Sunday, December 30, 2012

Пожалуйста, оставайтесь людьми. Вера Миллионщикова, из интервью/ Vera Millionschikova, interviews

В детстве я переболела всеми болезнями, до 4-го класса жила в санатории для туберкулезников. Была очень серьезным набожным ребенком — в Вильнюсе, где прошли мое детство и молодость, меня называли «богомолочка». Маму спрашивали: «Марусь, как там твоя богомолочка? Жива?»

Онкологом я стала совершенно случайно. Сначала была акушером-гинекологом, работала то там, то здесь, встретила свою последнюю любовь, моего Константина Матвеевича. Когда мы поженились, то стали работать вместе, переходя из роддома в роддом. У нас с мужем довольно большая разница в возрасте, он старше меня на 12 лет, и когда встал вопрос о его выходе на пенсию, мы решили, что мне нужно перейти в специальность с «повышенной вредностью», выйти на пенсию одновременно и вместе стариться. Я бросила акушерство, перешла в Институт рентгенорадиологии и столкнулась со смертью.

До этого весь наш дом был пронизан радостью рождения. Все разговоры касались пола, веса и роста новорожденного, а еще кесарева сечения и родов — с осложнениями и без. Дочери, Маша и Нюта, подходили к телефону и говорили: «Мамы и папы дома нет, а что у вас — роды или кесарево? Вы скажите нам, мы родителям все передадим». А когда я пошла в онкологию, то разговоры стали совершенно другими. Было такое впечатление, что все люди только и делают, что умирают.

Я поняла, что всю жизнь порхала в ра­до­стном миру акушерства. А теперь когда я шла на обход, то чувствовала себя на погосте. Увидела, как неизлечимо больных пациентов выписывают домой умирать, и поняла, что должна им служить до конца. У меня не было обезболивания, я приходила к своим больным с психологической поддержкой и врачебным советом. Стало понятно, что ни на какую пенсию я не уйду.

16 лет назад, когда мы только строились, жители окрестных домов протестовали против соседства с «Домом смерти». Сейчас когда наша гардеробщица Лида идет домой с работы, то к ней подходят люди и говорят: «Лидочка! Спасибо вам громадное за вашу работу».

Часто приходят те, кому интересно посмотреть, как умирают другие. Один доброволец задал мне вопрос: «Вера Васильевна, а что вы говорите больным детям про умирание?» Оказалось, он заходил в палату к двум детям и расспрашивал их про смерть. Сначала я объяснила персоналу, что они все раздолбаи и такого человека в палаты пускать нельзя. Потом так с ним поговорила, что он больше никогда сюда не придет.

Бывает, приходит женщина и говорит: «Здравствуйте, я сиделка, у меня большой опыт работы с онкологическими больными. Денег мне не надо, я много раз видела смерть и научу ваших больных умирать». Очень хочется сказать: сколько ж раз ты сама умирала, что можешь этому делу других научить?!

Когда я искала деньги на хоспис, то исползалась перед многими богатыми людьми. Один человек из компании Smirnoff фактически выставил меня из своего кабинета со словами: «Как вам не стыдно! Вы просите подаяния, как профессиональная ни­щенка!» Хоть профессиональной назвал, и на том спасибо.

В 1990-е годы, когда мы всё покупали за свой счет, нас довольно часто обманывали: как-то пришла особа, сказала, что ее прислал Григорий Иванович, чья мама умерла на моих руках. Он якобы в благодарность отправил ее к нам с тем, чтобы она помогла нам купить продукты со склада с огромной скидкой. Я, конечно, «сделала стойку», но, желая показать себя тертым калачом, сказала, что общие деньги так запросто не отдам, а отправлю с ней на склад своего завхоза Борю. В итоге эта аферистка три часа помогала персоналу на кухне, Боря начал ей доверять и дал в руки деньги, пока он куртку надевает. Натурально, в этот же момент она вспомнила, что ей срочно надо позвонить, и исчезла. И общак — вместе с ней.

Анатолий Чубайс стоял у истоков хосписного движения и помогает нам все 16 лет. У него нет никакой личной корысти — да, в нашем хосписе умер его отец, но это было после того, как Чубайс заинтересовался паллиативной помощью. Анатолий Борисович — наш самый главный наставник и спонсор; он при каждой встрече мне говорит: «Вера Васильевна, ну что ж вы опять мои деньги, мягко говоря, прокакали!» Я деньги зарабатывать не умею, это правда.

Я живу сегодняшним днем. Мне всегда хочется сказать: «Поживем — увидим». Когда говорят: «Вера Васильевна, приезжайте к нам в марте следующего года», то я про себя думаю: ёлки-палки, мне бы ваши заботы! Кто знает, что будет с вами и со мной в марте следующего года». Но вслух всегда обещаю приехать.
Отсутствие планов обостряет вкус к жизни — ты живешь здесь и сейчас и получаешь от этого удовольствие.

подготовила Светлана Рейтер, 31 декабря 2009 года

* * *
источник: 13.06.2007 Радио России «Особое мнение» Веры Миллионщиковой

В.М.: Проблемы начинаются сразу же после постановки диагноза. И с этими проблемами встречаемся первыми не мы. Главное действующее лицо, конечно — это больной, которому поставлен диагноз, но встречает он этот диагноз в присутствии врача-онколога. И возникает совершенно неподъемная для нас проблема: говорить или не говорить пациенту правду.
Хочу сказать: все наши пациенты приходят к нам абсолютно информированными. Вот представьте: женщина обнаружила опухоль в груди. Она пришла к хирургу, который берет биопсию, просит ее придти через десять дней. Через десять дней она приходит, и кто-то ей сообщает диагноз. (Вопрос, почему стали говорить, почему стало так похоже на Запад. Лично я не сторонница сообщения прямого диагноза всем, и для этого есть много причин и оснований). Или ей могут сказать: придите завтра с мужем или с мамой, — ваши «стеклышки» еще не готовы. Женщина приходит с мужем или с мамой, остается под дверью кабинета, а близкого человека вызывают к врачу. Мама выходит из кабинета со странными глазами, и они идут домой.
И вот тут-то нужно представить себя на месте этого человека. Как только она нащупала опухоль, она первым делом подумала, что у нее рак, — нет человека, который подумал бы иначе. После этого — десять дней ожидания; что думает человек? Затем он приходит с родственником, и уже наслушался всяких историй. А когда он попадает в клинику, и ему говорят: лучевая терапия, — человек уже знает: всё. И здесь мы забываем о том, что основная работа по психологической подготовке и нагрузке ложится на врача-онколога.

— Зачем нужно так вымучивать человека?

В.М. Почему «вымучивать»? Вы хотели бы, чтобы говорили сразу?

Не знаю. Но ведь это тоже не вариант: человек две недели в стрессе, за это время он передумает столько...

В.М.: Хорошо, если у него сильная нервная система; если человек думает: а может, у меня еще и не рак. Рак — у соседки, а у меня, наверное, доброкачественная опухоль... Вообще психика человека так устроена, что самое плохое он стремится от себя отогнать.

— А сказать сразу - это плохо?

В.М.: Для неподготовленного человека — без сомнения. У меня был случай, когда меня позвали к пациенту, у которого были суицидальные мысли... А мне сказали: объявите ему правду. Какую правду?! У меня еще стационара не было, человек должен был оставаться дома... Так я ему такую лапшу на уши повесила... Какую правду я ему скажу?! Чтобы потом уйти и знать, что он бросился с балкона, потому что ты как дура «сказала правду»?!

* * *
Вера Миллионщикова: «Хоспис – это достойная жизнь до конца» (из интервью, апрель 2010)

В. М.: – В том виде, в каком они существуют сейчас, хосписы появились в середине ХХ века для онкологических больных, которые были брошены медиками. Врачи были бессильны сделать для этих пациентов что-либо еще, кроме обезболивания. Первый современный хоспис был создан в Лондоне в 1967 году баронессой Сесилией Сандрес. Ее друг умирал от неоперабельного рака, она навещала его до последних дней, и они много беседовали о том, что могло бы помочь ему прожить остаток жизни достойно. Эти беседы и положили начало философии хосписного движения.
В России первый хоспис появился в 1991 году в Санкт-Петербурге по инициативе английского журналиста Виктора Зорзы. Потом возникли хосписы в Москве, в Ярославле, в Твери, в Тульской области… Нашему – 16 лет.

– А какова философия хосписа, если изложить ее кратко?

В. М.: – Прежде всего – это достойная жизнь до конца. Как мы хотим умереть? Если дома, то окруженные любовью, заботой, без боли, без грязи. Здесь то же самое: достойно уйти из жизни. Этого нет в больницах. Хотя не надо бросать камень в лечебные заведения – у них другие задачи. Все обиды, которые будут нанесены больницей, легко забываются, ведь человек излечивается и выписывается. А здесь ничего не забывается. Больной уходит, а родственники остаются, помнят, и если были обиды, чувство вины у них только усугубляется. Это огромная проблема – работать с родственниками так, чтобы у них не осталось кровоточащей раны. Вот именно этим хоспис отличается от любого другого лечебного учреждения.

– У вас в палатах все так по-домашнему: пациенты развесили свои фотографии, постелили свои скатерки…

В. М.: – Пациент может принести с собой все, что хочет. Любимую чашку, фотографию, цветок, привезти кошку, собаку. Можем ему приготовить или купить еду в любое время суток. Кто курит, может курить, разрешаем и выпить рюмку-другую за обедом.

– И родственники могут приходить в любое время?

В. М.: – Да, 24 часа в сутки. Это важно.

– А как к вам попадают сотрудники?

В. М.: – Через добровольческое служение. Только. С улицы мы никогда не возьмем, и даже по рекомендации не возьмем. Обращается к нам медик, говорит, что хочет у нас работать. Пожалуйста, но мы должны к нему приглядеться. Пусть сначала отработает 60 часов добровольно, в то время, когда ему удобно. Если он нам подходит, мы его берем с трехмесячным испытательным сроком, потом заключаем трудовое соглашение на год, а если он и год проработал хорошо, тогда подписываем бессрочное соглашение. Вот так отбирается персонал. Любой, хоть повар, хоть уборщица.

– Люди, которые у вас работают, наверное, должны быть как-то особенно устроены.

В. М.: – Тут работают по призванию. Но людей, которые готовы себя отдавать, ничего не прося взамен, много.

* * *
источник: Беседа с главным врачом Первого Московского хосписа Верой Васильевной Миллионщиковой

Столкнувшись с безнадежными онкологическими больными, поняла, что не могу их оставить. Ведь государство их бросало на произвол судьбы. При безнадежном диагнозе пациента выписывали с формулировкой «лечиться по месту жительства», то есть не лечиться никак. В принципе эти больные неинтересны врачам. Врачи настроены на победу. По их представлениям, лечить человека стоит только ради выздоровления. О смерти даже думать неприлично.

Смерть всегда замалчивали. По статистике у нас даже в онкологических клиниках смертность 0,2 %. Абсурд! Ради этой ложной статистики и «выкидывали» безнадежных больных домой. Помочь этим людям могут только хосписы. Но еще ничего не зная о хосписах, я сама ездила к своим бывшим пациентам, старалась помогать им до последнего вздоха. Делала это, естественно, в свободное от основной работы время, очень уставала.

У нас есть одноместные и четырехместные палаты. Это оптимальный вариант. Кто-то предпочитает проживать свою болезнь в одиночестве (как правило – дети и молодые люди), и его, естественно, помещаем в отдельную палату. Люди пожилые, наоборот, чаще стремятся к общению. Для избежания психологической несовместимости или, напротив, излишней привязанности соседей друг к другу (когда смерть одного может травмировать другого настолько, что сократит ему жизнь) нужны не двух — и не трех -, а именно четырехместные палаты.

- Вы помогаете умирающим людям до конца жить активной осмысленной жизнью?

- Вы преувеличиваете возможности умирающего человека. В основном эти люди сосредоточены на внутренних переживаниях. У нас хорошая библиотека, одна художница безвозмездно учит желающих рисовать, в хосписе регулярно проходят концерты. Мы стараемся давать пациентам положительные эмоции, но только по их желанию. Ничего нельзя навязывать человеку, тем более безнадежно больному.

Эвтаназия не вписывается в российское мышление.
Когда кого-то эта проблема коснется лично, никто не захочет, чтобы ему «помогли» уйти из жизни. Это противно человеческому естеству. Жажда жизни – самый сильный человеческий инстинкт. Об этической стороне я уже не говорю. Человек не хозяин своей жизни.

У нас в основном работает молодежь. Это связано с моим интересом к молодым людям, с желанием научить их добру. Служите боли, служите горю.

Работа в хосписе – тяжелый, изнурительный труд. Он часто оказывается не по силам и очень хорошим юношам и девушкам, которые, на мой взгляд, могут прекрасно работать в любом другом учреждении. Так что расстаемся с ними не из-за их человеческих качеств, а потому, что этот крест им не по силам. Но и те, кому по силам, выдерживают у нас не больше двух лет. И мы не вправе ни удерживать людей, ни обижаться на них – человеческие силы ограничены. Я благодарна всем, кто трудился у нас в эти годы. И очень рада, что между сотрудниками хосписа было сыграно 12 свадеб.

Раньше я вообще не думала о смерти; то ли по молодости, то ли из-за суетности. А теперь… Прежде всего изменилось отношение к жизни. Когда на работе постоянно сталкиваешься со смертью, жизнь становится созерцательней. Утром просыпаешься – слава Богу, день прошел, ложишься спать, тоже слава Богу.

А вообще хосписы – порождение цивилизации. Цивилизация приводит к разрыву отношений между людьми, в том числе и между близкими родственниками. Хосписы – результат этого разрыва. Конечно, в бедных странах к этому добавляется невмешательство государства в помощь страждущим.

Никто не знает, кому дается испытание тяжелой болезнью – самому больному или его родственникам? Часто бывает, что страдания одного человека изменяют в лучшую сторону другого.

Уходя из дома, поцелуйте, обнимите всех родственников; «и каждый раз навек прощайтесь…». Не передавайте зло. Вас толкнули в метро – не сердитесь, простите этого человека, у него, видимо, большие неприятности. Поступайте с людьми так, как хотите, чтобы поступали с вами. Вы можете работать в хосписе, в детском учреждении, в банке, но, пожалуйста, оставайтесь людьми.

* * *
Не бойтесь любить.
Вера Васильевна Миллионщикова — главный врач хосписа (источник):

— Смерти боятся все. Старики боятся меньше — человек, поживший, уставший жить, преодолевает этот страх. Очень мудры дети. А вот промежуточный возраст, когда болезнь застала человека в середине его роста, активности, мечтаний, свершений планов… Смертельная болезнь обычно застает человека врасплох, и он не готов совершенно.

— Хоспис помогает побороть этот страх?

— Таких больших задач хоспис на себя не берет. Для того, чтобы бороться со страхами, у нас очень мало времени… Люди боятся одиночества. Одиночество людям нужно или нет? Я лично считаю, что нужно. А большинство людей его не переносят... Я, может быть, тоже перед смертью его не буду переносить. Но главное — людям не хватает любви. Вот что хоспис дает — это чувство защищенности любовью.

— А это всегда получается?

— Нет. Этого не может получиться всегда. Мы пытаемся приблизить родственников, друзей, наладить контакты, чтобы эти люди, с которыми человек прожил жизнь, чтобы они показали, как они его любят.

— Какая правильная позиция родственников? Не в каждом городе есть хоспис — как помочь тяжелому больному?

— Конечно, хоспис сам не построишь. Но поднять всех на ноги: друзей, знакомых, не постесняться прийти к соседям: «Вам же не трудно, вот ключ под ковриком, вот вам ключ, придите, помогите, вот пеленки лежат. Вы с ним 12 лет жили через стенку, не знали, как его зовут. Его зовут Коля, придите к нему, посмотрите просто, чтоб он лежал сухой, с каждым может такое случится…» Не бояться делать добро, не бояться любить.

— Как быть с установкой, что жалость унижает?

— Я не понимаю этого. Русские слова «любить» и «жалеть» вообще синонимы. Вот родственники говорят: «Три месяца назад она в бассейн ходила!» Как может адаптироваться человек к тому, что за три месяц стал полным инвалидом? Как можно не жалеть? У нас один больной должен был умереть от голода. Мы предложили ему операцию, гастростомию, чтобы он питался через трубочку в желудке. И когда эта стома была наложена и он не мог говорить, он показывал знаками — большой палец кверху: вот какая жизнь сейчас — я ем!

— Правда ли, что люди, когда узнают о болезни, стараются сделать все, что не успели в жизни?

— Я думаю, это преувеличение. Человек часто до последнего отвергает болезнь. Особенно когда молод, он поздно осознает катастрофу. Родители больных детей часто не хотят понимать. Даже уже в хосписе говорят — мы тут случайно, у нас все будет хорошо…

— Но бывает же, что все кончается хорошо?

— Да. Иногда бывает.

— Преодоление страха смерти всегда идет по этой схеме: отрицание - принятие - примирение?

— Если подумать, к нам поступают люди подготовленные. Они уже столько болели и лечились, получили такое количество информации. И все эти страхи они переживали, когда еще только обследовались. Самый тяжелый шок — когда тебя впервые отправляю к онкологу. Вот этот шок они переживают там. Эту агрессию, это отторжение. А к нам люди попадают в состоянии такой «второй волны» переживаний, она уже не такая острая.
Почему-то инфаркта или инсульта не так боятся, а ведь после инсульта люди лежат годами, не могут говорить, но никто не боится инсульта, а все боятся рака. Хотя на ранних стадиях многие виды рака излечимы.

— В хосписе лечат?

— Мы лечим симптомы. Болевой синдром не снимается в домашних условиях. Мы спрашиваем больного: что вас больше всего в данной ситуации волнует? Он отвечает: «Боль нестерпимая… умереть хочу». Мы боль снимаем — он улыбается, он передвигается, он может повернуться в постели.

— А бывает, что люди отказываются от обезболивающего? Ведь это наркотик.

— Крайне редко. Одна наша больная говорила, что ей духовник не разрешает обезболиваться. И мне пришлось дойти до начальства этого духовника, и мне сказали, что он неправ. Мы эту женщину вернули к жизни, она несколько лет спала сидя, а мы ее приучили к кровати. Она у нас у нас даже играла на фортепиано. Мы сняли болевой синдром, и она поняла, что зря отказывалась. Ведь если есть лекарство — лечиться не грех!

— А вы боитесь смерти?

— Скорее боюсь, чем не боюсь. Придет — узнаю. Вот меня приговорили к смерти в прошлом году. И когда сказали, что диагноз ошибочный, я подумала: как это, я уже приготовилась, что же, начинать все сначала? Ведь чего мы боимся? В смерти — неизвестного, а перед смертью — страданий. Ведь мы чего всегда просим? Если смерти, то мгновенной. Просим неподготовленности полной. Хотим оставить всех близких в шоке.

В хосписе мне как по-новому вспомнилась знакомая строчка Бродского:
Смерть — не скелет кошмарный
с длинной косой в росе.
Смерть — это тот кустарник,
в котором стоим мы все.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...