Wednesday, January 23, 2013

Бездомность как форма внутренней эмиграции. Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович (1869–1954)/ Varvara Malakhieva-Mirovich

17 февраля 1933 года
Один сердцевед сказал мне однажды: человеческая природа жестока и низка; если не возвышаться над нею, будешь, — как многие дети (не укрощенные воспитанием) мучат котят, жуков, бабочек, — мучить людей уколами, упреками, гневом, пренебрежением. Слабость, убогость, несчастие будут в тебе пробуждать не симпатию и жалость, не порыв деятельной любви, а глухое раздражение, желание отойти, не смотреть. Вплоть до исполнения ницшевской заповеди: подойди и толкни.
(из дневников В. Г. Малахиевой-Мирович)

Варвара Григорьевна Малахиева родилась в Киеве в 1869 году.

В. Г. Мирович (так она себя называла) принадлежала к среде философов и литераторов Серебряного века: она была близким другом Льва Шестова, приятельствовала с Г. Гершензоном и М. Чулковым, была подругой Елены Гуро и М. Пришвина, Пантелеймона Романова и его жены, которых она познакомила друг с другом, она воспитывала юного Даниила Андреева (ее родным домом на десятилетия стал дом доктора Доброва, где он рос). Около двух десятилетий прожила она в доме многократной сталинской лауреатки, актрисы Аллы Тарасовой, с матерью которой она была близка еще со времен киевской гимназии.

Ее особый мир, где царствовали психология, философия, литература и поэзия, сложился еще в юности, в ту пору, когда она попала под сильнейшее влияние Льва Шестова (при рождении Иегуда Лейб Шварцман, философ-экзистенциалист, 1866-1938). Одна из его сестёр, Софья Исааковна, была замужем за богатейшим киевским промышленником Балаховским; гувернанткой их детей была В. Г. Мирович. С Львом Шестовым они часто встречались в имении Балаховского, где собиралась вся семья.

Из дневника В. Г. Малахиевой-Мирович:
20 июля 1931 года
«Термин «философия и литература» как характер нашего общения [с Львом Шестовым] зародился в те дни от случайно подслушанных слов маленького шпиона, гимназиста Юзика, который по соглашению с любопытствующей немкой-бонной взялся проследить, о чем мы говорим целыми днями. Немка завистливо и ревниво возмущалась…
Я была тоже на положении бонны, но более квалификационной в миллионерском доме сестры Л. Ш. И ревнивость немки относилась не к тому, что sie sind beide verlieben (Они влюблены друг в друга (нем.).), а к тому, что я из бонн могла попасть на высшую, недоступную ей ступень социальной лестницы.

Подкупленный вареньем и другими лакомствами (немка была также и экономкой), Юзик то и дело вырастал из-за кустов над нашими головами, когда я гуляла в парке или в лесу с детьми и с bruderом (С братом (нем.)). Вскоре ему это надоело. И он громко признался в безрезультатности своего шпионажа. «Когда ни подойдешь к ним, только и слышишь философию да литературу», — жаловался он. Ницше, Толстой, Достоевский, Шекспир были нашими ежедневными, неубывными темами. Лирическая же область наполнялась только пением».

Их отношения были очень сложны и запутанны. Шестов был расположен к Варваре Григорьевне, но она не готова была всецело принять его чувства (так она писала спустя годы), тогда как Настя, ее младшая сестра (Малахиева Анастасия Григорьевна, 1874/75 — 1919), яркая и умная девушка, сама заявила о своей любви к философу, и Шестов сделал ей предложение, до конца не понимая, к кому из сестер лежит его сердце. В результате у него случился нервный срыв, и, пользуясь возможностью продолжать учебу за границей, он вскоре уехал в Швейцарию.

Из дневника В. Г. Малахиевой-Мирович:
«Человек, из-за которого мы „боролись”, сам переживал в это время — отчасти на почве той нашей борьбы — огромный идейный кризис. В житейской области он предоставил нам решать, кому из нас выходить за него замуж. Перед сестрой он чувствовал вину, как перед девочкой, которой „подал ложные надежды” своим чересчур внимательным и нежным отношением (я в это время была за границей и сама поручила сестру моральной опеке его). С моей стороны уязвила и пугала этого человека неполнота моего ответа на полноту его чувства. И все это перенеслось для него в философское искание смысла жизни и в тяжелую нервную болезнь, которая привела его в одну из заграничных лечебниц и потом на целые годы за границу. Я „уступила”, наконец, его сестре, но он за год заграничной жизни встретился с женщиной, которая с величайшей простотой и безо всяких с обеих сторон обязательств привела его на свое ложе. Она стала его женой. Он стал крупным писателем. Сестра заболела душевно [болезнь длилась 18 лет] и окончила свои дни в психиатрической лечебнице. А я по какой-то унизительной живучести осталась жить и без него, и без сестры, и „без руля и без ветрил”».

*
Из книги «Жизнь Льва Шестова. Том 1» (1983):
«[В молодости Шестов пробовал писать повести и рассказы – протагониста звали Мировичем] Привожу отрывки из двух неоконченных рассказов. В них описывается в мрачных тонах гимназический быт. В обоих рассказах героя зовут Мировичем.
[...]
Шестов был также дружен с писательницей Варварой Григорьевной Малахиевой-Мирович из Воронежа, которая в те годы писала в киевских газетах, а позже стала сотрудницей московских и петербургских журналов. В конце 1910-х годов она заведовала беллетристическим отделом «Русской мысли». Сохранилось 17 ее писем к Шестову. Из них 9 написаны в 1895 и 1896 гг. и 8 — между 1921 и 1925 гг. Тон писем весьма дружественный. В них немало рассуждений на возвышенные темы, но Варвара Григорьевна также часто обращалась к Шестову за помощью, и он ей никогда не отказывал. Можно предположить, что они познакомились в 1892-1893 гг. Потом встречались в Киеве и Москве.

Она гостила у Шестова в Швейцарии, когда он жил в Коппе (1910-1914). Отношение к Работникову и Малахиевой-Мирович очень характерно для Шестова. Всю жизнь Шестов помогал друзьям. Некоторым — деньгами, некоторых выручал из трудных ситуаций, за других хлопотал.

В августе 1895 года Шестов гостил в имении отца Софьи Григорьевны Переверзовке, где собралось несколько членов семьи Балаховских (Софья Григорьевна, ее муж Евгений Юльевич Пети, Дмитрий Григорьевич, Татьяна Григорьевна и Софья Исааковна с детьми). Там же жила Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович (в это лето и зиму она была гувернанткой детей Софьи Ис.). После отъезда Шестова из Переверзовки Варвара Гр. оттуда написала ему два письма. Приводим выдержки из первого:

«Как грустно смотрит лес и озеро и вся Переверзовка после Вашего отъезда! Я очень привыкла к Вам и поняла Вас лучше и Ваша близость стала мне дорогой. Но «Les joies sont toujours trop courtes, les adieux sont toujours trop longs». Так сказал Виктор Гюго. А я начала письмо не для того, чтобы сказать это, да как-то само сказалось. Впрочем, я уверена, что это будет Вам приятно, — а чего бы я ни сделала, чтобы Вам было приятно, чтобы Вы не имели такого изнеможенного и угнетенного вида, как в последние дни. Вы сделали меня лучше, чем я была раньше... Как жаль, что Вы не могли еще побыть здесь. Я вижу теперь, что каждый день Ваше присутствие доказывало мне убедительней, чем все тома Толстого, что «Царство Божие внутри нас есть». Я во многом еще не разобралась, но в хаос моей души уже внесен свет и предчувствие несомненного рождения из этого хаоса... И когда Вы будете умирать, то Ваша встреча со мной даст мир Вашей совести, хотя бы Вы ничего другого не сделали в жизни. И как хорошо, что Вам дано делать это «другое» почти везде, где Вы ни появитесь. И если бы не Ваши дела с сукнами, Вы создали бы себе путь в жизни, не похожий на другие пути.
Трудный, но без фальши и компромиссов, ведущий к правде.
И вот опять отвлеклась от цели письма. Цель его прозаическая. Нужно узнать в редакции размеры гонорара за недавно напечатанный в «Жизнь и Искусство» бессодержательный рассказ... «В мае».
[Переверзовка, 14.08.1895]

К концу 1895 г. он заболел (нервное расстройство, сильные мучительные невралгии, полное изнеможение) — вероятно, из-за того, что приходилось так много времени отдавать нелюбимому делу, и вследствие потрясения, вызванного трагическим событием в его личной жизни. Что произошло, неизвестно. Некоторые из друзей Шестова, вероятно, с его слов знали о трагическом событии, и упоминания о нем встречаются в их работах, но в чем именно заключалась трагедия, они, очевидно, не знали.
Евгения Герцык пишет:
«Этот такой чистый человек нес на совести сложную, не вполне обычную ответственность, от которой может быть и гнулись его плечи, и глубокие морщины так рано состарили его... Это было время глубочайшего отчаяния Льва Исааковича, его внутренней катастрофы».
Близкий друг Шестова А. М. Лазарев пишет в своей статье о Шестове, что «с ним случилось нечто более страшное». Cам Шестов говорит об этом в своем «Дневнике мыслей», в записи от 11.06.1920:
«В этом году исполняется двадцатипятилетие, как «распалась связь времен» или, вернее, исполнится — ранней осенью, в начале сентября. Записываю, чтобы не забыть: самые крупные события жизни — о них же никто, кроме тебя, ничего не знает — легко забываются».

В эти тяжелые и мучительные дни младшая сестра В. Г. Малахиевой-Мирович, Настя, поддержала Шестова, и он хотел на ней жениться, но родители не дали своего согласия. Этот новый удар еще ухудшил состояние Шестова. При первой возможности он передал свои обязанности в деле родственнику, и уехал за границу (вероятно, март 1896 г.), чтобы лечиться и по возможности заниматься литературой и философией.

Несмотря на болезнь, Шестов много занимался и писал все это время. Писал статьи и работу о Шекспире и Брандесе, изучал Нитше. О своих занятиях и чтениях он пишет Варваре Григорьевне. Начало письма к Варваре Григорьевне не сохранилось. Его можно с большой вероятностью отнести к апрелю 1896 г., когда Шестов жил в Карлсбаде, так как бумага, на которой она написано, имеет заставку «Карлсбад». Шестов пишет:

«Хорошо было бы вам Данте прочесть, Гюго, Дюма сына и русских Толстого, Достоевского, Писемского, Гоголя, Тургенева, Белинского, Добролюбова. И затем — историю. Полезно — историю литературы, искусства и общественных движений. Видите, как много! Когда вы будете опять с нами, я все свое влияние употреблю, чтоб направить вас именно по этому пути. Но напишите все-таки, что вы сами намерены читать: вы говорите, что у вас есть уже программа. Да — еще: непременно пишите. Я знаю, что у вас есть планы. Старайтесь их осуществить. Вам это необходимо, чтоб давать себе отчет в своих настроениях.

И затем — не бойтесь бездны премудрости. Она не так страшна. И мне много недостает в знаниях: больше, чем вам, если принять в соображение, что от меня требуется. А я не робею. Не робейте и вы. Бывают грустные настроения — но они относятся к тому проклятому случаю, который наделал столько бед в моей жизни. А помимо этого, я убежден, что еще добьюсь своего, и выведу и вас, и Настю на путь. Но вы, Вава, вы не бегите моих указаний и не вздумайте подчиниться влиянию того круга, который встретится вам в Париже. Там теперь, кажется, и Минский, и Волынский, и Мережковский с супругой — они ездили вдохновляться искусством. Волынский — это просто глупый человек, Минский потерял почву под ногами. Я боюсь, что вы падете ниц, увидав на них панцыри и копья современного литературного образования. Помните, что это — пустяки, что Волынский, помимо всего, помимо того, что у него пустая душонка, еще в конце концов круглый невежда. Он знает только заглавия и самые громкие современные слова. Вам не под силу будет его допрашивать, и он, может быть, и победит вас. Но это не должно вас смутить. Победит вас лишь ваш собственный страх. Вот все, что пока могу вам сказать, не знаю, что еще о подробностях говорить. Спросите — я скажу». (Карлсбад, [апрель 1896]).

*
В декабре 1909 года Варвара Григорьевна побывала в гостях у Льва Толстого и взяла у него большое интервью. Она же помогла и Льву Шестову, еще в 1900 году пославшему писателю свою книгу «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше», встретиться с Толстым.

В киевских и петербургских газетах и журналах начала века постоянно выходили не только театральные рецензии В. Мирович, но и критические статьи о живописи и литературе.
Всю свою жизнь она день за днем писала стихи; произведения 1915 года составили сборник «Монастырское» (М., «Костры», 1923. Обложка М. Фаворской.)

Среди работ Варвары Григорьевны — перевод с английского (совместно с С. М. Шиком) [Шик Сергей Михайлович (род. 1922) — геолог, крестный сын В. Г. Малахиевой-Мирович] книги У. Джеймса «Многообразие религиозного опыта» (М., 1910), которую она преподнесла Л. Н. Толстому, посетив его в Ясной Поляне.
Свои записки «В Ясной Поляне» она опубликовала в журнале «Русская мысль» (1911, № 1) и в «Сборнике воспоминаний о Л. Н. Толстом» (М., 1911).

Ближайшей подругой В. Г. Мирович и Льва Шестова многие годы была актриса МХАТа Надежда Бутова (Бутова Надежда Сергеевна, 1878 — 1921). В 1916 году в Москве актриса собрала философско-артистический кружок «Радость», куда входили дети ее друзей — Нина Бальмонт, Алла Тарасова, Ольга Ильинская (дочь подруги — сестра Игоря Ильинского), Татьяна Березовская (дочь Шестова), Олечка Бессарабова, сын Веры Зайцевой от первого брака Алексей Смирнов (погибший в 1918 году в Москве) и многие другие.

В 1918 — 1919 годах, спасаясь от голода и Гражданской войны, Варвара Григорьевна, Татьяна Скрябина (вдова композитора) [Скрябина (Шлетцер) Татьяна Федоровна, 1883—1922] с тремя детьми и Лев Шестов с двумя дочками* оказались в Киеве, в одной большой квартире, принадлежащей зятю Шестова, Даниилу Балаховскому, уехавшему незадолго до этого за границу.
*Березовская (Шестова) Татьяна Львовна (в замужестве Ражо, 1897 — 1972); Баранова-Шестова Наталья Львовна (1900—1993) — автор процитированной выше книги об отце, с 1920 года в эмиграции; воспитанницы В. Г. Малахиевой-Мирович.

Осенью 1919 года Лев Шестов с семьей уехал в Крым, а затем через Францию — в Швейцарию. Варвара Григорьевна с Татьяной Скрябиной, потерявшей в результате несчастного случая в Киеве любимого сына Юлиана (см. ниже), отправилась сначала в Ростов, а затем в Москву. По приезде Татьяна Скрябина с дочерьми поселилась на Арбате в доме своего покойного мужа, где вскоре и умерла от тяжелой болезни. Именно здесь происходили встречи с Мариной Цветаевой и развивалась их недолгая, но очень яркая дружба.

Всю ночь сегодня я помню, что кошка
Терзает и будет терзать мышонка,
И что прыгал потом под этим окошком
Бурый козленочек.
Янтарноглазый, милый и глупый,
И звали его Леша.
А сейчас он лежит с ободранной кожей,
И съедят ни в чем не повинного Лешу
В картофельном супе.
Ах, эти страшные супы Вселенной!
Хрустящие кости.
Разъятые члены. Пожиранье и тленье.
Извечный пир на погосте.
И про себя мне вдруг приснилось,
Что варюсь я в кастрюле тесной
С картофелем, луком и перцем,
Но кипящее сердце
Вдруг во мне завопило:
«Ничего, я воскресну, воскресну».
(1921)

В 1921 году Варвара Григорьевна поселилась в Сергиевом Посаде, где в это же время жили Флоренские, Фаворские, Мансуровы и многие другие, — всех между собой связывали дружеские отношения.
Она преподавала в педагогическом техникуме. Жили они вместе с младшей подругой и дальней родственницей Ольгой Бессарабовой (1896 — 1968, после замужества Веселовская). Из дневников Ольги, которые та вела с юных лет по совету Варвары Григорьевны, мы узнаем об их общей жизни в семействе Добровых, где рос Даниил Андреев, о кружке «Радость». Следует упомянуть, что без Ольги Бессарабовой и ее записей не были бы найдены дневники В. Г. Мирович за 1934—1935, 1938, 1945 и 1946 годы.

В 1928 году в Сергиевом Посаде скончалась мать Варвары Григорьевны, В. Ф. Малахиева (в девичестве Полянская, 1848—1928).

Из дневника Варвары Григорьевны:
«3 сентября 1931 года. Москва
Редко человеческие фамилии так соответствуют смыслу того слова, от которого они происходят, как фамилия Добровых*. И не от слова «добрый» она в данном случае, а от слова «добро». В доме от стародавней традиции теплого гостеприимства и от навыка сочувственного отношения ко всякой окружающей беде и живого интереса к судьбам друзей образовался стойкий флюид человечности и бескорыстной, активной дружественности. Разнообразные горести, усталость, нервы всех членов семьи не мешают попадающему в атмосферу этого дома ощутить себя в теплой целебной ванне и уйти согретым и размягченным».

*Добров Филипп Александрович (1869 — 1941) — известный в Москве врач, работал в Первой градской больнице, был женат на Елизавете Михайловне Велигорской (1868 — 1942), сестре Шурочки Велигорской, первой жены Леонида Андреева. После ее смерти семья Добровых взяла сына Даниила в свой московский дом (М. Левшинский, 5), где он жил с двоюродным братом и сестрой вплоть до своего ареста в 1947 году.

Скончалась Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович в Москве в 1954 году в возрасте 85 лет.

* * *
Выходит сборник стихотворений Варвары Григорьевны Малахиевой-Мирович.
При жизни В. Г. был издан только один сборник – «Монастырское» (1923). Рукописи 4000 стихотворений хранятся в московском музее Марины Цветаевой.

Стонет зверь в лесном капкане,
В мышеловке бьется мышь,
Тонет судно в океане.
Ты, уснувший, мирно спишь,

Упоен вином покоя,
И не слышишь, как вдали
Твари в смертной муке воют,
Тонут в море корабли.

О судьбе и стихах В. Г. Малахиевой-Мирович рассказывает поэт Татьяна Нешумова, которая составила книгу «Хризалида», выходящую в издательстве «Водолей»: (далее - краткие выдержки; послушать беседу можно здесь):

11 тетрадей со стихами В. Г. Малахиевой-Мирович переписала её ученица и дальняя родственница Ольга Бессарбова (кстати, сестра Бориса Бессарабова, которому Марина Цветаева посвятила поэму «Егорушка»). Рукописи переданы в московский музей МЦ дочерью Ольги Бессарабовой.

Дождя волнистая завеса
Опять нависла над Москвой,
И освежен мой садик тесный
И напоён водой живой,
И влажно заблистали крыши,
И любо сердцу моему
Воды небесной лепет слышать
Целующей мою тюрьму.
1931 год

Во время переписи 1937 года на вопрос о вере В. Г. ответила: «верующая, но не воцерковленная, обряды для меня мало значат».

Когда читаешь дневник или стихи Малахиевой-Мирович, иногда нужен перевод с русского на русский, поскольку это уже совершенно другой язык. Нам он покажется и смешным, и преувеличенным. Она пишет «звездный эрос» - современный читатель обратит внимание на второе слово, меж тем речь идет о какой-то духовной близости. Таков словарь Малахиевой-Мирович. Или она говорит: «Ко мне обратилась подруга с головной болью, мне пришлось сделать массаж её астрального тела» - кто сейчас поймет это, кто не улыбнется? Или когда она говорит «мы, люди лунной природы», то имеет в виду только что она и её собратья не готовы с семейной жизни, к браку.

Стихи писала всю жизнь, но рассвет творчества приходится на 1920-е годы.
Сборник «Монастырское» - это стихотворения 1915 года. Вышел в 1923 году, подробности публикации неизвестны. Трудно представить что-то более чуждое Советской России, чем такой цикл стихов.
В 1915 году Варвара Григорьевна совершала паломничество по русским монастырям. То, что она видела, воплотилось в этой книге. Конечно, никаких рецензий на книгу в 1923 году ждать не приходилось.

Ольга Борисовна Кушлина – автор доклада «Нищенство и бездомность как форма внутренней эмиграции», посвященный Малахиевой-Мирович.

В поздних стихах Малахиевой-Мирович много упоминаний о тюрьме.
У неё не было своего угла, она скиталась по друзьям. Объясняя причину этой бесприютности, можно коснуться двух планов – бытового и метафизического.
В самом начале 1930-х годов Малахиева-Мирович получает комнату в Москве. Но ей всё труднее зарабатывать на хлеб. В начале 20-х она преподавала, позже жила, раздобывая какие-то переводы...
В 30-е годы работа, которую предлагают 60-летней писательнице – отвечать пионерам, присылающим стихи в газету, либо другую грустную литературную поденщину.
Тогда же в Москву приезжает её гимназическая подруга по Киеву Леонила Тарасова, мать Аллы Тарасовой, актрисы МХАТа. Родственница Тарасовых выходит замуж, и Варвара Григорьевна «за чечевичную похлебку», как пишет в дневнике, отдает ей свою жилплощадь. Сама переселяется к Тарасовым – они обещают её кормить.

Из дневника Малахиевой-Мирович:
25 апреля 1931 года
«В сущности, я — приживал. Такой жребий, такая линия. Иначе не умею, не знаю, как прожить. И может быть, потому легко мирюсь с этим, что иначе понимаю и человеческие отношения, и судьбы, чем то мироощущение, где слово «приживал» возможно. Я сказала: «В сущности — я приживал» — в миг, когда посмотрела на себя со стороны, глазами, не похожими на мои. Только изредка я ощущаю неловкость и грусть от зависимого и неполноправного положения. Чаще я не смотрю ни на себя, ни на кого другого сквозь эту призму».

Она пытается как-то оправдать свое пребывание в доме Тарасовых, занимается с детьми; но время идет, она стареет, становится малоинтересным собеседником. Полуглухая старуха вызывает раздражение. В самые горькие минуты приходится уходить, жить у знакомых...

Метафизическая причина восприятия мира как тюрьмы сводится к философскому корню лирики Малахиевой-Мирович. С юных лет она принимает гностическую философию (резкий дуализм – противопоставление духа и материи; представление, что мир пребывает во зле и это зло никоим образом не могло быть сотворено Богом). И чтобы проделать путь к лучшей жизни человек должен сбросить оковы бренного земного бытия. В её лирике смерть - переход в лучший мир.

Вот замечательное стихотворение, написанное осенью 1950 года. Варваре Григорьевне 80 лет (та самая полуглухая старушка):

Коза с улыбкой Мефистофеля
И день, и ночь у нас в углу.
И я читаю в козьем профиле,
Жующем что-то на полу,
Как близко мне четвероногое,
Хоть и хожу на двух ногах,
Но сжаты мы оградой строгою,
Где жажда, голод, боль и страх.
И хоть душа моя бессмертная
Иной судьбе обречена,
Но не войти ей в дверь отверстую,
Пока слита с козой она.
осень, 1950 год

Один из её сборников (или стихотворение?) называется «К сестре моей смерти».
Сиюминутное для неё – знак преходящести. На то, что происходит вокруг – в 20-е, 30-е, 40-е годы – она смотрит с этой позиции. За преходящим стоит большой, новый мир.

Сборник стихов Варвары Григорьевны составитель назвала «Хризалида» (золотистая куколка бабочки). Это слово из её стихов на смерть Юлиана Скрябина – мальчик летом 1919 года утонул: Улетел какой-то мотылек, Нам осталась только хризалида.

В дневниках Варвара Григорьевна цитирует слова Льва Шестова: «Помните о том, что когда человек уходит, он уносит с собой всё то, что он не смог сказать; всё то, чего он, может быть, и о себе самом не знает».
Выбор значимых из 4000 стихотворений, оставленных Малахиевой-Мирович – большая ответственность. Но в лучших стихах ей удалось проговорить нечто невысказанное, непроговоренное в русской поэзии, несмотря на то, что эти тексты не всегда художественно совершенны.

источники: 1, 2, 3

* * *
Увидела статью на Радио Свобода. Зацепили стихотворения - как я могла пройти мимо Янтарноглазого, милого и глупого Леши или Стонет зверь в лесном капкане! Послушала предложенную беседу. Посетила предложенные ссылки.

Предисловие Натальи Громовой к опубликованным в «Новом Мире» отрывкам дневников мне не понравилось (лишние местоимения, наросты сослагательного наклонения, бесконечные предложения, принуждающие спотыкаться в поисках нити: кто? кого?)

Прочла фрагменты дневников странной В. Г.
Как эвфемистично предупредила выше составительница сборника «Хризалида», не всегда художественно совершенен язык (от шероховатостей до откровенных ляпов, например, "пешком исколесил"). Но в целом понравилось. Есть удачно высказанное, бывают совсем по-цветаевски звучащие фразы; созвучные мне темы (неприятие толпы, народные торжества). Читать интересно и страшно - человек внутри истории (голодные украинцы), внутри лет, которые когда-то мы знали лишь по жизнеутверждающе-песенной Любови Орловой...

Мой цитатник - из дневников Варвары Малахиевой-Мирович (1930–1934)

* * *
О составительнице сборника «Хризалида»:
Татьяна Нешумова
Родилась в Москве в 1965 году. Окончила русское отделение филологического факультета МГУ. Посещала литературные студии Игоря Волгина и Кирилла Ковальджи. Преподавала русский язык и литературу в школе. Автор статей для словаря «Русские писатели / 1800–1917». Работала в Музее Пастернака в Переделкино, затем в Музее Цветаевой в Москве. Выпустила три книги стихов, публиковалась в журнале «Юность», газете «Гуманитарный фонд», интернет-журнале «TextOnly» и др.
Стихи Т. Нешумовой

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...