Monday, December 31, 2012

новогодние хайку/ New Year's Day

Сегодня «травой забвенья»
хочу я приправить мой рис,
старый год провожая.

Мацуо Басё (1644-1694)

Новогодним подарком
я оставлю себе напоследок
вид горы Фудзи.

Соокан (1458-1546)

Sunday, December 30, 2012

Пожалуйста, оставайтесь людьми. Вера Миллионщикова, из интервью/ Vera Millionschikova, interviews

В детстве я переболела всеми болезнями, до 4-го класса жила в санатории для туберкулезников. Была очень серьезным набожным ребенком — в Вильнюсе, где прошли мое детство и молодость, меня называли «богомолочка». Маму спрашивали: «Марусь, как там твоя богомолочка? Жива?»

Онкологом я стала совершенно случайно. Сначала была акушером-гинекологом, работала то там, то здесь, встретила свою последнюю любовь, моего Константина Матвеевича. Когда мы поженились, то стали работать вместе, переходя из роддома в роддом. У нас с мужем довольно большая разница в возрасте, он старше меня на 12 лет, и когда встал вопрос о его выходе на пенсию, мы решили, что мне нужно перейти в специальность с «повышенной вредностью», выйти на пенсию одновременно и вместе стариться. Я бросила акушерство, перешла в Институт рентгенорадиологии и столкнулась со смертью.

До этого весь наш дом был пронизан радостью рождения. Все разговоры касались пола, веса и роста новорожденного, а еще кесарева сечения и родов — с осложнениями и без. Дочери, Маша и Нюта, подходили к телефону и говорили: «Мамы и папы дома нет, а что у вас — роды или кесарево? Вы скажите нам, мы родителям все передадим». А когда я пошла в онкологию, то разговоры стали совершенно другими. Было такое впечатление, что все люди только и делают, что умирают.

Я поняла, что всю жизнь порхала в ра­до­стном миру акушерства. А теперь когда я шла на обход, то чувствовала себя на погосте. Увидела, как неизлечимо больных пациентов выписывают домой умирать, и поняла, что должна им служить до конца. У меня не было обезболивания, я приходила к своим больным с психологической поддержкой и врачебным советом. Стало понятно, что ни на какую пенсию я не уйду.

16 лет назад, когда мы только строились, жители окрестных домов протестовали против соседства с «Домом смерти». Сейчас когда наша гардеробщица Лида идет домой с работы, то к ней подходят люди и говорят: «Лидочка! Спасибо вам громадное за вашу работу».

Часто приходят те, кому интересно посмотреть, как умирают другие. Один доброволец задал мне вопрос: «Вера Васильевна, а что вы говорите больным детям про умирание?» Оказалось, он заходил в палату к двум детям и расспрашивал их про смерть. Сначала я объяснила персоналу, что они все раздолбаи и такого человека в палаты пускать нельзя. Потом так с ним поговорила, что он больше никогда сюда не придет.

Бывает, приходит женщина и говорит: «Здравствуйте, я сиделка, у меня большой опыт работы с онкологическими больными. Денег мне не надо, я много раз видела смерть и научу ваших больных умирать». Очень хочется сказать: сколько ж раз ты сама умирала, что можешь этому делу других научить?!

Когда я искала деньги на хоспис, то исползалась перед многими богатыми людьми. Один человек из компании Smirnoff фактически выставил меня из своего кабинета со словами: «Как вам не стыдно! Вы просите подаяния, как профессиональная ни­щенка!» Хоть профессиональной назвал, и на том спасибо.

В 1990-е годы, когда мы всё покупали за свой счет, нас довольно часто обманывали: как-то пришла особа, сказала, что ее прислал Григорий Иванович, чья мама умерла на моих руках. Он якобы в благодарность отправил ее к нам с тем, чтобы она помогла нам купить продукты со склада с огромной скидкой. Я, конечно, «сделала стойку», но, желая показать себя тертым калачом, сказала, что общие деньги так запросто не отдам, а отправлю с ней на склад своего завхоза Борю. В итоге эта аферистка три часа помогала персоналу на кухне, Боря начал ей доверять и дал в руки деньги, пока он куртку надевает. Натурально, в этот же момент она вспомнила, что ей срочно надо позвонить, и исчезла. И общак — вместе с ней.

Анатолий Чубайс стоял у истоков хосписного движения и помогает нам все 16 лет. У него нет никакой личной корысти — да, в нашем хосписе умер его отец, но это было после того, как Чубайс заинтересовался паллиативной помощью. Анатолий Борисович — наш самый главный наставник и спонсор; он при каждой встрече мне говорит: «Вера Васильевна, ну что ж вы опять мои деньги, мягко говоря, прокакали!» Я деньги зарабатывать не умею, это правда.

Я живу сегодняшним днем. Мне всегда хочется сказать: «Поживем — увидим». Когда говорят: «Вера Васильевна, приезжайте к нам в марте следующего года», то я про себя думаю: ёлки-палки, мне бы ваши заботы! Кто знает, что будет с вами и со мной в марте следующего года». Но вслух всегда обещаю приехать.
Отсутствие планов обостряет вкус к жизни — ты живешь здесь и сейчас и получаешь от этого удовольствие.

подготовила Светлана Рейтер, 31 декабря 2009 года

* * *
источник: 13.06.2007 Радио России «Особое мнение» Веры Миллионщиковой

В.М.: Проблемы начинаются сразу же после постановки диагноза. И с этими проблемами встречаемся первыми не мы. Главное действующее лицо, конечно — это больной, которому поставлен диагноз, но встречает он этот диагноз в присутствии врача-онколога. И возникает совершенно неподъемная для нас проблема: говорить или не говорить пациенту правду.
Хочу сказать: все наши пациенты приходят к нам абсолютно информированными. Вот представьте: женщина обнаружила опухоль в груди. Она пришла к хирургу, который берет биопсию, просит ее придти через десять дней. Через десять дней она приходит, и кто-то ей сообщает диагноз. (Вопрос, почему стали говорить, почему стало так похоже на Запад. Лично я не сторонница сообщения прямого диагноза всем, и для этого есть много причин и оснований). Или ей могут сказать: придите завтра с мужем или с мамой, — ваши «стеклышки» еще не готовы. Женщина приходит с мужем или с мамой, остается под дверью кабинета, а близкого человека вызывают к врачу. Мама выходит из кабинета со странными глазами, и они идут домой.
И вот тут-то нужно представить себя на месте этого человека. Как только она нащупала опухоль, она первым делом подумала, что у нее рак, — нет человека, который подумал бы иначе. После этого — десять дней ожидания; что думает человек? Затем он приходит с родственником, и уже наслушался всяких историй. А когда он попадает в клинику, и ему говорят: лучевая терапия, — человек уже знает: всё. И здесь мы забываем о том, что основная работа по психологической подготовке и нагрузке ложится на врача-онколога.

— Зачем нужно так вымучивать человека?

В.М. Почему «вымучивать»? Вы хотели бы, чтобы говорили сразу?

Не знаю. Но ведь это тоже не вариант: человек две недели в стрессе, за это время он передумает столько...

В.М.: Хорошо, если у него сильная нервная система; если человек думает: а может, у меня еще и не рак. Рак — у соседки, а у меня, наверное, доброкачественная опухоль... Вообще психика человека так устроена, что самое плохое он стремится от себя отогнать.

— А сказать сразу - это плохо?

В.М.: Для неподготовленного человека — без сомнения. У меня был случай, когда меня позвали к пациенту, у которого были суицидальные мысли... А мне сказали: объявите ему правду. Какую правду?! У меня еще стационара не было, человек должен был оставаться дома... Так я ему такую лапшу на уши повесила... Какую правду я ему скажу?! Чтобы потом уйти и знать, что он бросился с балкона, потому что ты как дура «сказала правду»?!

* * *
Вера Миллионщикова: «Хоспис – это достойная жизнь до конца» (из интервью, апрель 2010)

В. М.: – В том виде, в каком они существуют сейчас, хосписы появились в середине ХХ века для онкологических больных, которые были брошены медиками. Врачи были бессильны сделать для этих пациентов что-либо еще, кроме обезболивания. Первый современный хоспис был создан в Лондоне в 1967 году баронессой Сесилией Сандрес. Ее друг умирал от неоперабельного рака, она навещала его до последних дней, и они много беседовали о том, что могло бы помочь ему прожить остаток жизни достойно. Эти беседы и положили начало философии хосписного движения.
В России первый хоспис появился в 1991 году в Санкт-Петербурге по инициативе английского журналиста Виктора Зорзы. Потом возникли хосписы в Москве, в Ярославле, в Твери, в Тульской области… Нашему – 16 лет.

– А какова философия хосписа, если изложить ее кратко?

В. М.: – Прежде всего – это достойная жизнь до конца. Как мы хотим умереть? Если дома, то окруженные любовью, заботой, без боли, без грязи. Здесь то же самое: достойно уйти из жизни. Этого нет в больницах. Хотя не надо бросать камень в лечебные заведения – у них другие задачи. Все обиды, которые будут нанесены больницей, легко забываются, ведь человек излечивается и выписывается. А здесь ничего не забывается. Больной уходит, а родственники остаются, помнят, и если были обиды, чувство вины у них только усугубляется. Это огромная проблема – работать с родственниками так, чтобы у них не осталось кровоточащей раны. Вот именно этим хоспис отличается от любого другого лечебного учреждения.

– У вас в палатах все так по-домашнему: пациенты развесили свои фотографии, постелили свои скатерки…

В. М.: – Пациент может принести с собой все, что хочет. Любимую чашку, фотографию, цветок, привезти кошку, собаку. Можем ему приготовить или купить еду в любое время суток. Кто курит, может курить, разрешаем и выпить рюмку-другую за обедом.

– И родственники могут приходить в любое время?

В. М.: – Да, 24 часа в сутки. Это важно.

– А как к вам попадают сотрудники?

В. М.: – Через добровольческое служение. Только. С улицы мы никогда не возьмем, и даже по рекомендации не возьмем. Обращается к нам медик, говорит, что хочет у нас работать. Пожалуйста, но мы должны к нему приглядеться. Пусть сначала отработает 60 часов добровольно, в то время, когда ему удобно. Если он нам подходит, мы его берем с трехмесячным испытательным сроком, потом заключаем трудовое соглашение на год, а если он и год проработал хорошо, тогда подписываем бессрочное соглашение. Вот так отбирается персонал. Любой, хоть повар, хоть уборщица.

– Люди, которые у вас работают, наверное, должны быть как-то особенно устроены.

В. М.: – Тут работают по призванию. Но людей, которые готовы себя отдавать, ничего не прося взамен, много.

* * *
источник: Беседа с главным врачом Первого Московского хосписа Верой Васильевной Миллионщиковой

Столкнувшись с безнадежными онкологическими больными, поняла, что не могу их оставить. Ведь государство их бросало на произвол судьбы. При безнадежном диагнозе пациента выписывали с формулировкой «лечиться по месту жительства», то есть не лечиться никак. В принципе эти больные неинтересны врачам. Врачи настроены на победу. По их представлениям, лечить человека стоит только ради выздоровления. О смерти даже думать неприлично.

Смерть всегда замалчивали. По статистике у нас даже в онкологических клиниках смертность 0,2 %. Абсурд! Ради этой ложной статистики и «выкидывали» безнадежных больных домой. Помочь этим людям могут только хосписы. Но еще ничего не зная о хосписах, я сама ездила к своим бывшим пациентам, старалась помогать им до последнего вздоха. Делала это, естественно, в свободное от основной работы время, очень уставала.

У нас есть одноместные и четырехместные палаты. Это оптимальный вариант. Кто-то предпочитает проживать свою болезнь в одиночестве (как правило – дети и молодые люди), и его, естественно, помещаем в отдельную палату. Люди пожилые, наоборот, чаще стремятся к общению. Для избежания психологической несовместимости или, напротив, излишней привязанности соседей друг к другу (когда смерть одного может травмировать другого настолько, что сократит ему жизнь) нужны не двух — и не трех -, а именно четырехместные палаты.

- Вы помогаете умирающим людям до конца жить активной осмысленной жизнью?

- Вы преувеличиваете возможности умирающего человека. В основном эти люди сосредоточены на внутренних переживаниях. У нас хорошая библиотека, одна художница безвозмездно учит желающих рисовать, в хосписе регулярно проходят концерты. Мы стараемся давать пациентам положительные эмоции, но только по их желанию. Ничего нельзя навязывать человеку, тем более безнадежно больному.

Эвтаназия не вписывается в российское мышление.
Когда кого-то эта проблема коснется лично, никто не захочет, чтобы ему «помогли» уйти из жизни. Это противно человеческому естеству. Жажда жизни – самый сильный человеческий инстинкт. Об этической стороне я уже не говорю. Человек не хозяин своей жизни.

У нас в основном работает молодежь. Это связано с моим интересом к молодым людям, с желанием научить их добру. Служите боли, служите горю.

Работа в хосписе – тяжелый, изнурительный труд. Он часто оказывается не по силам и очень хорошим юношам и девушкам, которые, на мой взгляд, могут прекрасно работать в любом другом учреждении. Так что расстаемся с ними не из-за их человеческих качеств, а потому, что этот крест им не по силам. Но и те, кому по силам, выдерживают у нас не больше двух лет. И мы не вправе ни удерживать людей, ни обижаться на них – человеческие силы ограничены. Я благодарна всем, кто трудился у нас в эти годы. И очень рада, что между сотрудниками хосписа было сыграно 12 свадеб.

Раньше я вообще не думала о смерти; то ли по молодости, то ли из-за суетности. А теперь… Прежде всего изменилось отношение к жизни. Когда на работе постоянно сталкиваешься со смертью, жизнь становится созерцательней. Утром просыпаешься – слава Богу, день прошел, ложишься спать, тоже слава Богу.

А вообще хосписы – порождение цивилизации. Цивилизация приводит к разрыву отношений между людьми, в том числе и между близкими родственниками. Хосписы – результат этого разрыва. Конечно, в бедных странах к этому добавляется невмешательство государства в помощь страждущим.

Никто не знает, кому дается испытание тяжелой болезнью – самому больному или его родственникам? Часто бывает, что страдания одного человека изменяют в лучшую сторону другого.

Уходя из дома, поцелуйте, обнимите всех родственников; «и каждый раз навек прощайтесь…». Не передавайте зло. Вас толкнули в метро – не сердитесь, простите этого человека, у него, видимо, большие неприятности. Поступайте с людьми так, как хотите, чтобы поступали с вами. Вы можете работать в хосписе, в детском учреждении, в банке, но, пожалуйста, оставайтесь людьми.

* * *
Не бойтесь любить.
Вера Васильевна Миллионщикова — главный врач хосписа (источник):

— Смерти боятся все. Старики боятся меньше — человек, поживший, уставший жить, преодолевает этот страх. Очень мудры дети. А вот промежуточный возраст, когда болезнь застала человека в середине его роста, активности, мечтаний, свершений планов… Смертельная болезнь обычно застает человека врасплох, и он не готов совершенно.

— Хоспис помогает побороть этот страх?

— Таких больших задач хоспис на себя не берет. Для того, чтобы бороться со страхами, у нас очень мало времени… Люди боятся одиночества. Одиночество людям нужно или нет? Я лично считаю, что нужно. А большинство людей его не переносят... Я, может быть, тоже перед смертью его не буду переносить. Но главное — людям не хватает любви. Вот что хоспис дает — это чувство защищенности любовью.

— А это всегда получается?

— Нет. Этого не может получиться всегда. Мы пытаемся приблизить родственников, друзей, наладить контакты, чтобы эти люди, с которыми человек прожил жизнь, чтобы они показали, как они его любят.

— Какая правильная позиция родственников? Не в каждом городе есть хоспис — как помочь тяжелому больному?

— Конечно, хоспис сам не построишь. Но поднять всех на ноги: друзей, знакомых, не постесняться прийти к соседям: «Вам же не трудно, вот ключ под ковриком, вот вам ключ, придите, помогите, вот пеленки лежат. Вы с ним 12 лет жили через стенку, не знали, как его зовут. Его зовут Коля, придите к нему, посмотрите просто, чтоб он лежал сухой, с каждым может такое случится…» Не бояться делать добро, не бояться любить.

— Как быть с установкой, что жалость унижает?

— Я не понимаю этого. Русские слова «любить» и «жалеть» вообще синонимы. Вот родственники говорят: «Три месяца назад она в бассейн ходила!» Как может адаптироваться человек к тому, что за три месяц стал полным инвалидом? Как можно не жалеть? У нас один больной должен был умереть от голода. Мы предложили ему операцию, гастростомию, чтобы он питался через трубочку в желудке. И когда эта стома была наложена и он не мог говорить, он показывал знаками — большой палец кверху: вот какая жизнь сейчас — я ем!

— Правда ли, что люди, когда узнают о болезни, стараются сделать все, что не успели в жизни?

— Я думаю, это преувеличение. Человек часто до последнего отвергает болезнь. Особенно когда молод, он поздно осознает катастрофу. Родители больных детей часто не хотят понимать. Даже уже в хосписе говорят — мы тут случайно, у нас все будет хорошо…

— Но бывает же, что все кончается хорошо?

— Да. Иногда бывает.

— Преодоление страха смерти всегда идет по этой схеме: отрицание - принятие - примирение?

— Если подумать, к нам поступают люди подготовленные. Они уже столько болели и лечились, получили такое количество информации. И все эти страхи они переживали, когда еще только обследовались. Самый тяжелый шок — когда тебя впервые отправляю к онкологу. Вот этот шок они переживают там. Эту агрессию, это отторжение. А к нам люди попадают в состоянии такой «второй волны» переживаний, она уже не такая острая.
Почему-то инфаркта или инсульта не так боятся, а ведь после инсульта люди лежат годами, не могут говорить, но никто не боится инсульта, а все боятся рака. Хотя на ранних стадиях многие виды рака излечимы.

— В хосписе лечат?

— Мы лечим симптомы. Болевой синдром не снимается в домашних условиях. Мы спрашиваем больного: что вас больше всего в данной ситуации волнует? Он отвечает: «Боль нестерпимая… умереть хочу». Мы боль снимаем — он улыбается, он передвигается, он может повернуться в постели.

— А бывает, что люди отказываются от обезболивающего? Ведь это наркотик.

— Крайне редко. Одна наша больная говорила, что ей духовник не разрешает обезболиваться. И мне пришлось дойти до начальства этого духовника, и мне сказали, что он неправ. Мы эту женщину вернули к жизни, она несколько лет спала сидя, а мы ее приучили к кровати. Она у нас у нас даже играла на фортепиано. Мы сняли болевой синдром, и она поняла, что зря отказывалась. Ведь если есть лекарство — лечиться не грех!

— А вы боитесь смерти?

— Скорее боюсь, чем не боюсь. Придет — узнаю. Вот меня приговорили к смерти в прошлом году. И когда сказали, что диагноз ошибочный, я подумала: как это, я уже приготовилась, что же, начинать все сначала? Ведь чего мы боимся? В смерти — неизвестного, а перед смертью — страданий. Ведь мы чего всегда просим? Если смерти, то мгновенной. Просим неподготовленности полной. Хотим оставить всех близких в шоке.

В хосписе мне как по-новому вспомнилась знакомая строчка Бродского:
Смерть — не скелет кошмарный
с длинной косой в росе.
Смерть — это тот кустарник,
в котором стоим мы все.

Saturday, December 29, 2012

O Christmas tree, O Christmas tree Brings to us all both joy and glee

Срубать на праздник дерево — довольно варварский обычай. Так считает фотограф Рафаэль Даллапорта (Raphael Dallaporta), каждый год снимающий на улицах Парижа выброшенные после Рождества елки.





источник; Esquire №28

Friday, December 28, 2012

Всё в мире развивается благодаря энтузиастам. Вера Миллионщикова - деятельный альтруист/ Vera Millionschikova, about

источник; источник; источник

Родилась Вера Васильевна 6 октября 1942 (по другим данным - 1943) года в городе Ртищево Саратовской области.

Отец — железнодорожный служащий, а мать была родственницей генерала Краснова: он был родным братом Вериной бабушки со стороны матери.

Старшая дочь Веры, Маша рассказала, что детство (больничное, санаторное) определило мамину жизнь. С ранних лет она много болела: и менингит был, и туберкулез, и когда родила Машу, опять туберкулез открылся, потом инфаркт. У нее была аллергия на пчел — укусила пчела, еле успели спасти. Однажды ей на голову упал здоровенный лом. Когда за год до смерти она пошла оперировать вены, врач извлек 11-сантиметровый тромб, который держался на какой-то нитке. Ей поставили диагноз: рак, которого, как выяснилось, не было. Испытав по полной программе всей мерзости совковых больниц, Вера захотела стать совсем другим врачом.
Она знала, что пациенту не нужно, чтобы мы ощутили его боль, как свою, — ему нужна наша отзывчивость на его страдание.

С 1944 года семья жила в Вильнюсе; отец Веры, Василий Семенович, был начальником на железной дороге.

В 1966 году Вера окончила медицинский факультет Вильнюсского университета и переехала в Москву.
До 1982 года работала в Московском институте акушерства и гинекологии, сначала акушером, позже анестезиологом.
В 1983 году перешла в Московский рентгенорадиологический институт и сменила специальность: стала онкорадиологом. Ни научного, ни какого-либо другого интереса в такой перемене не было. Просто ей хотелось выйти на пенсию вместе с мужем, который был на 12 лет старше. А онкологам «за вредность» можно было уйти на пенсию раньше других. Вот она и думала, что «выйдет на свободу» в 1991 году, в 49 лет.

Вера Васильевна трижды была замужем. О первом муже, Вахтанге Кекелия, она рассказывала своим дочерям с такой любовью, что Нюте до сих пор хочется с ним познакомиться. Вторым мужем был Виктор Миллионщиков. Третий муж, Константин Матвеевич Федермессер, стал главным человеком ее жизни. Но менять фамилию она уже не стала: пришлось бы менять и все документы, а терять время на пустяки всегда было жалко.

...Виктор Зорза, английский журналист. Его 24-хлетняя дочь Джейн умерла в лондонском хосписе от рака. Перед смертью она просила отца создавать хосписы там, где их нет.
Когда Виктор Зорза встретил Веру Миллионщикову, она была просто врачом. Ее раковых больных в советское время запросто могли выкинуть перед смертью из больницы, чтобы не портили статистику, а Вера потом ходила к этим больным домой, ухаживала за ними до конца, делала все, чтобы человек уходил из жизни без боли, достойно.

Виктор Зорза втянул ее в хосписное дело, она отказывалась: «У меня нет никаких организаторских способностей…» Потом откуда они только взялись! Вера Миллионщикова создала свой Первый московский хоспис с нуля, на пустом месте. Она стала суперпрорабом. Все строилось качественно, в срок, строители слушались Веру, как не слушались никого и никогда, возводились леса, росли стены, Вера вникала во все и разбиралась во всем: в кирпичах, цементе, красках, в отделке, в мебели и в цвете штор… Кто бывал в этом хосписе, знают: там — ни больничного запаха, ни угрюмости, ни просто уныния. Всё домашнее, теплое, живое.

Хоспис был создан в 1994 году. Три года действовала выездная служба, а в 1997 году был открыт стационар на 30 коек в здании бывшего дома ребенка на улице Доватора. Главным врачом стала Вера Васильевна Миллионщикова.
...На работу в свой дом Миллионщикова пригласила уникальных людей. Когда-то Константин Наумченко ушел с 5-го курса мединститута, потому что понял, что хочет работать не врачом, а медбратом. И всю жизнь он так и работает...

Какая она была?
Во-первых, женщина до мозга костей, с безупречным вкусом. Любила ходить по ресторанам и угощать дома. Очень много курила. Первую сигарету выкурила на другой день после окончания школы. Любила благородные напитки. Воровала в ресторанах и гостиницах пепельницы и ложки — на память, потом ими пользовалась. Любила крепкое словцо.
Ее хватало на безумную работу и сотрудников со всеми их проблемами, а после работы эмоционально остывала. Очень много успевала: работала с умирающими людьми и при этом ходила в театры, музеи, в кино. Считала себя очень поверхностной и при этом досконально знала всего Пушкина. У нее было прекрасное чувство юмора. Один дед у нее был ассенизатором, и она говорила: я внучка говновоза... Была непоследовательна: сама пропадала на работе, а Нюте говорила — работай поменьше, лучше побудь с детьми.

Любила свой дом — добрый деревянный дом в деревне Никитино-Троицкое. До хосписа там было образцовое хозяйство и сказочные розы, а потом она приезжала туда «на травку». У нее был нюх на грибы. Много читала, в последнее время — мемуары. Обожала детективные сериалы, потому что не нужно было думать, и американские боевики — там никого было не жалко, потому что умирали картинно. Настоящее страдание на экране видеть не могла, сразу переключала.

А еще она всегда была на стороне тех, кто проигрывает — и в спорте, и в жизни. Ни разу не прошла мимо лежавшего пьяного — поднимала. Помогала, не дожидаясь просьбы о помощи.

Мы пьем чай с Константином Матвеевичем Федермессером в хосписе, и он говорит: «Если бы меня попросили сказать о Вере всего два слова, я бы сказал: деятельный альтруист».

И еще сказал: «Когда мы с Верой в роддоме работали, придумал для нее тему диссертации: «Медикаментозная подготовка к операции». Ну о том, какие лекарства надо давать, чтобы снять страх, переживания перед родами. Но присмотрелся, как Вера с роженицами общается, как берет их за руки, какие слова говорит, как по головке гладит, и подумал: е-мое, когда есть Вера, ничего уже не надо».

Лет семь, кажется, назад Вера позвонила мне и сказала, что она летит в Германию, у нее, судя по всему, плохи дела, может, не вернется, что должна рассказать мне что-то важное о хосписе, что знает только она, чтобы это не ушло вместе с нею… Мы все, ее родные, друзья, тогда дико переволновались, но обошлось, Вера вернулась живой и, казалось, здоровой. И, смеясь, мне рассказывала: «Представляешь, везут меня на каталке в этой немецкой клинике после того, как сказали, что ничего особо страшного у меня нет, жить буду, а я лежу и думаю: «Вот черт! А что же теперь делать? Все распоряжения отдала, со всеми попрощалась. Неловко как-то».

Я тебя видела в разных ситуациях. Ты могла рабочих, которые затягивали ремонт крыши хосписа, так обложить, что они после этого шелковыми становились, более того: души в тебе не чаяли. Но и когда ты общалась со своими близкими друзьями или с высокими покровителями — будь то Юрий Левитанский или Наина Ельцина, Анатолий Чубайс или Юрий Лужков, или Мстислав Ростропович, или Юрий Башмет, или Наталья Трауберг, или Томас Венцлова, — ты оставалась равной себе. Не делила людей на нужных и ненужных. Восхищаться могла — преклоняться не умела. Важность качественного общения была для тебя превыше всего.

На прошлой неделе в хоспис приходил Юрий Норштейн. И по ощущению: это вновь здесь побывала Вера. Слушать Норштейна в течение часа — чудо и счастье! Норштейн был не просто так: финансовая корпорация «Открытие» и фонд «Вера» запускают новый благотворительный проект «Добрые дела» с персонажами сказки «Ежик в тумане».

* * *
Нюта Федермессер, младшая дочь В. Миллионщиковой, президент благотворительного фонда помощи хосписам «Вера» (из интервью 2011 года):

Когда мама поняла, что умирает, она очень спокойно мне сказала: «Нюта, всё. Кончай суетиться».
— Мам, тебе страшно?
— Нет, не страшно, не больно, не холодно, пить не хочется.
Но я точно знаю: она очень боялась. Понимала, что неизбежно. И знала, что близок момент, когда судьба хосписа будет решаться.
Уходя, она сказала две важные вещи. Чтобы мы с Машкой (старшей сестрой) дружили. И чтобы хоспис работал.

Главное — сохранить хоспис. Не допустить, чтобы ушел персонал, выращенный мамой. Не допустить, чтобы на работу принимались люди, которые противоречат духу хосписа. Сделать все, чтобы у людей сохранялась достойная зар­плата (здесь сто человек сотрудников, и они должны за свой очень тяжелый труд получать нормальные деньги). Чтобы хоспис мог позволить себе быть бесплатным не потому, что здесь все такие высоконравственные, а потому, что денег — хватает. Чтобы этот хоспис, первый в Москве, созданный мамой, оставался лучшим.

…Когда это здание строилось, мама что-то забыла, позвонила домой, я пришла и принесла. Мне было 15 лет. И все. Я отсюда уже не ушла. Мыла, убирала; тогда хоспис только начинался, персонала было мало, я работала на выездной службе, с бригадой, как санитарка.
Если честно, это было позерство своего рода. Все — на дискотеки, а я — в хоспис, умирающим помогать.

Мама была такая мудрая, она всегда говорила: выйди за ворота и оставь работу за забором. Никакое горе и слезы она домой не несла. Есть профессиональный подход; если ты с каждым пациентом будешь умирать, очень скоро пойдешь и повесишься, если ты с каждым будешь всё проживать заново, не сможешь помочь другим.

Самые трудные дни — выходные, новогодние и майские праздники.

Неделю назад здесь, в хосписе, на концерте был папа. Он очень хорошо справляется с одиночеством, а пришел сюда — и расплакался. На это тяжело было смотреть. А он объяснил: дома я все время чувствую, что ее нет. А здесь она есть, и здесь она везде. И ее кабинет остался ее кабинетом (Виктория Викторовна, нынешний главный врач, деликатно его не заняла), и персонал ее, и дух.

Мне очень часто хочется с мамой посоветоваться, хочется, чтобы она мне сказала, подсказала. Но если я останавливаюсь и задумываюсь, как бы она сделала, я получаю этот совет.

Хоспис не часть медицины, а часть культуры. Уровень культуры общества — не его отношение к детям. Но общее понимание того, что вот эта старуха прожила целую жизнь — работала, растила детей, была влюблена. А теперь брошена и никому не нужна. Хоспис — это отношение к людям, которые часто очень пожилые, но живые. Их нельзя вылечить, но им можно помочь. И то, что у многих они вызывают страх, брезгливость, отвращение, — показатели нашей дикости.

[// Милан Кундера в интервью:
...будущее человека – не детство, а старость. Истинный гуманизм общества проявляется в его отношении к старикам. Однако старое лицо, единственное будущее, которое нас ожидает, никогда не появится на пропагандистских плакатах. Ни у «левых», ни у «правых».]

...плохой человек не будет тут работать. Он не будет заниматься вытиранием чужих поп и слез.

* * *
из интервью (2013): Нюта Федермессер — о таинстве смерти и буднях хосписа

То, к чему привыкаешь с детства, не шокирует. Мы с сестрой росли в семье врачей, с раннего детства слышали разговоры родителей между собой и по телефону о беременности, родах, а потом — про онкологию, опухоли и умирание, — и воспринимали все это как естественные вещи. Мои дети родились, когда я значительную часть времени проводила здесь, поэтому для них посещение хосписа никогда не было открытием, стрессом. Всё произошло органично.

У детей нет глубокого погружения в чужое горе, нет рефлексии, как у взрослого человека — они мудрее нас. Мне кажется, все должно быть естественно. Заболел тяжело кто-то в семье, умирает — надо ребенка к этому подключать. Когда умерла мама, моему младшему, Мише, было два года. Она его обожала, естественно, он все время спрашивал: «Где бабушка? Когда придет бабушка?». Что я должна была ему ответить? «Уехала»? Ни в коем случае нельзя так говорить. Если любимая бабушка уехала, не попрощавшись, ребенок воспримет это как предательство и будет прав. Разумеется, я сказала Мише, что бабушка умерла — так устроена жизнь. Попала на небо, смотрит оттуда, как растут внуки, и радуется за них. Мы все когда-нибудь умрем и снова будем вместе.

Мама болела долго, Лева это знал, видел, что бабушка с трудом ходит, ему все время говорили, что ее нужно беречь, но умерла она, несмотря на длительную болезнь, скоропостижно. По поводу своих похорон мама оставила четкие распоряжения. Она хотела, чтобы играл джаз и люди не плакали. Во время прощания играла мамина любимая музыка, пела Элла Фицджеральд, Лева танцевал. Никому в голову не пришло сказать: «Как тебе, мальчик, не стыдно? Бабушка умерла, а ты танцуешь», потому что он делал то, что было органично для него, и чему мама была бы очень рада.

— А многие не берут детей на похороны близких, чтобы не травмировать их.

— Не только на похороны не берут, но и в больницу, чтобы не видел ребенок бабушку или дедушку больными, изможденными, умирающими, а запомнил их счастливыми. Да и не пускают детей в больницы — везде висят объявления для посетителей, что вход в больницу с детьми до 15 лет запрещен. Это отвратительно, и в результате приводит к эмоционально-высушенному обществу.
Я не понимаю, почему ребенок не должен знать, что его любимой бабушке сейчас очень тяжело, что ее нужно подержать за руку, поцеловать. Пусть увидит, что бабушка, которую дома все на руках носили, лежит в больнице неухоженная, медсестры на нее ругаются. Вознегодует ребенок — это и ему полезно, и обществу — только так у нас изменится отношение к больным. А если дети не знают чужой боли, не видят, как их родители ухаживают за бабушкой и дедушкой, наивно рассчитывать, что они будут внимательны к нам, когда мы состаримся и заболеем.

Здесь [в хосписе] не может быть стяжательства, мздоимства, равнодушия, лени (даже секундной), эгоизма и жалости к себе. Не может быть неуважения к человеку и его семье, независимо от того, что за семья, какие у них там отношения. Есть заповеди хосписа, которые можно прочитать и на нашем сайте, и в маминых и моих интервью. Если они не вызывают вопросов… Не в том смысле, что их не нужно объяснять, но если человек их принимает душой, это наш человек.
На собеседовании не всегда распознаешь. Но мама придумала потрясающую систему подбора сотрудников. Если человек успешно проходит собеседование, он потом 60 часов работает на виду у персонала как волонтер. За это время можно понять, чего он стоит.

...любая история, если в нее вникнуть, не жалея себя, потрясение.

Не нужно думать, что те, кто работает в хосписе, совершают каждодневный подвиг. Нет, в хосписе работают люди, которые любят эту работу. Те, которые совершают подвиг, здесь не задерживаются, очень быстро уходят, потому что невозможно совершать подвиг по 8 часов в день.

Чем качественнее уход, чем меньше боль, тем меньше вероятность, что человек попросит сделать ему смертельный укол.
Я не считаю себя вправе комментировать все ситуации, но точно знаю, что если онкологический больной просит об эвтаназии, это говорит об отсутствии качественного ухода.

Хоспис — особое место, место, где человеку чуть менее страшно и чуть менее одиноко в тот самый важный момент, которого мы все страшимся.

Работать в хосписе трудно, руководство других хосписов старается настолько, насколько может. Если мне что-то там не нравится, это результат не чьего-то злого умысла, а непонимания, незнания, некоторой душевной черствости. Наверное, большинство этих людей не имеют опыта боли и потерь, потому что собственный опыт меняет отношение.
Но для нашего населения, привыкшего к хамству, наверное, любой хоспис — другая планета.

Всё в мире развивается благодаря энтузиастам. Чем они активнее, чем сложнее их заткнуть, тем больше что-то происходит. Если мы уверены, что ратуем за что-то нужное, правильное, просим не для себя, а для других, не надо бояться, затыкаться, а надо настаивать и упорствовать.

Наверное, любой человек хотел бы уйти именно так: не внезапно, чтобы успеть проститься, но и без долгих страданий. А как будет, никто не знает.

Tuesday, December 25, 2012

декабрьские заметки/ December notes from Dubai

суббота, 1 декабря
В Забиль парке. Пáрит. Но дождя не будет – арабы, небось, не позволят непогоде испортить себе завтрашний праздник, да и сегодняшний выходной.

Людей, к радостному моему удивлению, в парке совсем мало – наверное, потому что утро... Когда солнце скрывается в неопрятные серые облачка, даже свежо.

Стрекот насекомых, щебет птиц, омытый вчерашним ливнем парк, по-липовому расхристанно цветущие местные деревья со сладким ароматом.

Высадили чернобрывцы – обожаемый мною терпкий знакомый запах. От обилия свежего воздуха – кругом голова.

*

Эмиратский нац-праздник мы уже видели - парадик в 2009 году, нац-пляски (когда мужчины в белом кружком топчутся около сброшенных тапок), что-то невыразительное из фотоистории, и снова такой же парадик в 2011 году... Поэтому - во избежание с каждым годом всё более многочисленных дубайских толп, - удрали в Фуджейру.

*
Живу внутри выставочного павильона или, скажем, инсталляции. VIP зона.
Неистребимое ощущение условности, картонности окружающего.
Стерильные кукольные улочки.
Чёткое кастовое разделение: цари мира - местные, потом остальные мусульмане, потом западные белые, потом прочая шушера...
Никаких больных, нищих, немощных.
Старики - только бодрые, бойкие западные пенсионеры из тех, что всех нас переживут.
Инвалиды-колясочники ухожены, обеспечены всеми удобствами для активной жизни, имеют повсеместный доступ и свободу передвижения...
Все беззаботны и загорелы (это в основном туристы; тем, кто здесь живет долго, нынче загорать холодно)...
Разумеется, я не жалуюсь. Главное, дом уютный, соседи смирные (если не считать спорадических вечеринок то здесь, то там). Никто не льёт с верхних этажей на оконный карниз всякую дрянь (как в Киеве), например...

суббота

Отличный пикник на пляже в Медине Джумейре (в русской Медине Джумейре: говорят, что весь этот гостинично-ресторанный комплекс существует в основном на русских туристах).
Погода дивная, свежо, дышать, дышать.

*
Уже пару месяцев (!) я без документов. Забрали на возобновление визы. Заставили снова сдать венозную кровь (это называют medical check) и отпечатки пальцев (как будто за три года они у меня обновились). Процесс занимает немерено времени - с учетом врожденной местной лени да бюрократии. При таком раскладе могут и не успеть до истечения срока нынешней... [upd: успели]


Там каштановое дерево, подпертое колом (...) вдруг выступило с цветком больше него самого. (Набоков, «Дар»)
Заканчиваю перечитывать набоковский «Дар». Как он рисует с помощью слов!
Правда, сильнее обычного покоробил обожествляющий, какой-то даже исступлённый рассказ о пропавшем без вести отце протагониста. У Набокова так: уж если нравится – то хвалить всё, всё; уж если отторжение – хаять и глумиться во всём, во всём...

15 декабря (сб)
Вчера соседи из дома напротив бесновались – заказная вечеринка, оформление, столы во дворе; подсветка, оглушительная музыка – всё честь честью. После полуночи, правда, стихли.
Снова в Забиль парке. Прохладно, ветерок. Славно, людей сравнительно мало, только вот дихлофосная вонь – травят насекомых на растениях.
Детский праздник в парковой зоне для игр – бродит Санта Клаус, поют про Jingle bells.

Много птиц, но кошек нет – погибли за лето, или уничтожены людьми. Обычно их около «зоны пикников» немало...

Толпы филипинцев, пикникуют, поют... Все невысокие, сбитые, пузатенькие. Непременно со штативом у одного из группы - обожают позировать и фотографироваться.

16 декабря (вс)
Ветер! Пасмурно. Около лагун такой холод – мечтала о шапке.
Около Бурж Халифы возводят несусветные леса к празднованию «небывалого Нового года».
Прошлась минут 45 – неаппетитно; везде что-то строят, шум и вонь; а идти в сторону Дубай молла не хотелось – несмотря на дневное время и поганую видимость, там уже толпа...

*
Ездила сдавать для визы отпечатки пальцев (и ладоней) – типа, три года назад «плохо получилось», сейчас самое время обновить...
Ночью дождь, утром пасмурно и славно-прохладно, всего +20.

Водитель - немолодой пакистанец, на очень ломаном английском поддерживал беседу: семья (на родине) ссорится, все (родители, жена, дети, брат, его жена и дети...) живут вместе, не приходя в сознание ругаются; ездить туда дорого, да и всем подарки где взять... Зато по интернету ежедневно разговариваю с ними.

*
вторник
Утром случайно оказалась свидетельницей сцены из жизни котолюбов, растрогавшей меня до слез (буквально). Симпатичная белая кошка, проживающая в квартире дома напротив, регулярно выходит подышать воздухом на просторный балкон. А сегодня утром её вынес молодой человек. При этом держал, словно дитя, брюшком кверху, тискал и целовал (или терся носом – мне издали не очень видно) лобик. В общем, выражал чувства совершенно так же, как я привыкла выражать отношение к собственному коту.

Вообще день непредсказуемо оказался днем домашних животных. Выходя на вечернюю прогулку – погода такая славная, дома, особенно ближе к началу сумерек, не усидеть, - встретила кошку бело-рыжей масти. Чья-то – ошейник с биркой-идентификационным кодом и даже адрес (причем живет кошка не так близко). По-арабски тощая, пыльная, когда я с ней заговорила и погладила, тут же принялась оглушительно урчать, роняя сопли на песочного цвета панель ограждения, где сидела.

По дороге домой, уже в нашем микрорайончике, хрупкая девушка-служанка выгуливала красивую крупную собаку – я их частенько видела, но не так близко. Собака понюхала меня, а когда почуяла моё дружелюбие (а может, и неощутимый для людского носа кошачий дух) стала радостно-сумасшедше носиться по двору, запрыгивая на зеленые бордюры в полуметре над тротуаром. Игра продолжалась несколько минут – я делала вид, будто собираюсь её догонять, собака счастливо прикладывала уши и широкими прыжками носилась вокруг меня.
Потом запыхалась, дала себя погладить по шелковистому, словно созданному для этого лобику.
Простились с ней и с выгуливающей её девушкой по-дружески.

22 декабря (сб)
В Забиль парке.
В кассе на входе сегодня удивительно приветливый дишдаша – большая, большая редкость! Заулыбался, ответил на Good morning, еще заулыбался, - сделал мой день, как говорится. Я и сама потом улыбалась.

Жарко!! В кроссовках и джинсах мечтаю о босоножках и шортах.
Людей мало, только дети – школьные экскурсии, целые классы с учителем в игровой зоне.
Везде рабочие и озеленители. Чистят фонтаны – ни один сегодня не работает.
Парк настоящий птичий рай. 

(Один удод был так поглощен поиском чего-то съедобного, что подпустил меня совсем близко). Кого только нет – нарядные удоды, какие-то быстро бегающие толстенькие куропатки, голубей – без счета, курлычут-угукают; дробно цокотят бюльбюли; скачут в траве изящные трясогузки.

24 декабря (пн)
С утра на небе – беспроглядная муть, влажная завеса.
Вообще, после благословенных дождей в начале декабря стало снова жарко да еще и очень влажно; дышать нечем.

*
Очень-очень много русских, всюду...
Сегодня утром, бредя в продуктовый, видела девушку в многоярусном белом бальном платье и толстого малиноворожего папика в обычной одежде; их сопровождали две другие девушки, одна с огромным фотоаппаратом. Искали натуру повнушительнее. Видела их очень издали, но и так понятно: наши.

*
Католики по соседству готовят «западло» - во дворе напротив лежат два громадных мешка, видимо, с углем; втащили громадный мангал...
Все развесили на балконах мигающие лампочки-гирлянды.
[upd: с мангалом оказалась ложная, вернее, преждевременная тревога - было тихо; ждут Нового года]

*
На местных «морозильных сумках» (очень пригождаются) с надписью Polar bag в качестве иллюстрации почему-то панда... Может, арабчики так шутят - понимают, что со своими искусственным раем в пустыне они (мы) впереди планеты всей по недружелюбию к экологии?


*
На досуге смотрим с мужем Южный Парк. Очень жалею, что не знали про этот мульт-сериал раньше: теперь приходится смотреть архив, а ведь серии часто - реакция на злободневные темы.

Sunday, December 23, 2012

воспоминания, просвечивающие сквозь жизнь.../V. Nabokov, The Gift (fragment)

В бессчетный раз перечитала эту книгу; приведу любимейший отрывок - в качестве иллюстраций найденные в Сети фотографии Рождествено, некогда - усадьбы Набоковых.

«Еще летал дождь, а уже появилась, с неуловимой внезапностью ангела, радуга: сама себе томно дивясь, розово-зеленая, с лиловой поволокой по внутреннему краю, она повисла за скошенным полем, над и перед далеким леском, одна доля которого, дрожа, просвечивала сквозь нее. Редкие стрелы дождя, утратившего и строй, и вес, и способность шуметь, невпопад, так и сяк вспыхивали на солнце. В омытом небе, сияя всеми подробностями чудовищно-сложной лепки, из-за вороного облака выпрастывалось облако упоительной белизны.
«Ну вот, прошло, — сказал он вполголоса и вышел из-под навеса осин, столпившихся там, где жирная, глинистая, «земская» (какой ухаб был в этом прозвании!) дорога спускалась в ложбинку, собрав в этом месте все свои колеи в продолговатую выбоину, до краев налитую густым кофе со сливками.

Милая моя! Образчик элизейских красок! Отец однажды, в Ордосе, поднимаясь после грозы на холм, ненароком вошел в основу радуги, — редчайший случай! — и очутился в цветном воздухе, в играющем огне, будто в раю. Сделал еще шаг — и из рая вышел.
Она уже бледнела. Дождь совсем перестал, пекло, овод с шелковыми глазами сел на рукав. В роще закуковала кукушка, тупо, чуть вопросительно: звук вздувался куполком и опять — куполком, никак не разрешаясь. Бедная толстая птица вероятно перелетела дальше, ибо всё повторялось сызнова, вроде уменьшенного отражения (искала, что ли, где получается лучше, грустнее?).
Громадная, плоская на лету бабочка, иссиня-черная с белой перевязью, описав сверхъестественно-плавную дугу и опустившись на сырую землю, сложилась, тем самым исчезла. Такую иной раз приносит, зажав ее обеими руками в картуз, сопящий крестьянский мальчишка. Такая взмывает из-под семенящих копыт примерной докторской поньки, когда доктор, держа на коленях почти ненужные вожжи, а то просто прикрутив их к передку, задумчиво едет тенистой дорогой в больницу. А изредка четыре черно-белых крыла с кирпичной изнанкой находишь рассыпанными как игральные карты на лесной тропе: остальное съела неизвестная птица.
Он перепрыгнул лужу, где два навозных жука, мешая друг другу, цеплялись за соломинку, и отпечатал на краю дороги подошву: многозначительный след ноги, всё глядящий вверх, всё видящий исчезнувшего человека. Идя полем, один, под дивно несущимися облаками, он вспомнил, как с первыми папиросами в первом портсигаре подошел тут к старому косарю, попросил огня; мужик из-за тощей пазухи вынул коробок, дал его без улыбки, — но дул ветер, спичка за спичкой гасла, едва вспыхнув, — и после каждой становилось всё совестнее, а тот смотрел с каким-то отвлеченным любопытством на торопливые пальцы расточительного барчука.

Он углубился в лесок; по тропе проложены были мостки, черные, склизкие, в рыжих сережках и приставших листках. Кто это выронил сыроежку, разбившую свой белый веерок? В ответ донеслось ауканье: девчонки собирали грибы, чернику, — кажущуюся в корзине настолько темнее, чем на своих кустиках! Среди берез была одна издавна знакомая, — с двойным стволом, береза-лира, и рядом старый столб с доской, на ней ничего нельзя было разобрать кроме следов пуль, — как то в нее палил из браунинга гувернер-англичанин, тоже Браунинг, а потом отец взял у него пистолет, мгновенно-ловко вдавил в обойму пули и семью выстрелами выбил ровное К.
Дальше, на болотце, запросто цвела ночная фиалка, за ним пришлось пересечь проезжую дорогу, — и справа забелелась калитка: вход в парк. Извне отороченный папоротником, снутри пышно подбитый жимолостью и жасмином, там омраченный хвоей елей, тут озаренный листвой берез, громадный, густой и многодорожный, он весь держался на равновесии солнца и тени, которые от ночи до ночи образовали переменную, но в своей переменности одному ему принадлежащую гармонию. Если на аллее, под ногами, колебались кольца горячего света, то вдалеке непременно протягивалась поперек толстая бархатная полоса, за ней опять — оранжевое решето, а уже дальше, в самой глуби, густела живая чернота, которая при передаче удовлетворяла глаз акварелиста лишь покуда краски были еще мокры, так что приходилось накладывать слой за слоем, чтобы удержать красоту, — тут же умиравшую.
К дому приводили все тропинки, — но, вопреки геометрии, ближайшим путем казалась не прямая аллея, стройная и холеная, с чуткой тенью (как слепая, поднимавшейся навстречу, чтобы ощупать тебе лицо) и со взрывом изумрудного солнца в самом конце, а любая из соседних, извилистых и невыполотых. Он шел к еще невидимому дому по любимой из них, мимо скамьи, на которой по установившейся традиции сиживали родители накануне очередного отбытия отца в путешествие. Он шел мимо валуна со взлезшими на него рябинками (одна обернулась, чтобы подать руку меньшой), мимо заросшей травой площадки, бывшей в дедовские времена прудком,
мимо низеньких елок, зимой становившихся совершенно круглыми под бременем снега: снег падал прямо и тихо, мог падать так три дня, пять месяцев, девять лет, — и вот уже, впереди, в усеянном белыми мушками просвете, наметилось приближающееся мутное, желтое пятно, которое вдруг попав в фокус, дрогнув и уплотнившись, превратилось в вагон трамвая, и мокрый снег полетел косо, залепляя левую грань стеклянного столба остановки, но асфальт оставался черен и гол, точно по природе своей неспособен был принять ничего белого, и среди плывущих в глазах, сначала даже непонятных надписей над аптекарскими, писчебумажными, колониальными лавками только одна единственная могла еще казаться написанной по-русски: К а к а о, — между тем как кругом всё только что воображенное с такой картинной ясностью (которая сама по себе была подозрительна, как яркость снов в неурочное время дня или после снотворного) бледнело, разъедалось, рассыпалось, и, если оглянуться, то — как в сказке исчезают ступени лестницы за спиной поднимающегося по ней — всё проваливалось и пропадало, -- прощальное сочетание деревьев, стоявших как провожающие и уже уносимых прочь, полинявший в стирке клочок радуги, дорожка, от которой остался только жест поворота, трехкрылая, без брюшка, бабочка на булавке, гвоздика на песке, около тени скамейки, — еще какие-то самые последние, самые стойкие мелочи, — и еще через миг всё это без борьбы уступило Федора Константиновича его настоящему, и, прямо из воспоминания (быстрого и безумного, находившего на него как припадок смертельной болезни в любой час, на любом углу), прямо из оранжерейного рая прошлого, он пересел в берлинский трамвай».

Friday, December 21, 2012

Вера Миллионщикова в ШЗ (2008)/ Vera Millionschikova, shkola zloslovia

ШЗ: Эфир 29.09.2008 года

В. В. Миллионщикова - основатель и главный врач Первого московского хосписа.
В 2006 году был создан фонд «Вера», его возглавила дочь Миллионщиковой Анна (Нюта) Федермессер.


В.М.: Выйдя замуж за Константина Матвеевича [Федермессер Константин Матвеевич, основоположник советской акушерской анестезиологии], который на 12 лет меня старше, я захотела вместе с ним уйти на пенсию. А чтобы раньше уйти на пенсию нужно было резко поменять профессию на вредную. Я ушла в онкологию, в радиологи, где семь с половиной лет отработаешь и можешь выходить на пенсию. И когда я пришла отрабатывать, я поняла, что я оттуда не уйду, потому что люди, с которыми мне пришлось встретиться там в первые дни... когда я дежурила, я пришла - и как по погосту иду. На меня это такое сильное впечатление произвело, что я поняла, что не могу их бросить. Потому что их так просто выпишут и всё. И я стала за ними ходить. Их выписывают как неперспективных больных, а я за ними иду по всему городу.
Нюта: Я помню эти её бесконечные слезы, и «Лучше бы я была лифтером, потому что это невыносимо»...

В.М.: Семья чуть не рухнула.
Я была радиологом и радио-хирургом, я их облучала в Институте радиологии. Нам приходилось много работать. Они приезжали на консультации, мы их вызывали на повторные консультации, они приезжали и искали меня, – где бы я ни была, дома, в отпуске, на работе... Привязывались мы с ними друг к другу. А потом, когда их состояние ухудшалось, я уже ездила, или к ним домой... Чтобы проводить их до конца, чтобы они чувствовали, что они не одиноки. Что их никто не бросил, что медицина их не забыла...
Помочь всегда есть чем. Первое время, кстати, я лечила до конца. Капельницы ставила дома, такие обычные – человек не ест, не пьет, нужно чтобы он не страдал от жажды... антибактериальную терапию назначить... то, чего мы сейчас практически не делаем. Но тогда я была очень наивной и боролась за жизнь до последней минуты, то есть продлевала страдания человека, считая, что я должна выполнить свою врачебную миссию.


Наша медицина очень победоносная, она не признаёт поражений. И я, пойдя за теми больными, которых не хотели лечить дальше, я тоже частично не хотела признать поражение. Я надеялась не то что я их излечу, но я думала: рано бросили, как же, здесь температура, надо подключить антибиотики; а почему бы мне ни уговорить радиологов еще немножко добавить дозы при гамматерапии... В общем, очень много вещей... А ведь если больной признан безнадежным, то нужно что? Создать ему условия для достойного доживания, чтобы было качественное доживание до конца. Не нужно ни тормозить смерть, ни её ускорять. Тормозить смерть можно искусственной вентиляцией лёгких, внутривенными инъекциями, не знаю, которые только продлят его страдания. С этим очень трудно смириться, это очень трудно понять. Это камень преткновения в хосписах для многих вновь поступающих сотрудников. Особенно врачей. Потому что хочется победить. Признать поражение – очень трудно. У нас ведь по этому принципу и больницы устроены: здесь вот приёмный покой, а вон там морг, где-то спрятан, чтобы никто не видел.

Равнодушие врачей – есть. Это знаете опять же отчего? Оттого что они смерти до смерти боятся.
Конечно, равнодушие есть, но тут очень много составляющих у этого отношения в медицине: кто преподает, кто заведует кафедрами, что происходит в медицине сейчас вообще, как строится преемственность... не преемственность, а родственность. Как говорил один наш приятель, принимая у очень известной фамилии внука экзамен, а тот ничего не знал: «Как тебе не стыдно? Такое имя, мировое имя позоришь, как ты можешь прийти на экзамен, ничего не зная? Ты же врачом выходишь!» – «Я не буду врачом!» – «А кем ты будешь?» – «Главным врачом».

Я бы хотела, если можно, конечно, это то, что я говорю очень часто в передачах – о любви. О самом банальном, самом затасканном, но я хочу сказать эти затасканные слова, обращаясь ко всем нашим телезрителям. Знаете, почему нужны хосписы? Вы должны бояться смерти, наверное, потому что все её боятся, или можете её боятся – я не знаю, как правильно сказать. Но всё дело в том, что смерть, уход из жизни, - это процесс естественный. И такой же естественный процесс – любовь. Вот нас любят очень мало. Только мамы, когда нам целуют попки, вытирают... до трех, до четырех лет... ну, я не знаю, до семи – кому как повезет, у кого какая семья. И нас потом любят женщины и мужчины тоже очень недолго. Их может быть несколько в нашей жизни, но всё равно они любят по-настоящему, – вот так вот дотронутся до нас, поцелуют, обнимут, – очень недолго из нашей 68-летней жизни, или какой там у нас средний прожиточный минимум...


А хоспис – это учреждение, идеология которого состоит в том, чтобы любить... Нужно помнить о смерти, но нужно помнить о любви. Расставаясь каждое утро, выходя из дома никто из нас не знает, вернется ли он домой, увидят ли его остающиеся дома. Поэтому уходя, как бы вы ни рассердились, поцелуйте уходящего или остающегося, подержитесь за него, скажите: «Ну, пока, я тебе позвоню! Не сердись». Не умеешь сказать словами, – сделай это невербально как-то. Если мы с вами сами начнем с того, что с тем не поругались, тому не нахамили, тому позвонили, об этом не забыли, – жизнь прожита не зря, на самом деле, ребята.

В хосписе не работают плохие люди. Можно к хосписам иметь массу претензий. Но плохих людей там нет по определению. Потому что всё время со смертью, всё время со слезами, всё время с горем – невозможно работать плохому, черствому, злому человеку. Он уйдет.

У меня девочка есть, медсестра дипломированная; она пришла ко мне на работу. А потом приходит ко мне кадровичка и говорит: она работает в стриптиз-баре. А хочет работать медсестрой на дежурстве.
Года три она работала – красивая девочка, я стеснялась к ней подойти, её порасспрашивать. Работает безукоризненно, сама хороша необыкновенно. Но вот как-то у нас с ней была беда, и мы остались с ней эту беду хосписную пережив, и разговорились: «Слушай, Оль, я всё время стесняюсь спросить: что ты делаешь-то в этом баре? Или правильнее – что ты делаешь в хосписе? Где вот ты-то?» – «Я и там, и там. Там я деньги зарабатываю, а здесь вот я живу».

Мы очень сложно и скрупулезно отбираем себе коллектив. Я только знаю, что отбор осуществлялся следующим образом: ты пришел в хоспис, конечно, решать свои проблемы, но твои проблемы не должны мешать работе в хосписе. Ты должен полностью растворяться в том, что происходит среди родственников, больных, помогать, если можешь. Если не умеешь – до свидания. Если ты вот пришел решать свои проблемы – хочу помочь человеку, хочу научить человека умирать, хочу посмотреть, как я, возможно, буду умирать от рака, - ты нам не нужен, потому что твоя проблема слишком эгоцентрична. Другое дело, что все мы выбираем работу, которую любим, что бы ни говорили. Считать, что в хосписе работают святые люди – глубокое заблуждение. В хосписе работают те люди, которые любят эту работу: вытирать попки, сопли, помогать людям... Вот есть по натуре люди-нянечки. И я тоже нянечка. Ведь я пришла на эту работу не потому, что я люблю преодолевать трудности. Ни фига, она мне нравится. Меньше ответственности, если уж быть до конца... так раздеваться догола: лаборатории нет, с диагнозом к тебе уже больной пришел, не ты его ставишь, есть масса таких циничных... Помимо наклонности – сама много болела, с детства болела. Поэтому знаю что такое страдания, поэтому меня, наверное, вот туда приволокло к концу моей жизни. Умирать-то надо будет – может, сподоблюсь в своем хосписе, хорошо бы.

Слава Богу, что мы не знаем, есть она [загробная жизнь] или нет. Не дай Бог, если бы мы знали – представляете как бы мы жили? Для меня: как хорошо, что есть какая-то тайна...
Рай точно там, ад – здесь. Да, там явно происходит... есть связь, есть... чем больше живу, тем больше это понимаю. Раньше отрицала начисто, теперь всё больше понимаю, что – есть.


А меня изумляют наши больные. Много лет лежат – девятый этаж, ну ты спусти его погулять – у него парез нижних конечностей, а хоспис так устроен (все хосписы в Москве так устроены), что можно выйти – ну мы точно вывозим гулять... И вот когда начинается солнечная погода, вывозим – прямо все кровати стоят на улице под сиренью, под жасмином, там прямо обход делаю... И вот они, больные, начинают загорать. Так дико, казалось бы, я вам точно говорю, дико... но они такие красивые. Я говорю: Боже, какая вы красивая! Они загорают – это фантастика. И у многих женщин появляются зеркала, и родственники приходят и начинают подтягиваться. Потому что он же бежал сюда... что-то помочь... а тут видишь: муж пришел... Правда, кто ему там выгладил эту рубашечку... я лично так всегда на это смотрю... Это супер зрелище, это жизнь.

У нас женщина была, ей лет так 68, и у нее внучка должна была родить. В чем душа теплилась. Мы все ходили и молились, чтобы вот Бог дал ей скорее уход не мучительный, чтобы прекратились ее страдания... И вдруг она стала немного лучше. А мы узнаем, что в тот день приходила дочь и сказала, что внучка беременна на 6-м месяце. Она стала улучшаться, – мы тоже пока еще это не связываем. Она просто стала со смертного одра... не то чтобы встала, но ожила на нем как-то. Мы радуемся, приветствуем это... И она в разговоре с медперсоналом (ну они болтают там вечерами), говорит: я хочу дождаться, я не умру, пока Оленька не родит. И она не ухудшая своего состояния доживает до родов. А казалось, там уже и ухудшить некуда. Потом она вступает в торг с Господом, видимо: я хочу чтобы Оля выписалась из роддома и потом пришла сюда с моим правнуком. Приходят Оля с правнуком. Потом она говорит: я хочу, чтобы ребенка крестили. Крестят ребенка, – и на следующий день она уходит в мир иной. Видимо дальше торг, сказали, неуместен.
У нас очень много – до свадьбы дочери дожить... до рождения. До юбилея... А о юбилеях это вообще фантастика: если это круглая дата, то как правило вот не хватает силёнок – там 80, 90 лет, – то накануне. А если хватает, – то на следующий день после. Или вот когда годовщина: вот я хочу уйти из жизни вместе с мужем, в один день. Вот у него завтра – и точно, день в день.
Вот эти установочные вещи – это очень правильно. Мы говорим: давайте бороться! «Я выздоровлю, доктор?» Нет, мы не клиника где излечивают, мы клиника, где помогают. Но одни мы не сможем – вот «давайте дружить», вот так раскрываешь ладони.

К нам уже поступают дети, как правило... к сожалению, я должна отметить, чтобы никого не обидеть, русской национальности, российской, мужья оставляют жен.
У нас в год проходит 3-4 ребенка до 10-11 лет. И за все это время у нас было только две семьи с папой. И я должна сказать вам, что это изъяны нашего общества, а не изъяны мужчин. Мы же им совершенно не помогаем. То, что мужчина слабее женщины эмоционально, что у него богатое воображение, и он так четко себе представляет... мужчины очень впечатлительны. И они оказываются в условиях сопереживания с женщиной, которая значительно сильнее и обладает меньшим воображением. Мужчин занять бы чем-то, рассказать бы, отвести бы... чтобы он был за этого ребенка спокоен, чтобы знал: о нем заботятся, его любят.
Я вам скажу, что даже находящийся в семье мужчина часто не приходит к ребенку. Он берет на себя все функции: я буду ходить в магазины, за лекарствами, только не показывайте мне его, – я его боюсь. И вот наша хосписная задача – вытащить этот страх у человека.


У нас сейчас вот такая ситуация: умирает сестра, и брат категорически не хочет... всё что угодно, он... деньги, телефоны – только не приходить. А Ларисе очень важно, чтобы пришел брат... она не понимает... а она обезображена еще внешне... и он это знает и не идет. И вот нужно звонить ему, и рассказывать: вы сознайтесь только себе... времени у вас мало осталось... но принимайте решение, потому что вы дальше жить не сможете, если вы этого не сделаете... вы только себе правду скажите, позвоните ей по телефону, скажите: Лариска, я не могу, я тебя боюсь. Скажи правду – и всё, эта преграда рухнет, и ты придешь, и всё будет нормально, и она тебя простит. Она же не понимает, почему ты не приходишь. И вот так часто бывает, что мужчины не идут... Скажи жене эту правду, скажи ребенку... он всё поймет.

Thursday, December 20, 2012

Было - стало: как тех-прогресс жизнь изменил/ technological progress - how things have changed...

Давно хотела поделиться подборкой карикатур, которую прислала подруга Соня:

Было - стало

обед всей семьёй: тогда и теперь

* * *
Слушать музыку, смотреть кино, болтать с друзьями, играть на музыкальных инструментах - всё заменил компьютер.

* * *
- Мам, пойду играть в футбол. - Но мам, я же играю в футбол.

* * *
Когда я был ребёнком: (наказание) Марш в свою комнату!
Сегодняшние дети: Марш в свою комнату! (радость)

* * *
Дни рождения в прошлом: Ух ты, только посмотрите, сколько подарков!
Дни рождения сейчас: Ух ты, сколько народу вспомнили меня на Фейсбуке!

* * *
Раньше: - Пап, кто создал мир? - Господь, сынок.
Теперь: - Пап, кто создал мир? - Иди посмотри в гугл-поиске, сынок.

* * *
За 50 лет многое изменилось в школе:
1961 - родители сыну: Что означают эти отметки?!
2011- родители орут на учительницу: Что значат все эти отметки?!

* * *
без комментариев...

См. также

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...