Wednesday, September 05, 2012

поэт Мария Степанова: "Мир, в котором мы живем, - поврежден" / poet Maria Stepanova, from interviews

Передача ШЗ с Марией Степановой запомнилась. Негромкий располагающий голос, спокойные интонации, веские суждения и точные возражения в ответ на выпады ведущих (в связи с ними всегда вспоминается английское opinionated) - с их обычной безапеляционностью и косностью, а подчас и откровенным невежеством ("Хто ето?" - про Сильвию Плат)... Но речь не об этих злобных кумушках.

Мария Михайловна Степанова (род. 9 июня 1972 в Москве) — поэт, эссеист, журналист; до недавнего времени главный редактор сайта Openspace.ru, а теперь главный редактор нового проекта Colta.ru

Отрывки из интервью с М. Степановой:

Мария Степанова "Литература не должна интересовать" (2005 год)

...естественное свойство стихов — опережение, некая повышенная степень сложности по отношению к настоящему времени, современность не ему, но будущему. Помните мемуары Эммы Герштейн о Мандельштаме, его слова “я мыслю опущенными звеньями” и то, как она расписывается в непонимании, неспособности быть для него собеседником и даже слушателем? Там очень точно дана типовая, естественная реакция современника, который не может быть со-участником, на новую логику, новый навык думать. Герштейн ведь понимает, что ей посчастливилось: она присутствует при чем-то важном, редкостном; она фиксирует смысловые повороты, опорные слова, обрывки мыслей. Но успевать за шагом собеседника она не может, ей пока нечем его понимать, нечем считывать. Аппарат соответствующий отсутствует. (Это еще и о том, почему писать о современных стихах лучше всего получается у поэтов — те волей-неволей исходят из общей методологии.) Другое дело, что любое усилие к преодолению этого непонимания и впрямь загадочным каким-то образом приближает одно к другому: (настоящее) время автора и (будущее) время читателей, нашу современность и свое-временность стихов.

Есть две равноправные утопии — пушкинская, предполагающая, что писательский труд может и должен обеспечивать автору сносное существование, и допушкинская, оставляющая литературе шанс быть частным делом автора: его болезнью или прихотью, но не поденным трудом; волей, а не долей. Пушкинскую утопию на свой барочный лад — с домами творчества, банкетными залами и госзаказами — реализовал Союз советских писателей. Оказалось, что при перекачке символических ценностей в материальные “ты сам свой высший суд” теряет законную силу: судить о тексте теперь призваны другие. Можно доверить им это право. Можно сохранить его за собой. Например, найдя другие источники заработка. И прежде всего — признав себя деревенским дурачком и городским сумасшедшим до того, как это сделают посторонние.

* * *
источник

...Подозреваю, уверена почти, что обиход этот (цитата как пароль, цитата как отмычка) не самого давнего происхождения - для скорости скажу, советского - и к естественному бытованию поэзии прямого отношения не имеет. Аукаться ведь можно чем угодно - рекламными слоганами, фразами из анекдотов. Разница, кажется, в том, что игра в стихотворные цитаты в условиях книжного голода оборачивалась еще и игрой в свой-чужой: не читал про «родину спасшему, вслух говоря»? - пропускаешь ход. И стихи с их гигантской высвобождающей силой, с дармовой таблеткой вольного воздуха в каждой новой строфе оказываются, я почти не шучу, еще одним шагом в логике разделения, отчуждения: имущему (синий мандельштамовский томик) дастся, у неимущего отнимется.

Мандельштамовская «цитата-цикада» живет по другим законам: передается от поэта к поэту. Газетная карьера, дающая шанс выйти в заголовки, как в дамки, ей тоже ни к чему - любой перевод на язык плаката оставляет от живого смысла мокрое место, пахнущее типографской краской, но не имеющее уже никакого отношения к первоисточнику. По сути, стихи, употребленные всуе - не по делу, верней, по чужому делу, - это наш способ отмывки собственной черной повседневности. Если снабдить новость из криминальной или светской хроники ярлычком с пушкинскими буквами, ей как бы сообщается высокий смысл, у нее обнаруживается родословная, история, будущее. Современная поэзия (любая, в любое десятилетие любого века) должна от такой судьбы бежать без оглядки - ее задача быть именно неслыханной, ни на что не похожей, ослепительно старой или оглушительно новой, но никак не плоской линейкой для измерения чужих забот.

Есенина поют по радио «Шансон»? Блока читают друг другу старшеклассницы? Но уже Бродский читается и цитируется не «народом», не «Россией», а профессиональными читателями. Отсюда недалеко и до профессиональных писателей. Конечно, разницы между кружком и широким кругом почти никакой. Хотя нет - в кружке, по счастью, и набор авторов, и выбор цитат больше.

Пушкин, и Блок, и Бродский (да и Есенин) цитируются Россией не «от гребенок до ног», а выборочно, по любви, и выбор ее неприхотлив и предсказуем. Так в музыкальном альбоме можно заранее назвать заведомые хиты - и их будет немного, три или четыре на целый диск, да и то если повезет. У Блока это синий плащ, французский каблук, чуть золотится крендель булочной, молчали желтые и синие, в белом венчике из роз. У Бродского - ночной кораблик негасимый, безумное зеркало, венецианские строфы, что сказать мне о жизни? что оказалась длинной. Хоровой выбор всегда падает на вещи беспроигрышные, на то, что легко любить, не оглядываясь на автора - на песню, на драму, на разрыв аорты - на то безличное, годное для всех, что позволяет читателю постоять на месте поэта, оттеснив его плечом.

Но! Не любые стихи стремятся стать песней. Не любой текст мечтает вернуться в смесительное лоно фольклора. Все существенное - объем и смысл, представление об авторском замысле, которое может дать только весь корпус текстов, проще говоря - самих Пушкина-Блока-Есенина - такой способ чтения оставляет за бортом. Это, собственно, почти и не чтение - а что-то вроде непременного пения при застолье.
Есть и другой вариант. Бродский, как вы помните, заставлял своих студентов учить наизусть стихи тысячами строк. Вот этот способ обращения с поэзией мне больше по душе: стихи могут становиться естественной реакцией, первым ответом на тот или иной раздражитель. Но в начале разговора мы, кажется, имели в виду что-то другое.

...Хотя то, что цитируемость - главное свойство поэзии, кажется мне очевидной натяжкой. С той же степенью точности можно сказать, что юбка - главное свойство девушки. Бывают на свете и девушки в брюках.
То, с чем я никак не могу согласиться, - логика, в которой поэзии вменяют в обязанность быть, скажем, сборником афоризмов, который должен облегчить читающему классу речевой обиход или просто стать притчей у всех на устах. Должны ли стихи быть рифмованными? Должны ли стихи быть цитируемыми? Должны ли стихи быть понятными? Кому они это должны? Видимо, читателю.
Однако, на мой взгляд, все устроено ровно наоборот: это читатели должны что-то стихам. Стихи - новость из будущего, они пишутся с опережением, говорят на новом языке, выстраивают новые связи между вещами. Пока за ними сохраняется этот запас новизны, их непросто читать и еще сложнее цитировать. Дело читателя (может быть - единственный смысл его существования в этом качестве) до стихов дорасти, научиться читать их так, как они написаны, как надо, как через двадцать лет - глазами собственного будущего. Таких читателей у стихов немного и никогда не было много. И этого решительно не стоит стесняться.

...Я свято верю как раз, что стихи не больше читателя - хотя бы потому, что они жить без него не могут и готовы ждать десятилетиями, пока не найдут своего. Но верю и в то, что стихи - побочный продукт того (внутреннего, закрытого и никому из посторонних не важного), что происходит по ходу жизни с их автором и что ставит любого человека неизмеримо выше любых, своих и чужих стихов. Хотя бы потому, что по ряду причин у каждого из нас куда больше надежды на спасение, и воскресение, и жизнь вечную - чем у стихов, самых лучших, самых небесных. Мы уезжаем, они остаются. Возможно, как раз поэтому мы все время на них оглядываемся - даже в газетных заголовках.

* * *
«Нейтральная территория. Позиция 201» с Марией Степановой (2009)

...Поэзия – что-то вроде мешка с таблетками: это концентрат опыта, который в повседневной жизни существует в более разжиженном, что ли, виде. Здесь этот опыт невероятно сгущен и существует в маленьком объеме, в капсулах. А внутри он вдруг распускается невероятным цветом. Ну а проза – способ время скоротать, что-то вроде сказки, которая рассказывается на ночь.

Вдохновение - это вещь, которой можно в той или иной степени управлять. Как Цветаева садилась к столу каждый день – в шесть утра, на пустой живот, с чашкой кофе и писала, писала…
И что?
М.С.: И прекрасно, по-моему. Я не знаю, что вы на этот счет думаете. По-моему, прекрасно.
Нравится ли мне все у Цветаевой? Вопрос такой? Ответ – нет.
М.С.: Я не сомневалась.
Нет, не просто нет. Что-то у Цветаевой мне очень нравится.
М.С.: Знаете, я вообще против… Мне, с одной стороны, симпатично это отношение к корпусу текстов того или иного автора, как к ресторанному столу, на котором выставлены разные блюда и блюдечки: вот это мне нравится, вот это не нравится, а вот это – ничего, можно есть по пятницам. Мне-то кажется, что то, что нас интересует на самом деле в текстах – тот, кто стоит за текстами. Это автор. И тут уж все-таки приходится иметь в виду комплексный обед. Первое, второе, третье, десерт.

[ср. // Александр Гордон, помню, в какой-то из своих Гордонкихотов говорил, что «Есть две школы литературоведения, скажем. Одна не может рассматривать произведения в отрыве от биографии, другая говорит: "Да, плевать на биографию, давайте посмотрим на произведение". Я принадлежу к первой, к сожалению, и ничего с собой по этому поводу поделать не могу».]

Во-первых, мне кажется, что текст, как и любая осмысленная и с любовью делаемая человеческая работа, - это работа на бессмертие. На бессмертие личное. В этом смысле мне совершенно все равно, все ли тексты Пастернака – или Кочеткова – равноценны. Мне важно то, что благодаря этим текстам – или этому одному тексту, одной балладе, в одной отдельно взятой голове, моей голове, не пропадает этот человек. Эта возможность делает для меня страшно важным и все остальное: то, что был за человек. То есть за корпусом текстов стоит корпус текстов второго порядка. Условно говоря, письма и все прочее – а за ними чужие тексты, мемуары, картинки. Это, конечно, утопия: вспомнить все, сохранить всех, заморозить и оживить. Но это то, что мне важно. Что никто не пропадет и не пропадает.

Я страшно сентиментальна. Но мне кажется, отношение, о котором я говорила… как сказать? оно не совсем мое, это скорее то, что мне кажется правильным, должным. Сама о таком могу только мечтать, некоторая избирательность - она естественна, никуда от нее не денешься. Как бы я ни хотела, я не могу нести за собой по жизни все, что видела по дороге: 28 игрушек или 128 человеческих судеб. Но это, видимо – эти 28 игрушек, которых рядком укладывают спать – то, чего мы ожидаем, то, как мы видим Божеское отношение к человеку. А Ему важны все 28 и все 128, и все 28 миллионов или миллиардов. Да? И всех он укладывает… как было написано на стене у сэлинджеровского героя, Бог не сентиментален. Он просто так устроен, и мир, созданный Им, так устроен.

[- Разумеется, я люблю Его. Но я люблю Его без всякой сентиментальности. Он ведь никогда не говорил, что надо любить сентиментально, - сказал Тедди. - Будь я Богом, ни за чтобы не захотел, чтобы меня любили сентиментальной любовью. Очень уж это ненадежно.
(«Тедди»)

Мы сентиментальны, когда уделяем какому-то существу больше нежности, чем ему уделил Господь Бог.
(«Выше стропила, плотники»)]

Теперь: два – оговорка про бессмертие. Мы, разумеется, занимаясь тем или иным занятием из тех, которые принято называть творческими, считаем, что мы инвестируем в бессмертие. Но ровно так же занимаются личным бессмертием буквально все: люди, которые не пишут стихов, люди, которые копают землю, люди, которые красят стену и люди, которые поливают огород. Тем не менее, почему-то именно на примере так называемых творческих профессий, видно, как бессмертие как модальность, бессмертие как возможность и наша способность к этому бессмертию начинают просвечивать, накладываться друг на друга. Это происходит в лучших стихах из тех, которые, предположим, вы готовы укладывать спать на свою подушку. Там видно, как эти вещи: человеческая способность к бессмертию и способность бессмертия на это отзываться - просвечивают одна сквозь другую. Это два встречных потока.

...Акмеисты ориентированы на продукт, грубо говоря, в то время как Цветаева с Пастернаком – на процесс.
У Цветаевой видно, как стихи идут поначалу таким вот потоком. Потом, как у крана, струя сужается, сужается, сужается. После двадцать пятого-шестого года там те же самые 7, 8, 12 стихотворений в год. Просто другое было устройство у кофеварки. Понимаете, я ведь когда говорю о вдохновении как о вещи, с которой можно совпасть, которую можно привлечь на свою сторону, с которой можно работать, я ведь не имею в виду какую-то совокупность магических практик: потрем деревяшку о деревяшку и …
Нет. По-моему, нет. Речь идет о каком-то удачном, выигрышном совпадении, которое становится опорной конструкцией для некоторой внутренней дисциплины. Вот мы говорили о таланте, о том, что ему нельзя противопоставлять вдохновение. Талант ведь – набор личностных свойств, поддержанных и усиленных свойствами времени, он может прибывать и идти на убыль в зависимости от работы усилителя. Так и тут. Пушкин замечает, что осенью пишется лучше, осенью в деревне – еще лучше, в деревне в плохую погоду – совсем уж замечательно. Он начинает туда возвращаться. Он понимает, что именно вот это сочетание – время, деревня, погода, тоска…
[...] я люблю Ходасевича, потому что я люблю Цветаеву, потому что я люблю вот этот способ. Кузмина, позднего.
Л.К.: А сильно ли на самом деле было какое-то эстетическое противоречие между Ходасевичем, Набоковым, Цветаевой с одной стороны - и Адамовичем, Ивановым, Поплавским с другой? То есть, мне кажется, оно в очень сильной степени инспирировано какими-то мелкими бытовыми обстоятельствами. А всерьез…
М.С.: Ну, возможно – то, что они оказались запертыми в консервной банке…
Л.К.: Да-да-да. Мне кажется, что мало что всерьез их разделяло… Я видел очень похожие стихотворения у Ходасевича и у Адамовича. Там восемь строк буквально у одного и десять у другого, и они очень похожи - по ритму и по всему.
М.С.: Ну, даже у Цветаевой есть, помните? Она перед возвращением в Россию переписывает в записную книжку, которую берет с собой, «Был дом, как пещера…» и пишет на полях: «чужие стихи, которые местами могли бы быть моими».

Ваш такой маленький пантеон - или не очень маленький - по ХХ веку.
М.С.: Нет, начнешь перечислять - и никогда не остановишься. Хорошо. Блок, Хлебников, Кузмин. Цветаева, Пастернак, Мандельштам. Введенский, Хармс. Вагинов. Будет очень стыдно, потому что кого-нибудь обязательно пропущу, потому что это ведь такая лесенка… карабкаешься, карабкаешься…
Л.К.: А что вы скажете про Ахматову?
М.С.: Мне нравится до определенного момента, примерно до «Библейских стихов». Дальше мне кажется, что это…Ну что… Это все совершенно прекрасно, но меня оно не задевает – не трогает, не цепляет. Мне кажется…
Л.К.: Как статуя в Летнем саду.
М.С.: Статуи в Летнем саду как раз трогают страшно. Они прекрасные, замурзанные такие…
Л.К.: Да-да, они замурзанные. А вот если б они были абсолютно белые, не так бы трогало.
М.С.: Цветаева живая. А Ахматова все-таки очень-очень старательно мимикрирует под мрамор.
Л.К.: Да. Именно в стихах. То есть образ самой Ахматовой стокилограммовой, грузной, смешной, веселой такой, - он очень живой, а в стихах она очень сильно отцеживает. Да?
М.С.: И там еще знаете что? Когда говорит Цветаева, даже сейчас удивительно, насколько это до сих пор наэлектризовано жизнью, насколько это всегда касается чего-то существующего сейчас. Ахматовские стихи, по-моему, чем дальше, тем больше становятся документом: сообщением о времени, когда эти стихи писались и читались. То есть это, знаете, очень сильно «как носили тогда».

Ваше отношение к Высоцкому?
М.С.: Очень люблю. Именно Высоцкого и Галича. Окуджаву я люблю страшно, но по какому-то другому образцу – это ближе к семейной сердечной памяти, чем к памяти такой…

Несколько слов про «Прозу Ивана Сидорова».
М.С.: Автору кажется примерно вот что. Ну, во-первых, это все-таки, конечно, не совсем проза. Это проза в том смысле, в каком лагерные рассказы – или пионерлагерные, которые я застала – назывались «рОманы». Да? Это какая-то история, которую человек сам себе или сам другому рассказывает на ночь, чтобы скоротать время. Это текст о промежуточном состоянии. Между жизнью и смертью, между сном и не сном. Поэтому то, что там происходит, не может быть прозрачным, оно мутноватое. Такие тени на стене, уже не это, еще не то. С другой стороны, это ведь история, сильно ориентированная на фольклор, и поэтому – ну какая там многомерность. Это всегда немножко театр теней. Всегда фигуры, вырезанные из бумаги, которые глубины не имеют и собственной природы, и по природе жанра.

...Но как это [писание прозы] получается? То есть как она выстраивается в голове? Да? Каков импульс, который к ней приводит? То есть что до нее доводит, и что происходит потом? Мне это непонятно и страшно интересно. Про стихи, мне кажется, то есть хочется верить, что я что-то понимаю. Понимаю я про них примерно вот что. Есть какая-то коробка или бутылка с запечатанным коллективным опытом. Есть поколения за поколениями, которые должны этот опыт - даже не с наступлением определенного возраста – с порога проходить. Переходить, как какой-то коридор, за которым что-то. Поэзия помогает этот опыт пережить. Она – простейший способ душевной инициации. Она адаптирует нас к тому, что здесь, и к тому, что там. То есть это такая коробка с медикаментами на все случаи, условно говоря. Проза как-то совсем по-другому работает - а как?


* * *
«Слово должно быть кривоватым» (2009)

М.С.: Вы помните эту историю с муратовским фильмом «Среди серых камней»? Он был сильно покорежен цензурой, сокращен чуть ли не вдвое, и Муратова отказалась ставить свою фамилию в титры — там значится «Иван Сидоров». Фильм великий, из самых главных — и то, что у него как бы нет хозяина, что автор передоверил его какой-то безличной инстанции, Иван Иванычу или Джону Доу, как бы выводит его вон из ряда, делает чем-то большим, чем просто большое кино. Это как бы «кино для всех», ничье, всеобщее, оставленное, как чемодан на вокзале: кто захочет — подберет. Для меня, по крайней мере в тот момент, это много значило. Я, когда стала писать эту свою «Прозу», хотела чего-то похожего: чтобы мой нарратив в минимальной степени зависел от меня самой, чтобы я находилась по отношению к нему в позиции слушателя (или телезрителя — я ведь выкладывала его в ЖЖ, по главке в неделю, по пятницам, как показывают некоторые сериалы). Для меня по ряду причин вся история с первой «Прозой Сидорова», включая сам текст, и была чем-то вроде домашнего сериала, от которого невозможно оторваться, пока не кончится.

...на мой взгляд, любая деятельность, пытающаяся быть полезной или хотя бы осмысленной, — это единственный работающий метод борьбы с призраками и неврозами, которые, в общем-то, друг другу родня. В этом смысле генеральная уборка или жарка блинов мало отличаются от так называемого творческого труда: и то и другое помогает провести (по страшноватому темному коридору) время в обстоятельствах, которые ясно опознаются живым существом как «то, да не то», которые имеют временную протяженность, конец и смысл, который никак нельзя свести ни к блинам, ни к поэмам. Другое дело, что яблочный пирог или чистая комната — безусловное благо, чистое и бескорыстное. Хаос становится порядком, не пытаясь сделать вид, что это навсегда; мука, вода и сахар образуют новое единство, от которого, всем на радость, через час ничего не останется. В стихах (по крайней мере во многих стихах) в сравнении с этим слишком много человеческого: и мы, и они стараются зацепиться за жизнь и подольше на ее поверхности удержаться.

...необходимость писать — часто естественное следствие внимательного чтения, желание «повторить это самостоятельно».

* * *
поэт Мария Степанова:
«Действительно, прошлое так широко, что, видимо, хочется сузить, сделать так, чтобы всего этого было поменьше: только главное, только лучшее. Мысль о том, что у истории (или культуры) есть обязательная и произвольная программа, top 5 или 10 (как в затопленном Китеже над водой видны только колокольни), не нова.
Новое — непривычная усталость от того, что было до нас.
Новые веяния — околофоменковские теории, сжимающие пространство и время до точки, образовательные реформы (с непременным снижением доли гуманитарных дисциплин) — все это подчинено простодушному желанию сделать проще. Чтобы глубина колодца уменьшилась хоть на треть, чтобы не так много уроков задавали, чтобы гудящий объем пройденного живого можно было скатать в компактный тугой шар (или раскатать в прозрачный и тонкий блин). Говоря словами Зебальда, «мы выбрасываем за борт балласт, забываем все, что могли бы помнить». Под ногами то ли плот «Медузы», то ли «утес не больше головы тюленя, высунувшегося из воды» из старой сказки. На нем живет свой век современность: омываемая морем мертвых, полузатопленная прошлым, в полушаге от смерти и забвения, наглухо зажмурившись».
(отсюда)

* * *
Что вам хотелось бы убрать из Москвы?

Последние тридцать лет. Глупо, но Москва образца 1982 года — полупустая (или так кажется сейчас), с повсеместными одуванчиками, с телефонными будками и автоматами с газировкой — место, по которому я отчетливо скучаю, чем дальше — тем сильней.

Чего вам в Москве не хватает?

Пустот: зон, которые не требовалось бы немедленно эффективно использовать — застроить, перестроить, переформатировать. Не пустырей, а именно пустот — маленьких и незнаменитых садиков вроде Милютинского. Всего некрупного: кафе, магазинов, разного рода городских затей.

отсюда

*
Мария Степанова – монолог (24.07.2012, отсюда)

У меня самая классическая среднестатистическая образцово-интеллигентская семья. Мама - инженер, папа - фотограф, который работал в разного рода реставрациях. Это самая гуща московской интеллигенции, ее средний слой, на котором все держится. Совсем не богема, совсем не то, что сейчас называется интеллектуальной элитой, а такая совесть времени - те люди, что не пишут, а читают.

Я, правду сказать, школу почти не заметила. Я все эти годы провела, уткнувшись носом в книжку или читая ее под партой, не особенно реагируя на окружающее. И думаю, что это было типическое человеческое детство. Довольно счастливое и потому довольно одинокое.

То, что делает Земфира, мне крайне интересно. Она делает то, что положено делать поэту, - она создает свой собственный универсум и внутри с ним работает, переустраивает, расширяет. При этом, в отличие от многих, Земфира свои тексты не издает. И, кажется, не позиционирует себя как поэта. И при этом это огромной величины фигура, не скажешь сразу, литературная или музыкальная, потому что здесь речь о чем-то куда более серьезном - масштабе личности. А он таков, что она может делать все, что вздумается: петь а капелла, читать вслух Гоголя, и нам, мне, это будет интересно.

Мне не кажется, что эту [ненормативную] лексику нужно и даже возможно сейчас табуировать: это ведь одно из немногих сильнодействующих средств, которые еще у нас в запасе остались. Но сильными вещами нельзя злоупотреблять. Я за жизнь, кажется, в стихах этим регистром пользовалась раза два или три - в случае крайней необходимости, когда другими словами не обойтись и когда кажется, что в этом месте нужна какая-то встряска, электрический разряд. Но если этим злоупотреблять, оно перестает работать.

...Но мир, который там [в стихах Чуковского] изображен, - сильно пугающий: «А злодей-то не шутит, руки-ноги он мухе веревками крутит, зубы острые в самое сердце вонзает и кровь из нее выпивает». Серьезное чтение для трехлетнего ребенка! С другой стороны, вводить человека в современный мир, который совсем не исчерпывается цветами и котятами, может быть, надо именно так. Кто знает?

Я не очень новую вещь скажу, но просто для меня она не теряет смысла, не теряет актуальности: мир, в котором мы живем, - поврежден, он вывихнутый. Он с самого начала не соответствует собственным стандартам. Для кого-то это объясняется тем, чем для меня - первородным грехом, а для кого-то - другими вещами. Но тем не менее достаточно сейчас выйти на улицу - вот на Покровку в час дня, оглядеться по сторонам и увидеть: что-то не так. С миропорядком что-то не то, что-то с ним не заладилось. Судя по количеству бомжей, хромых собак и хорошо одетых людей, которые тяжело больны, но мы об этом не знаем, что-то с мирозданием не так. То есть воздух, которым мы дышим, настолько густо насыщен страданием, что странно, что мы вообще способны об этом в повседневной жизни забывать. Хотя, может быть, эта возможность забыть и жить дальше непрямым образом свидетельствует о существовании Бога.

...нельзя недооценивать безработицу и скуку в качестве стимула к каким-то преобразованиям в собственном мозгу.

Мне не нравится идея замкнутой субкультуры, которая живет исключительно собой и поедает свой собственный хвост. Богема - это в общем-то прослойка людей, погруженная в себя и ничего, кроме себя, не знающая. Я много лет назад решила, что для меня естественна двухкамерная система обращения с собственной жизнью: есть история про стихи, а есть моя работа, профессия, и пусть она будет от стихов максимально далекой.

... Вот вы, например, кого из поэтов XX века любите? Цветаеву, Пастернака? В 1923-1926-м эти тексты были читаемы кем угодно, кроме массового читателя - того, который в наше время смотрит телевизор, а тогда ходил в синематограф. У стихов есть такое свойство - они работают на опережение. То есть стихи показывают то состояние языка и то состояние мира, которое будет просто и напрямую читаться не сейчас, а лет через пятнадцать-тридцать. Сейчас читателей накрыло время Цветаевой и Хлебникова. А время Елены Фанайловой, скажем, или Кирилла Медведева наступит через плюс сколько-то. Это становится совсем наглядным при чтении всяческой мемуаристики. Вот есть мемуары Николая Вильмонта про Пастернака, чьи стихи ему ужасно нравились - но вслепую, он их любил, но половины не понимал. И вот он пытался их себе вслух читать, подвывая, припадая к земле и строя ужасные рожи, чтобы как-то на телесном уровне вобрать то, чего не удавалось понять интеллектуальным усилием. Или цветаевские поэмы, которые сейчас кажутся совершенно прозрачными, как стекло, - тогдашняя критика расшифровывала как кроссворд.

Право на существование книги сейчас определяет читательский спрос. Существует уже целая линейка книжек «анти-». Есть «Анти-Ахматова», «Анти-Цветаева», «Анти-Блок». То, что можно называть казусом Ахматовой, в свое время описал филолог Жолковский в очень интересной статье, где он анализировал культ Ахматовой, который сложился в последние годы ее жизни. Как она очень тонко, аккуратно, но властно редактировала, подлатывала свою биографию и какие-то реалии той эпохи, единственной живой свидетельницей которой она являлась для своего «волшебного хора» молодых читателей. Это очень интересно. Но автор «Анти-Ахматовой» - совершенно другой случай, он вправе гордиться тем, что изобрел новый жанр - очерняющая биография. Это, безусловно, очень энергичная книжка, потому что энергия скандала и деятельной нелюбви всегда прошибает стены. Но там куча мелкой неправды, там путаются даты, там куча искаженных, замученных цитат с отрезанными ручками и ножками - так, что смысл совершенно меняется. Книжка мусорная, но ее будут читать - так же, как кликают по баннеру «Скандал с Ульяной Лопаткиной». Механизмы те же, что Пушкин описывал: «Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок - не так, как вы - иначе!»

...есть такое неназываемое читательское правило: сперва читают «про поэта», и только потом - сами стихи. Это оказывается страшно важным: кто говорит, кто с нами говорит? Пьяный Есенин в шарфике? Ахматова в шали? Мы понимаем, что Пушкин в анекдотах с автором текстов академического собрания не очень соотносится, и пусть. Если в каком-то нашем народно-массовом бессознательном существует Пушкин - хоть в какой-то версии, существует Ахматова хоть в какой-то версии - слава Богу. Пусть лучше будет, чем не будет. Пусть хотя бы Анти-Ахматова будет присутствовать там, где сейчас сплошные хоккеисты и поп-певцы.

Я читаю всё. Это должно даже как-то называться, это диагноз, я книжный наркоман, я не засыпаю, если не прочитываю какое-то количество печатного текста. Беда моя. Я просто вбрасываю в себя тонны печатной продукции в день...

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...