Friday, December 28, 2012

Всё в мире развивается благодаря энтузиастам. Вера Миллионщикова - деятельный альтруист/ Vera Millionschikova, about

источник; источник; источник

Родилась Вера Васильевна 6 октября 1942 (по другим данным - 1943) года в городе Ртищево Саратовской области.

Отец — железнодорожный служащий, а мать была родственницей генерала Краснова: он был родным братом Вериной бабушки со стороны матери.

Старшая дочь Веры, Маша рассказала, что детство (больничное, санаторное) определило мамину жизнь. С ранних лет она много болела: и менингит был, и туберкулез, и когда родила Машу, опять туберкулез открылся, потом инфаркт. У нее была аллергия на пчел — укусила пчела, еле успели спасти. Однажды ей на голову упал здоровенный лом. Когда за год до смерти она пошла оперировать вены, врач извлек 11-сантиметровый тромб, который держался на какой-то нитке. Ей поставили диагноз: рак, которого, как выяснилось, не было. Испытав по полной программе всей мерзости совковых больниц, Вера захотела стать совсем другим врачом.
Она знала, что пациенту не нужно, чтобы мы ощутили его боль, как свою, — ему нужна наша отзывчивость на его страдание.

С 1944 года семья жила в Вильнюсе; отец Веры, Василий Семенович, был начальником на железной дороге.

В 1966 году Вера окончила медицинский факультет Вильнюсского университета и переехала в Москву.
До 1982 года работала в Московском институте акушерства и гинекологии, сначала акушером, позже анестезиологом.
В 1983 году перешла в Московский рентгенорадиологический институт и сменила специальность: стала онкорадиологом. Ни научного, ни какого-либо другого интереса в такой перемене не было. Просто ей хотелось выйти на пенсию вместе с мужем, который был на 12 лет старше. А онкологам «за вредность» можно было уйти на пенсию раньше других. Вот она и думала, что «выйдет на свободу» в 1991 году, в 49 лет.

Вера Васильевна трижды была замужем. О первом муже, Вахтанге Кекелия, она рассказывала своим дочерям с такой любовью, что Нюте до сих пор хочется с ним познакомиться. Вторым мужем был Виктор Миллионщиков. Третий муж, Константин Матвеевич Федермессер, стал главным человеком ее жизни. Но менять фамилию она уже не стала: пришлось бы менять и все документы, а терять время на пустяки всегда было жалко.

...Виктор Зорза, английский журналист. Его 24-хлетняя дочь Джейн умерла в лондонском хосписе от рака. Перед смертью она просила отца создавать хосписы там, где их нет.
Когда Виктор Зорза встретил Веру Миллионщикову, она была просто врачом. Ее раковых больных в советское время запросто могли выкинуть перед смертью из больницы, чтобы не портили статистику, а Вера потом ходила к этим больным домой, ухаживала за ними до конца, делала все, чтобы человек уходил из жизни без боли, достойно.

Виктор Зорза втянул ее в хосписное дело, она отказывалась: «У меня нет никаких организаторских способностей…» Потом откуда они только взялись! Вера Миллионщикова создала свой Первый московский хоспис с нуля, на пустом месте. Она стала суперпрорабом. Все строилось качественно, в срок, строители слушались Веру, как не слушались никого и никогда, возводились леса, росли стены, Вера вникала во все и разбиралась во всем: в кирпичах, цементе, красках, в отделке, в мебели и в цвете штор… Кто бывал в этом хосписе, знают: там — ни больничного запаха, ни угрюмости, ни просто уныния. Всё домашнее, теплое, живое.

Хоспис был создан в 1994 году. Три года действовала выездная служба, а в 1997 году был открыт стационар на 30 коек в здании бывшего дома ребенка на улице Доватора. Главным врачом стала Вера Васильевна Миллионщикова.
...На работу в свой дом Миллионщикова пригласила уникальных людей. Когда-то Константин Наумченко ушел с 5-го курса мединститута, потому что понял, что хочет работать не врачом, а медбратом. И всю жизнь он так и работает...

Какая она была?
Во-первых, женщина до мозга костей, с безупречным вкусом. Любила ходить по ресторанам и угощать дома. Очень много курила. Первую сигарету выкурила на другой день после окончания школы. Любила благородные напитки. Воровала в ресторанах и гостиницах пепельницы и ложки — на память, потом ими пользовалась. Любила крепкое словцо.
Ее хватало на безумную работу и сотрудников со всеми их проблемами, а после работы эмоционально остывала. Очень много успевала: работала с умирающими людьми и при этом ходила в театры, музеи, в кино. Считала себя очень поверхностной и при этом досконально знала всего Пушкина. У нее было прекрасное чувство юмора. Один дед у нее был ассенизатором, и она говорила: я внучка говновоза... Была непоследовательна: сама пропадала на работе, а Нюте говорила — работай поменьше, лучше побудь с детьми.

Любила свой дом — добрый деревянный дом в деревне Никитино-Троицкое. До хосписа там было образцовое хозяйство и сказочные розы, а потом она приезжала туда «на травку». У нее был нюх на грибы. Много читала, в последнее время — мемуары. Обожала детективные сериалы, потому что не нужно было думать, и американские боевики — там никого было не жалко, потому что умирали картинно. Настоящее страдание на экране видеть не могла, сразу переключала.

А еще она всегда была на стороне тех, кто проигрывает — и в спорте, и в жизни. Ни разу не прошла мимо лежавшего пьяного — поднимала. Помогала, не дожидаясь просьбы о помощи.

Мы пьем чай с Константином Матвеевичем Федермессером в хосписе, и он говорит: «Если бы меня попросили сказать о Вере всего два слова, я бы сказал: деятельный альтруист».

И еще сказал: «Когда мы с Верой в роддоме работали, придумал для нее тему диссертации: «Медикаментозная подготовка к операции». Ну о том, какие лекарства надо давать, чтобы снять страх, переживания перед родами. Но присмотрелся, как Вера с роженицами общается, как берет их за руки, какие слова говорит, как по головке гладит, и подумал: е-мое, когда есть Вера, ничего уже не надо».

Лет семь, кажется, назад Вера позвонила мне и сказала, что она летит в Германию, у нее, судя по всему, плохи дела, может, не вернется, что должна рассказать мне что-то важное о хосписе, что знает только она, чтобы это не ушло вместе с нею… Мы все, ее родные, друзья, тогда дико переволновались, но обошлось, Вера вернулась живой и, казалось, здоровой. И, смеясь, мне рассказывала: «Представляешь, везут меня на каталке в этой немецкой клинике после того, как сказали, что ничего особо страшного у меня нет, жить буду, а я лежу и думаю: «Вот черт! А что же теперь делать? Все распоряжения отдала, со всеми попрощалась. Неловко как-то».

Я тебя видела в разных ситуациях. Ты могла рабочих, которые затягивали ремонт крыши хосписа, так обложить, что они после этого шелковыми становились, более того: души в тебе не чаяли. Но и когда ты общалась со своими близкими друзьями или с высокими покровителями — будь то Юрий Левитанский или Наина Ельцина, Анатолий Чубайс или Юрий Лужков, или Мстислав Ростропович, или Юрий Башмет, или Наталья Трауберг, или Томас Венцлова, — ты оставалась равной себе. Не делила людей на нужных и ненужных. Восхищаться могла — преклоняться не умела. Важность качественного общения была для тебя превыше всего.

На прошлой неделе в хоспис приходил Юрий Норштейн. И по ощущению: это вновь здесь побывала Вера. Слушать Норштейна в течение часа — чудо и счастье! Норштейн был не просто так: финансовая корпорация «Открытие» и фонд «Вера» запускают новый благотворительный проект «Добрые дела» с персонажами сказки «Ежик в тумане».

* * *
Нюта Федермессер, младшая дочь В. Миллионщиковой, президент благотворительного фонда помощи хосписам «Вера» (из интервью 2011 года):

Когда мама поняла, что умирает, она очень спокойно мне сказала: «Нюта, всё. Кончай суетиться».
— Мам, тебе страшно?
— Нет, не страшно, не больно, не холодно, пить не хочется.
Но я точно знаю: она очень боялась. Понимала, что неизбежно. И знала, что близок момент, когда судьба хосписа будет решаться.
Уходя, она сказала две важные вещи. Чтобы мы с Машкой (старшей сестрой) дружили. И чтобы хоспис работал.

Главное — сохранить хоспис. Не допустить, чтобы ушел персонал, выращенный мамой. Не допустить, чтобы на работу принимались люди, которые противоречат духу хосписа. Сделать все, чтобы у людей сохранялась достойная зар­плата (здесь сто человек сотрудников, и они должны за свой очень тяжелый труд получать нормальные деньги). Чтобы хоспис мог позволить себе быть бесплатным не потому, что здесь все такие высоконравственные, а потому, что денег — хватает. Чтобы этот хоспис, первый в Москве, созданный мамой, оставался лучшим.

…Когда это здание строилось, мама что-то забыла, позвонила домой, я пришла и принесла. Мне было 15 лет. И все. Я отсюда уже не ушла. Мыла, убирала; тогда хоспис только начинался, персонала было мало, я работала на выездной службе, с бригадой, как санитарка.
Если честно, это было позерство своего рода. Все — на дискотеки, а я — в хоспис, умирающим помогать.

Мама была такая мудрая, она всегда говорила: выйди за ворота и оставь работу за забором. Никакое горе и слезы она домой не несла. Есть профессиональный подход; если ты с каждым пациентом будешь умирать, очень скоро пойдешь и повесишься, если ты с каждым будешь всё проживать заново, не сможешь помочь другим.

Самые трудные дни — выходные, новогодние и майские праздники.

Неделю назад здесь, в хосписе, на концерте был папа. Он очень хорошо справляется с одиночеством, а пришел сюда — и расплакался. На это тяжело было смотреть. А он объяснил: дома я все время чувствую, что ее нет. А здесь она есть, и здесь она везде. И ее кабинет остался ее кабинетом (Виктория Викторовна, нынешний главный врач, деликатно его не заняла), и персонал ее, и дух.

Мне очень часто хочется с мамой посоветоваться, хочется, чтобы она мне сказала, подсказала. Но если я останавливаюсь и задумываюсь, как бы она сделала, я получаю этот совет.

Хоспис не часть медицины, а часть культуры. Уровень культуры общества — не его отношение к детям. Но общее понимание того, что вот эта старуха прожила целую жизнь — работала, растила детей, была влюблена. А теперь брошена и никому не нужна. Хоспис — это отношение к людям, которые часто очень пожилые, но живые. Их нельзя вылечить, но им можно помочь. И то, что у многих они вызывают страх, брезгливость, отвращение, — показатели нашей дикости.

[// Милан Кундера в интервью:
...будущее человека – не детство, а старость. Истинный гуманизм общества проявляется в его отношении к старикам. Однако старое лицо, единственное будущее, которое нас ожидает, никогда не появится на пропагандистских плакатах. Ни у «левых», ни у «правых».]

...плохой человек не будет тут работать. Он не будет заниматься вытиранием чужих поп и слез.

* * *
из интервью (2013): Нюта Федермессер — о таинстве смерти и буднях хосписа

То, к чему привыкаешь с детства, не шокирует. Мы с сестрой росли в семье врачей, с раннего детства слышали разговоры родителей между собой и по телефону о беременности, родах, а потом — про онкологию, опухоли и умирание, — и воспринимали все это как естественные вещи. Мои дети родились, когда я значительную часть времени проводила здесь, поэтому для них посещение хосписа никогда не было открытием, стрессом. Всё произошло органично.

У детей нет глубокого погружения в чужое горе, нет рефлексии, как у взрослого человека — они мудрее нас. Мне кажется, все должно быть естественно. Заболел тяжело кто-то в семье, умирает — надо ребенка к этому подключать. Когда умерла мама, моему младшему, Мише, было два года. Она его обожала, естественно, он все время спрашивал: «Где бабушка? Когда придет бабушка?». Что я должна была ему ответить? «Уехала»? Ни в коем случае нельзя так говорить. Если любимая бабушка уехала, не попрощавшись, ребенок воспримет это как предательство и будет прав. Разумеется, я сказала Мише, что бабушка умерла — так устроена жизнь. Попала на небо, смотрит оттуда, как растут внуки, и радуется за них. Мы все когда-нибудь умрем и снова будем вместе.

Мама болела долго, Лева это знал, видел, что бабушка с трудом ходит, ему все время говорили, что ее нужно беречь, но умерла она, несмотря на длительную болезнь, скоропостижно. По поводу своих похорон мама оставила четкие распоряжения. Она хотела, чтобы играл джаз и люди не плакали. Во время прощания играла мамина любимая музыка, пела Элла Фицджеральд, Лева танцевал. Никому в голову не пришло сказать: «Как тебе, мальчик, не стыдно? Бабушка умерла, а ты танцуешь», потому что он делал то, что было органично для него, и чему мама была бы очень рада.

— А многие не берут детей на похороны близких, чтобы не травмировать их.

— Не только на похороны не берут, но и в больницу, чтобы не видел ребенок бабушку или дедушку больными, изможденными, умирающими, а запомнил их счастливыми. Да и не пускают детей в больницы — везде висят объявления для посетителей, что вход в больницу с детьми до 15 лет запрещен. Это отвратительно, и в результате приводит к эмоционально-высушенному обществу.
Я не понимаю, почему ребенок не должен знать, что его любимой бабушке сейчас очень тяжело, что ее нужно подержать за руку, поцеловать. Пусть увидит, что бабушка, которую дома все на руках носили, лежит в больнице неухоженная, медсестры на нее ругаются. Вознегодует ребенок — это и ему полезно, и обществу — только так у нас изменится отношение к больным. А если дети не знают чужой боли, не видят, как их родители ухаживают за бабушкой и дедушкой, наивно рассчитывать, что они будут внимательны к нам, когда мы состаримся и заболеем.

Здесь [в хосписе] не может быть стяжательства, мздоимства, равнодушия, лени (даже секундной), эгоизма и жалости к себе. Не может быть неуважения к человеку и его семье, независимо от того, что за семья, какие у них там отношения. Есть заповеди хосписа, которые можно прочитать и на нашем сайте, и в маминых и моих интервью. Если они не вызывают вопросов… Не в том смысле, что их не нужно объяснять, но если человек их принимает душой, это наш человек.
На собеседовании не всегда распознаешь. Но мама придумала потрясающую систему подбора сотрудников. Если человек успешно проходит собеседование, он потом 60 часов работает на виду у персонала как волонтер. За это время можно понять, чего он стоит.

...любая история, если в нее вникнуть, не жалея себя, потрясение.

Не нужно думать, что те, кто работает в хосписе, совершают каждодневный подвиг. Нет, в хосписе работают люди, которые любят эту работу. Те, которые совершают подвиг, здесь не задерживаются, очень быстро уходят, потому что невозможно совершать подвиг по 8 часов в день.

Чем качественнее уход, чем меньше боль, тем меньше вероятность, что человек попросит сделать ему смертельный укол.
Я не считаю себя вправе комментировать все ситуации, но точно знаю, что если онкологический больной просит об эвтаназии, это говорит об отсутствии качественного ухода.

Хоспис — особое место, место, где человеку чуть менее страшно и чуть менее одиноко в тот самый важный момент, которого мы все страшимся.

Работать в хосписе трудно, руководство других хосписов старается настолько, насколько может. Если мне что-то там не нравится, это результат не чьего-то злого умысла, а непонимания, незнания, некоторой душевной черствости. Наверное, большинство этих людей не имеют опыта боли и потерь, потому что собственный опыт меняет отношение.
Но для нашего населения, привыкшего к хамству, наверное, любой хоспис — другая планета.

Всё в мире развивается благодаря энтузиастам. Чем они активнее, чем сложнее их заткнуть, тем больше что-то происходит. Если мы уверены, что ратуем за что-то нужное, правильное, просим не для себя, а для других, не надо бояться, затыкаться, а надо настаивать и упорствовать.

Наверное, любой человек хотел бы уйти именно так: не внезапно, чтобы успеть проститься, но и без долгих страданий. А как будет, никто не знает.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...