунки. Целый день, сидя здесь за этим столом, за которым сейчас сидите Вы, Резо рисовал обложку к книжке. Затем он приходил еще два раза. Работал с утра до вечера. За неделю — не за вечер — мы эту книжку сделали. За время гастролей театра. Тираж — сто экземпляров. Сорок я отдала Габриадзе, сорок — Битову, двадцать взяла себе. В продажу эта книжка никогда не поступала и не поступит. Издание такой книжки — это моя прихоть, игра, мое развлечение. Я могу себе это позволить. Руки у меня свои, машины — тоже. Все, что я хочу, я могу сделать сама. И делаю. Это не для денег. Это ради удовольствия.

— Расскажите о том, как создавался Ваш, постгинзбурговский «Синтаксис»?

— Первый номер вышел в 1978 году, когда после четырех-пяти лет эмиграции мы поняли, что ничего не можем здесь сделать. Вдруг выяснилось: Синявский оказался в положении гораздо более сложном, чем то, в котором он находился в Москве до своего ареста. Если раньше он посылал свои произведения на Запад и здесь печатался (за что и был схвачен), то теперь посылать их оказалось некуда. Разве только на Луну. Здесь, на Западе, в русскоязычной прессе его печатать перестали. От французских, английских, итальянских издателей поступало множество предложений, выходило немало публикаций на этих языках. Но, понимаете, если ты русский писатель, то и выйти тебе хочется, прежде всего, к русскому читателю.
И в один прекрасный момент я сказала ему: «Знаешь, Синявский, не огорчайся. Мы живем на свободной земле, где каждый может делать все, что хочет. И если тебя никто не печатает, нет проблем, я сделаю тебе журнал сама». «Ну, как же так, мы одни, мы здесь как на необитаемом острове?!» — забурчал Синявский. «Мы создадим журнал одного автора. Такое в истории журналистики уже случалось», — парировала я. И начала претворять свою идею в явь. Другого пути я не видела. В то время практически все русские журналы и газеты на Западе, во всяком случае, в Париже, можно было приравнять к сегодняшним советским «Молодой гвардии» и «Нашему современнику». И где, скажите на милость, в такой ситуации оставалось печататься русскому писателю, пишущему под именем Абрам Терц? Негде! Поэтому-то я и стала создавать журнал.


...Это легенда (еще одна!), что русские люди любят читать. Читали в Союзе только потому, что больше ничем нельзя было заниматься. Вот увидите: если начнется приватизация экономики (действительная!), если по-настоящему дадут людям заниматься бизнесом, открывать свои небольшие фабрики, заводы, электростанции, дома отдыха, тогда все вообще бросят читать. Чтение заменяет (заменяло, по крайней мере) советскому человеку ВСЕ. И поездки за рубеж, и занятия тем же бизнесом... Как только придет подлинная свобода, с чтением люди расстанутся. И первыми от этого пострадают писатели. Они тут же окажутся в положении европейских, американских литераторов. В положении отнюдь не комфортном. Это в Союзе писатель — профессия не только почетная, но и денежная. На Западе все по-другому. Писатели, поэты вынуждены зарабатывать преподавательской, журналистской деятельностью. Проза расходится только коммерческая. Поэтические сборники вообще никто не покупает. Великих французских поэтов последнего времени поддерживали (по дружбе) великие французские художники. Чьи-то французские стишата издавались в роскошных альбомах с репродукциями того или иного известного живописца. Поэты получали деньги. Это был союз интеллигенции против пресловутого — очень сурового! — мира капитала.


[...] по образованию я — искусствовед, закончила МГУ. Я сменила и — не побоюсь сказать! — освоила множество профессий. Работала в Институте реставрации, ювелиром, шила платья, писала статьи, читала лекции по истории искусств, вела на «Свободе» (это уже после отъезда) программу «Мы за границей». Потом вот стала делать журнал.
Я люблю хорошо работать — стремлюсь во всем «дойти до самой сути». Если что-то делать, то делать! Увы, это я могу себе позволить только здесь, на Западе.

*
из интервью 2000 года:

У меня ощущение погружения Атлантиды. Ощущение конца отечества. Но оно было и год назад. Хожу по московским улицам, смотрю на людей, и мне страшно: что с ними будет? Я приезжаю два раза в год, а вот сейчас столкнулась с проблемой, с которой раньше не сталкивалась. Эта проблема — медицина. Я, тихая парижская пенсионерка (получаю в месяц тысячу того, что вы называете «у.е.») могу здесь лечиться. А была бы пенсионерка российская?.. Я смотрю в аптеках на то, сколько стоят лекарства, и понимаю, что моим сверсникам предложили лечь дома на коечку и помереть...

— Марья Васильевна, хоть вы и «тихая пенсионерка», но с громким голосом. Во всяком случае, публичные заявления делать горазды. И к вам есть претензия: Розанова все время пророчит плохое.
— Я считаю, что мы имеем только то, что делаем собственными руками. Несколько дней назад я была в зале имени Чайковского на вечере памяти Дмитрия Сергеевича Лихачева. У входа люди спрашивали лишние билетики, и я с моим приглашением (я же парижская штучка, меня пригласили!) была уверена, что зал переполнен. Так мне подсказывал мой прошлый опыт. Но зал был полупустым. Люди, оказывается, спрашивали не «лишний билет», а именно лишний пригласительный. Билеты были в кассе, но у учителей и библиотекарш, у просто московских интеллигентов, которые пришли поклониться Лихачеву в первую его смертную годовщину, денег на билет (как и на лекарства) нет. Так вот: вы сделали страну для новых русских, а новым русским Лихачев не нужен.

— И сколько еще нашей Атлантиде тонуть?
— Видимо, очень долго. Что-то будет прогнивать, погружаться... Это же миф, что Атлантида погибла одномоментно, как Помпея. Знаете, у Синявского в «Мыслях врасплох» есть такая фраза: «Россия — страна воров и пьяниц». (За эту фразу его и судили, так что на процессе она все время звучала.) Так вот в вашем случае воры победили и подчинили пьяниц. Это-то вы и называете демократией.

*
Радио Свобода «Любовь по переписке» (2004):

Его звали Андрей Синявский, ее зовут Мария Васильевна Розанова, они написали друг другу много-много писем, несколько сотен писем, 127 писем о любви напечатано в трех томах только что вышедшей книги «Андрей Синявский. 127 писем о любви».

Мария Розанова: Братцы, не надо понимать слово «любовь» в таком, я бы сказала, узком смысле: любовь - любовь-морковь. Дело в том, что слово «любовь» включает в себя очень много любвей. Любовь к ветру, любовь к солнцу, любовь к птицам, любовь к женщинам, любовь женщин к мужчинам, любовь к детям, любовь к собакам, любовь к кошкам, любовь к очень многим вещам, в том числе любовь к литературе. Когда я готовила эту книжку, один из вариантов названия был такой «127 писем о любви» и маленькими буковками я хотела приписать на титуле «к литературе», на обложке нет, а на титуле - да. Потом я поняла в процессе работы, что это гораздо больше чем любовь к литературе, это любовь к миру, к человечеству. Любовь - это интерес ко всему тому, что происходит вокруг.


Мария Розанова: ...в лагере, где он был человеком, с одной стороны, в толпе, а с другой стороны, очень одиноким, по-новому открылся мир природы вокруг, мир Божий, где каждая птичка делает свое дело и поет свою совершенно неповторимую песню и становится дорога. Вот если вы откроете именной указатель к этой книге, которую я составляла и которой я невероятно горжусь, в именном указателе нет ни Пушкина, ни Лермонтова, как нет воздуха, Пикассо, в именном указателе вы не указываете солнце, луну, землю, травку. Это просто то, что с вами всегда. Что Пушкина в именной указатель вставлять? Нелепо. Зато именной указатель открывается двумя именами - Агафья и Аглая. Я всех спрашиваю - это кто? Кто-то вспоминает какую-то героиню у Достоевского. А это просто две знакомых собаки и ничего больше. Там в именном указателе есть собаки, есть кошки среди ближайших друзей. Всех тех, кого обычно суют в именной указатель, там нет.


[...] У меня к семье средневековый подход, я бы сказала, средневековый капиталистический подход. Это не домострой. Просто я заметила во Франции, пришла я на рынок, стоит рыбник, рыбник торгует рыбой. Рядом стоит его жена - рыбница. Рыбница получает деньги. Рыбница получает деньги и режет. То есть общее дело. Ничто так не держит семью, ничто так не держит брак, как общее дело. Вот как только люди начинают общее дело, тут же становится ясно, что какой-то кусочек этого дела он делает лучше, а какой-то кусочек этого же дела она делает лучше. Им становится друг без друга никуда. Вот тут они становятся единая плоть, где он - одна рука, а она другая рука. И представляете себе, как было интересно: я приезжаю на свидание или пишу письмо, в письме излагаю какой-то сюжет, который мог бы быть интересен журналу «Декоративное искусство». А я начала печататься еще до ареста Синявского. Так случилось, что я там стала любимицей.

...я думаю, что Синявский знал Россию до лагеря намного лучше, чем Достоевский знал ее до своих приключений. Мы же с Синявским прожили до его ареста десять лет, и почти все эти годы каждое лето мы отправлялись путешествовать по России, где на лодке, где пешком. Мы обходили и объездили весь русский Север в поисках святой Руси. Поэтому я, когда встречаюсь с патриотами, я с ними говорю, намного лучше зная материал, чем знают этот материал они. Я через все это проходила. Потому что я одно время работала в архитектурной реставрации, поэтому занималась памятниками древнерусской архитектуры не только по любительству, по интересу, но и профессионально. Так что мы обошли всю Архангельскую область в основном пешком или на лодках.

- То есть там никакого откровения в лагере не случилось?
Мария Розанова: В лагере откровения не случилось. Но очень интересно, что в лагере сидела большая кучка интеллигентов, но Синявскому гораздо легче было найти общий язык с простыми людьми, с российскими бродягами, например. Так что это не совсем точно.

Синявский, можно сказать, потомственный, графоман. Все писатели графоманы. Только одни более талантливые графоманы, другие бездарные графоманы. Но вот есть такая болезнь - графомания. Андрей Донатович Синявский был графоман. Папенька его Донат Евгеньевич Синявский был тоже писатель, графоман. Дедушка его Евгений Михайлович Синявский был графоман, основатель газеты в городе Сызрань, которую он основал, там не было в городе Сызрани газеты вообще, и писал ее. Сын Андрея Донатовича Синявского Егор Андреевич - графоман, достаточно известный сегодня французский писатель. Но внучка Андрея Донатовича Синявского тоже написала книжку, и не какую-нибудь. В свои шесть лет она подарила папеньке Егору Андреевичу на день рождения книжку, которая называется «Энциклопедия литературных героев». Написала по-русски книжку, сама иллюстрировала. Потому что, с одной стороны, она внучка, идет целая линия графоманов, а с другой стороны у нее идет целая линия художников. Это династия графоманов, никуда не денешься.

*
из статьи «Серебряный век в Мертвом доме» (2004 год):

«Лагерь — это скопление, сгусток одиночеств и бездомностей, где переписка — какая-то попытка преодоления, а чемодан с письмами — домострой», — пишет Мария Васильевна Розанова в предисловии к трехтомнику Андрея Синявского «127 писем о любви».


— Что удивляет Синявского в лагере: альбомы иконописи, изданные в 1960-х. Он все время пишет вам: «А давно ли — только мы с тобой…».

— Это были мои занятия. Я искусствовед, занималась реставрацией. У меня в трудовой книжке было написано: «и.о. архитектора». Я была связана с культурой Русского Севера, с церковной архитектурой. И именно этими сюжетами стала обольщать Синявского. Первый подарок, который я сделала Синявскому, был город Переславль-Залесский.


Ведь туда тогда никто не ездил. В глухой провинции стоял забытый городок. И вдруг я повезла туда Синявского… Он влюбился в Древнюю Русь... В 1950-х, пока все наши друзья ездили на Юг, мы ездили на Север. А потом это стало модным…


...после процесса Синявского и Даниэля я стала очень скверно относиться к диссидентам. Я увидела, что они творят то же самое под противоположным знаменем. И прежде всего позаимствовали вот это: «Кто не с нами — тот против нас». Дальше меня многому научила эмиграция. Тогда я сочинила формулу: «Эмиграция — это капля крови нации, взятая на анализ».
Ведь советская власть построилась не на пустом месте. И не с луны упали большевики. Это все сидело в великом русском народе. Получили ту власть, какую хотели. И построили то, что хотели. И сейчас строят то же самое.
Ведь именно то, что происходит в стране сейчас, доказывает: революция произошла неслучайно. Это образ мышления! Только если раньше строили коммунистический рай, то сейчас строят воровской.
Именно в эмиграции я когда-то поняла, что тема «оккупированной России», оккупированной большевиками, не стоит ни черта. Именно в эмиграции поняла, что все беды России от нас самих. Что цензуру мы придумали сами…
Я даже больше скажу: ничего не имею против коммунистической партии! Если она — одна из многих. Но страшнее однопартийной системы не может быть ничего. А мы имели одну однопартийную коммунистическую систему. Как и одну однопартийную диссидентскую систему. Сейчас будем иметь еще одну однопартийную систему.


[...] У меня ведь был малый бизнес в 1960-х! В день, когда Синявского арестовали, утром мы стояли в кафетерии «Прага» на Арбатской площади. Ели сардельки с капустой. Оттуда он пошел на лекцию, и по пути его арестовали. Последние слова, которые он от меня услышал, были: «Разменяли последнюю десятку за завтраком. Хорошо бы что-нибудь одолжить до получки…».
А когда Синявский вернулся, я была очень богатой женщиной. Я стала художником-металлистом. Железо, серебро, медь... Ручная работа. Я не воровала, не спекулировала. Я построила систему, которая приносила доход тем, кто в ней работал. У меня были два подмастерья. Один — сотрудник Академии наук, физик. Так вот: у меня его зарплата была примерно в четыре раза больше основной.

*
2004 год; Никита Елисеев о книге «Андрей Синявский. 127 писем о любви»:

«Анна Ахматова как-то удивительно точно, пусть и гротесково разделила этого кентавра: «Андрей Синявский это — само добро; Абрам Терц — само зло!» Сказано резко, несправедливо, но в резкости и несправедливости своя правота. Демаркационная линия проведена чётко. Здесь — Синявский; там — Терц.
Марья Васильевна Розанова, публикуя письма Синявского из лагеря, демонстрирует то нерасчлененное единство, где Синявский и Терц еще не отделились друг от друга.
Впечатление — жуткое. Выясняется, что в мире для Синявского была только литература. Только! И все люди, его окружавшие, были нужны ему как помощники (или помощницы) в его литературной работе (или литературной игре) — как вам это понравится. Если же не помощники и помощницы, то — материал, подручный и подсобный. С каким удовольствием Терц записывает забавные подслушанные им речения, словечки, слова, фразы, тюремные песни, песни чеченские, сектантские. Нельзя сказать, что он невнимателен к жизни, к окружающей его действительности. Но он внимателен к окружающим его людям как этнограф, как фольклорист, как литератор, набирающий материал для будущей книги; для него что люди, что книги, что деревья, что облака — одинаковы.

Если правильно высказывание «Человек — это стиль», то в случае с Абрамом Терцем, или, скажем точнее, в случае Андрея Синявского, выстругивающего из себя Абрама Терца, «человек — это стилизатор». Он был удивительным стилизатором. Он умудрялся боль и страдание, свое и чужое, превращать в материал для стилизации, для литературы. В нём было мужество эстета. Оно не может не вызывать уважения и не может не отталкивать.
Марья Розанова в комментариях приводит слова первой жены Синявского: «Нужно иметь мужество быть обыкновенным человеком». Понятно, что эти слова казались и Синявскому, и Розановой неверными, филистерскими, обывательскими, а между тем в них — очень большая доля истины. «Мужество быть обыкновенным человеком» — не меньше мужества быть эстетом.

Сюжет, который изо всех сил тянет и вытягивает Марья Розанова, мораль книжки выстраивается проще простого: вот два эстета, два художника, два артиста, равно удаленные от кагэбэшной жандармерии и диссидентской революционщины, и вот та самая жандармерия вместе с диссидентской компанией, что оказываются при всей своей взаимовраждебности более всего враждебны двум свободным художникам — Марье Розановой и Андрею Синявскому.
Мне не кажется, что этот сюжет верен. Есть в этом какая-то натяжка, какая-то напряжённость тона; все та же стилизация, что и в письмах Синявского. Марья Розанова не слишком верно назвала свою книжку. Надо было бы назвать «127 писем о любви и тысяча одно примечание о ненависти», ибо книга проникнута, пронизана такой, мягко говоря, неприязнью к диссидентской компании Ларисы Богораз, первой жены Юлия Даниэля, что становится как-то не по себе».

*
М. Розанова, из интервью 2005 года:
— Что нового увидели в Москве?
— Проезжая, увидела вывеску метровыми буквами на высоте, наверное, пятого этажа: «Продается всё». И это правда. Продается, действительно, все, куда ни посмотришь. И иногда приходят кощунственные мысли: так ли уж нам было плохо при той власти, которую мы так отчаянно не любили?
Ощущение тупой тоски и грусти: «Что же дальше?». Мне 75 лет, я знаю, что буду делать дальше. Но вы же все моложе…


В 1973 мы переехали во Францию. Несмотря на то, что уже 32 года во Франции, я по-французски не говорю. Таким образом, во Франции я человек безъязычный. Лично мне о стране больше всего говорит культура, архитектура, улицы, памятники. В первые месяцы моего пребывания во Франции меня охватывала жуткая ностальгия. Синявский хотел уехать, я нет, я была больше привязана к друзьям, чем он. И чтобы как-то себе помочь (мы поселились в пригороде Парижа Фонтенэ-о-Роз), я уезжала на целый день в Париж и пересекала его пешком очень большими быстрыми шагами. Это меня и вылечило от ностальгии.
[...] Москва также превращается и в «мертвый» город. Помню, как раньше по Москве можно было гулять, сколько было людей! Недавно как-то еду в машине по 1-ой Тверской – нет никого! Да и фото сделать невозможно, так как она вся будет в перетяжках. Такого нигде нет.

- Почему же у нас-то все так происходит?
- Есть несколько причин: во-первых, нас губят наши размеры, мы самая большая страна в мире. Этим нужно уметь пользоваться. А принцип русского человека – загадить. Во-вторых, национальное самомнение, в-третьих, Православная Церковь. Считаю, что прекраснее всего Православная Церковь, когда она гонима. Тогда в ней остаются истинно верующие люди.

*
Радио Свобода. «Андрей и Абрам: Путешествие по биографии Синявского» (К 80-летию со дня рождения писателя, 2005):
Иван Толстой: А также мы могли бы сказать: к 40-летию ареста или к 50-летию создания Терца. В 1986-м году израильский журнал «22» напечатал записки Сергея Хмельницкого о дружбе с Синявским. Записки назывались «Из чрева китова». Хмельницкий рассказывал о том, что они оба были завербованы КГБ и обязались доносить на французскую славистку Элен Пельтье-Замойскую. Публикация записок Хмельницкого, насколько известно, очень сильно ударила по репутации Андрея Донатовича. Хотя за два года до публикации Хмельницкого Синявский сам написал об этой истории в романе «Спокойной ночи». Но ведь роман подписан именем Абрама Терца, то есть можно предполагать значительную долю вымысла. А что Вам, Марья Васильевна, известно обо всем этом достоверно?


Мария Розанова: Об этой истории есть показания свидетеля. Причем, заинтересованного свидетеля, а именно Элен Замойской [она на фото вверху - сидит с краю, позади молодого Синявского]. Элен Замойская, после выхода романа, подтвердила это неоднократно и неоднократно рассказывала эту историю на страницах французской печати. Другое дело, что я давно поняла, что человечество, в принципе, не очень умеет читать и не очень любит читать. А гораздо больше любит трепаться за столом и передавать друг другу всякие совершенно невероятные слухи. Слух интересней. В этом смысле, я человечество очень хорошо понимаю. Но, если бы люди подумали о том, как и что происходит, то они бы обратили внимание на одну простую вещь: все вещи Андрея Синявского, посланные за границу, передавала за границу, печатала за границей и доверенным лицом Синявского за границей стала не кто-нибудь, а именно Элен Пельтье-Замойская. Может быть, случилось это только потому, что Андрей Синявский согласился на нее доносить, да, расписался в КГБ, что будет, а потом пошел к ней и все рассказал. И что и как доносить, они уже решали вместе. А если что-то сообщить, то в какой форме. КГБ и нормальный человек - это отношения войны. А война всегда предполагает и военные хитрости, и даже переговоры. Это то, чем война отличается от террора. Поэтому я сегодня очень не люблю слово терроризм. Сегодня идет война. Идет новая религиозная война.

Иван Толстой: Как возник Абрам Терц? Раз вы познакомились в том самом 1955 году, вы не можете этого не знать. Как принималось решение отослать рукопись за границу?


Мария Розанова: Мы познакомились 23 января 1955 года, и первое, что я сделала, это потащила его по моим любимым местам, в поисках святой Руси. Был у нас такой очень большой интерес к древнерусской архитектуре, к российским религиозным проблемам, к старообрядцам. Наша первая поездка на Север. Потом, до ареста, мы с ним на Север ездили практически каждое лето. Потом приблизилось 8 октября, это первый в нашей жизни его день рождения, и я стала думать, что бы ему такое интересное подарить. А дело в том, что у меня есть одна слабость, можно назвать это даже психозом: я обожаю старые газеты. Именно старые, полежавшие 10-20-30-150 лет. И у меня колоссальнейшая коллекция газетная собралась. А в январе 1953 года меня поразило дело врачей-убийц. Если вы помните, первое объявление об этом было в газете «Правда» 13 января 1953 года. И вот я собрала все, что было в газетах и журналах про это, и я решила эту драгоценность, эту коллекцию подарить Синявскому. Когда я приехала к нему в день рождения и преподнесла ему эту папку, в которой лежали газеты, он открыл ее, посмотрел и вдруг задал мне совершенно невероятный вопрос: — Откуда ты знаешь? — Про что? — Откуда ты знаешь, что я про это пишу?
Вот тут он мне открыл, что он про это пишет повесть. Повесть называлась «Суд идет». И дальше он мне начал читать куски оттуда, показывать их, мы стали обсуждать. И совершенно естественно, когда повесть была прикончена, а была она прикончена к лету 1956-го года, он рассказал мне историю своих отношений с Элен Пельтье, историю своих отношений с Сережей Хмельницким. Они были одноклассники. Самое интересное то, что тогда, в Третьяковской галерее, нас познакомил Сережа Хмельницкий, который был моим сослуживцем в реставрационной мастерской. Мы работали с ним в одной бригаде. И тогда я узнала про все. И летом 1956 года первая его повесть была отправлена за границу.

Иван Толстой: А сам псевдоним Абрам Терц в какой момент возник? В момент написания «Суд идет»?

Мария Розанова: Нет, это возникло в тот момент, когда обсуждали, куда это поедет дальше, и что дальше с этим будет. И было ясно, что нужен псевдоним. Кстати сказать, в нашей переписке с Элен тоже были шифровки. Скажем, Терц был зашифрован как Тютчев. А Даниэль был зашифрован как Достоевский. И поэтому когда Элен писала в письме, что вышло новое издание Тютчева, очень интересное, почему-то все сейчас переводят Тютчева, почему-то он в моде, мы понимали, что это Терц. А Терц возник из нашей любви к блатной песне.

Иван Толстой: Как же сам автор различал в себе Синявского и Терца? Вот что говорил Андрей Донатович в беседе с Дмитрием Савицким. Интервью 1995-го года:

Андрей Синявский: Я разделяю эти понятия — писатель и человек. Человек — я, Андрей Синявский. Человек тихий, смирный, никого не трогает, профессор. В общем, ординарная личность. А Терц - это, я бы сказал, моя литературная маска. Не только псевдоним литературный. Маска, которая, конечно, где-то совпадает с моим внутренним Я, но, вместе с тем, это что-то более утрированное, лицо, связанное в значительной мере с особенностями стиля. Вообще, человек и стиль для меня не вполне совпадают. Поэтому Абрама Терца я даже визуально представляю себе по-другому. У меня, например, борода. У Абрама Терца никакой бороды нет. Он моложе меня, выше меня ростом. Это такой худощавый человек, ходит руки в брюки, может быть, у него есть усики, кепка, надвинутая на брови, в кармане нож, и это связано с тем, что я взял это имя из блатной песни «Абрашка Терц карманщик всем известный». Это отвечает потребностям, особенностям моего стиля, языка. Человек, гораздо более смелый, чем я, Синявский. Авантюрный. Для меня это какой-то персонаж, лишь отчасти совпадающий с моей личностью.
Я люблю больше Абрама Терца, чем Андрея Синявского. Это естественно для каждого писателя, наверное. Писатель любит в себе больше писателя, чем человеческую личность. Поэтому главная моя внутренняя ставка это, конечно, Абрам Терц. Это для меня самое главное. А Андрей Синявский - преподаватель, критик - это уже все вторично. А Марья Васильевна сама женщина, склонная к авантюрам, резким жестам, ей, конечно, больше нравится Абрам Терц, чем Андрей Стинявский.

Дмитрий Савицкий: То есть она с ним вам изменяет?
Андрей Синявский: Она даже говорит «Какой ты Абрам Терц? Это я Абрам Терц, а не ты».


Иван Толстой: Марья Васильевна, как жили вы соломенной вдовой?
Мария Розанова: Я жила очень интересно. И желающие могут про это прочесть в письмах Синявского. Потому что при моей склонности к авантюрам, я понимала, что Синявский не может сидеть в лагере без дела, что оторвать его от пера, от бумаги, это значит убить его. И я придумала еще один прекрасный ход, как мне кажется, и очень им горжусь и хвастаюсь, откровенно хвастаюсь. Дело в том, что незадолго до ареста Синявского, я начала печататься в замечательном журнале «Декоративное искусство». У меня там до ареста Синявского вышло несколько статей. У меня собственна фамилия. Я человек внештатный. Анкет никаких не заполняю. Какая-то М. Розанова пишет какие-то статьи про искусство. Так как Синявскому мои статьи нравились, журнал ему нравился, то я поняла, что лучший выход — это приобщить Синявского к моим журнальным делам и писать какие-то вещи вместе. Я хорошо представляла себе, какое удовольствие получит Синявский, держа в руках в лагере, в Потьме, черт знает где, журнал «Декоративное искусство», а там есть статья, в которой есть куски, написанные им. То есть, если раньше была ситуация — живет в Москве, печатается в Париже, то тут сложилась ситуация, что живет в лагерях, а печатается в Москве. От одного этого можно стать абсолютно счастливым.

Иван Толстой: Получилось что-нибудь?
Мария Розанова: Да. Мы целый ряд статей написали вместе. Далеко не все я успела напечатать. А потом, когда мы выехали на Запад, то мы разбирали это имущество и жутко ругались, какая статья должна идти под моим именем, а какая под его. Потому что в каких-то статьях меня больше и, тогда, это статья розановская, а в каких-то статьях Синявского больше. В журнале «Синтаксис» мы опять разделились, и у каждого был свой товар.

Иван Толстой: Ваша любимая книга Синявского или Терца?
Мария Розанова: «Прогулки с Пушкиным».

Иван Толстой: Все та же многострадальная, которую не приняла эмиграция и определенные круги или треугольники в Советском Союзе?
Мария Розанова: Это их проблемы. Я не виновата в том, что человечество читает мало, плохо, ходит стадом, из одной мифологии бросается в другую мифологию. И очень немногие люди умеют читать и думать самостоятельно. Синявского я любила за самостоятельность мышления. Сама тоже баловалась именно этим способом думать.

*
С. Довлатов:
Есть в запасе Маша Синявская с ее приличной типографией. Они здесь были, и я говорил о нашей книжке. Она заинтересовалась, но есть противопоказания. Во-первых, это за океаном. Кроме того, Марья, при всех ее талантах, никогда не отвечает на письма, никогда и ничего вовремя не посылает, а главное — норовит вставить в чужую книгу собственные выпады против Максимова и Солженицына.

*

источник: Егор Гран, французский писатель, сын Синявского
Iegor Gran. Le Truoc-nog. P.O.L., Paris 2003, 157 p., 12 €.
Однажды я предложил антологию современной прозы знакомому писателю. Он полистал ее, посмотрел оглавление и вернул со словами: «Спасибо, я тут никого не знаю». Подавив мелькнувшее в моем сердце осуждение – что ж, только знакомых читать? – я поймал себя на мысли, что личное знакомство с человеком и у меня вызывает больший интерес к его творчеству.
Прежде мне было вполне достаточно газетной заметки о французском писателе Егоре Гране, но когда я узнал, что он – сын Синявского, мое любопытство зашевелилось. Мне вспомнился худенький подросток, которого я встречал в начале 1980-х в доме Синявского и Розановой в Фонтене-о-Роз, недалеко от Парижа, в героическую эпоху освоения типографского ремесла и печатания их «Синтаксиса» и моего (уже без Арвида Крона) «Ковчега».
Тогда Егор – так именовал его отец – чаще молчал, хотя присутствие его было внимательным. Ныне он автор четырех книг, предпоследняя – «O.N.G.!», иронически трактующая тему неправительственных организаций, – получила в 2003 году Большую Премию Черного юмора (большая честь, но никаких денег).

*
М. Розанова, из интервью (2008):


Когда перестройка только началась, нам говорили: что же вы не едете, в России все уже совсем не так. Я отвечала, что боюсь. Чего же теперь бояться, спрашивали меня, раз КГБ нет? Боюсь умереть от раздражения, говорила я тогда. И вот это чувство раздражения не оставляет меня и сейчас. Когда-то во Франции жил зоолог Жорж Кювье, который по косточке мог восстановить целого динозавра. Я это к тому, что мир един. Когда я выхожу на улицу и вижу на дороге чудовищную пробку, то понимаю: вся страна, сверху донизу, устроена не так. Уже 35 лет я живу во Франции, была во множестве стран, в самых знаменитых городах мира — и нигде ни разу не видела ничего подобного. Когда я приезжаю в Москву, то веду обстоятельные беседы с шоферами — у меня плохо с ногами, и обычно я передвигаюсь на такси. А в машине приходится не столько ехать, сколько стоять, так что мы успеваем поговорить о многом. В том числе — почему по пробкам мы первые в мире…

*использованы кадры из док. фильма «Синтаксис» (2011)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...