Friday, August 31, 2012

Мария Степанова о МЦ: Прожиточный максимум (2009)/ about Marina Tsvetayeva

источник

16 мая 1941 года (то есть, как знаем мы из далека своего дня и года, жить ей остается три с половиной месяца) Марина Цветаева пишет дочери в далекий северный лагерь: «У нас радио, слушаем все вечера, берет далеко, и я иногда как дура рукоплещу — главным образом — высказываниям здравого смысла, это — большая редкость, и замечаю, что я сама — сплошной здравый смысл. Он и есть — ПОЭЗИЯ».

К этому времени (и раньше того, ко времени возвращения в Россию из эмиграции) она уже написала свое всё — («Я свое написала. Могла бы, конечно, еще, но свободно могу не») — за несколькими, погоды не делающими, исключениями. Как сказал перед смертью другой поэт, Михаил Кузмин, «главное кончено, остались детали».

Потому есть искушение считать этот фрагмент цветаевского письма чем-то вроде непреднамеренного завещания: финальной черты, подведенной в последнюю минуту под трудом и без того трудной жизни. Вряд ли стоит чересчур ему поддаваться: естественный для Цветаевой способ речи и мысли — восходящий пунктир молниеносных формул. Создаются они «по поводу», в качестве моментального ответа на внутренний или внешний запрос, и поэтому часто оказываются взаимоисключающими, опровергающими и отвергающими друг друга. Их лучше рассматривать с некоторой дистанции, в движении, фиксируя точки схождений и расхождений и замечая общий и неизменный центр тяжести, в отношении к которому все разнородные высказывания смещены. Кроме того, цветаевский способ письма подразумевает постоянные остановки и перезагрузки. Проведение бесчисленных финальных черт под самыми разными обстоятельствами своей и чужой жизни было для нее естественным горючим: средством разгона и переброски к новым текстам и обстоятельствам.

Скажем, когда в 1939-м, накануне отъезда в СССР, Цветаева переписывает в тетрадь стихи своего давнего литературного врага Георгия Адамовича, добавляя внизу «чужие стихи, но к-ые местами могли быть моими», этот жест поэтической солидарности не упраздняет ее фразу из письма трехгодичной давности («оказалось — не хлеб нужен, а пепельница с окурками: не я — а Адамович и Ко»). Чужое остается чужим, свое — своим; каждое утверждение оказывается итоговым: выбивающимся из исходной последовательности, утверждающим приоритет дюжины разнородных небесных правд перед лицом линейной правды земной. Что следует считать последним приговором — полную ледяного (а то и кипящего) презрения статью о мандельштамовском «Шуме времени» (1928 года) или «Историю одного посвящения», воспоминания, написанные в 1931-м, окрашенные в тона сестринской или материнской нежности? Свидетельские показания Цветаевой могут пригодиться и обвинению, и защите; ее речь — каждая фраза в отдельности — что-то вроде висячего моста, спешно переброшенного от неподвижной точки-автора к меняющемуся предмету описания и неизменно повисающего в воздухе. Каждая фраза — маленькая модель большой системы, малое завещание, всегда готовое стать большим. Письмо 1941 года — одно из многих.

И все-таки хочется поднести его формулировки поближе к глазам и посмотреть на просвет: в конце концов, что такое здравый смысл, о котором идет речь, если не то, от чего Цветаева всю жизнь отталкивалась: упорно презираемый ею голос множества, торжествующего большинства? Это словосочетание требует внимания — ни здоровье этой здравости, ни острие этого смысла, видимо, не должны совпадать с бытовым — жвачным — common sense, расхожей мудростью, предназначенной для общего употребления. Впрочем, в некотором смысле жизнь и смерть Марины Цветаевой, несмотря на ее отчаянное сопротивление, оказались именно что общими. И в смысле скорого и окончательного превращения в литературный миф — один из главных для русского ХХ века. И в смысле более существенном: узловые точки цветаевской судьбы неизбежно оказывались типическими, эмблематическими, доводя до предельной, раскаленной ясности несовместимые с жизнью обстоятельства существования — эмигрантского, советского, литераторского, женского. То есть показательными («мой случай — показателен»), и не только для ХХ века с его оптовыми смертями, но для, как ни преувеличенно оно звучит, человеческого существования как такового.

Из точки смерти (как во сне — из точки пробуждения) человеческая жизнь отбрасывается к своему началу и обретает финальную, только теперь проявившуюся, осмысленность и четкость структуры. В случае Цветаевой структура — упрямый и разрушительный замысел судьбы — настолько очевидна, что запросто можно ничего, кроме нее, не увидеть. Первое, что мы узнаем («то, что в воздухе носится», как говорит в ее прозе мать о Наполеоне), — диада «стихи—самоубийство». Дело, казалось бы, обычное — драматические биографии всегда отбрасывают плоскую тень, делающую их пригодными для массового употребления (Пушкин—дуэль, Мандельштам—лагерная смерть, Бродский—ссылка—Нобелевская премия). Но в посмертной судьбе Цветаевой самоубийство далеко обгоняет стихи, а то и вытесняет. Об этом писал когда-то М. Л. Гаспаров: «Теперешние читатели сперва получают миф о Цветаевой, а потом уже как необязательное приложение ее стихи». Кажется, это так; и эта (многих раздражающая) особость цветаевского случая нуждается в истолковании.

По сути, мы получаем на руки два текста, дополняющих и комментирующих друг друга, более того, по отдельности не существующих: «творчество» (лирические книги, стихи, поэмы, пьесы, прозу) и «жизнь», где написанное самой Цветаевой (огромный свод писем, черновиков, дневниковых записей) составляет едва ли треть. Другим голосам (свидетелей-современников) отводится почетная и неблагодарная миссия — они поневоле выступают кем-то вроде благоразумных собеседников библейского Иова: сочувствующих или осуждающих, но неизменно представляющих в разговоре сторону порядка — не ими установленного положения вещей. Они — поверхность, за которую она не сумела зацепиться; естественный ход событий, для которого она была помехой. Строго говоря, они — это мы сами, предполагающие жить в заданных тем или иным веком обстоятельствах; и в силу родства этим им нельзя не посочувствовать, как нельзя не посочувствовать Пастернаку, говорившему о мертвой Цветаевой: «Тарелки вымыть не могла без достоевщины».

Эпиграфом к первой тетрадке «После России», своего последнего стихотворного сборника, изданного в 1928 году, когда лирический поток начал если не иссякать, то менять русло, Цветаева взяла фразу Тредьяковского, слегка переменив ее на свой лад: «От сего, что поэт есть творитель не наследует, что он лживец: ложь есть слово против разума и совести, но поэтическое вымышление бывает по разуму так, как вещь могла и долженствовала быть».

Биография Цветаевой, как это было с большинством людей, родившихся на рубеже XIX-XX веков, развивалась именно что в логике недолжного: вне всяческих ожиданий, против представлений о возможном. Выживание в предложенных обстоятельствах зависело от готовности и умения меняться: применяться к недолжному, жить в его скоростном режиме низкопоклонства перед будущим. Природное место Цветаевой, кровной добродетелью которой была противушерстность («одна из всех — за всех — противу всех!»), а сердечной склонностью — всё уходящее, побежденное, говорящее из-под земли («роднее бывшее — всего»), было среди обреченного большинства. То есть тех, кто не умеет или не хочет узурпировать право на речь от лица будущего. Ее естественными соседями по истории были не делатели, а жители: женщины, старики, действующие лица малой истории — и легкие жертвы истории большой.

Представим себе классического скандалиста: неприятного человека, который в переполненном автобусе громко жалуется на давку, в очереди — на ее длину, а на солнце — на его жар. Его требовательность не вызывает сочувствия, кажется бестактной или безосновательной. Чем он отличается от молчащего большинства? Знанием, истинным или ложным, того, «как вещь долженствовала быть». Уверенностью в своем прирожденном праве на это «как должно». Решимостью сделать несправедливость гласной. То, что мы считаем его виной или бедой, для этого человека — высшая добродетель: это — нежелание применяться к обстоятельствам; это роковая невозможность притерпеться к несправедливости; это вера в жалобную книгу — «Страшный суд слова». Неприязнь, которую вызывает у многих Цветаева, схожего рода.

Всё это слишком легко понимать в границах анекдота: «ишь ты, какие мы нежные!». В начале прошлого века требование особых условий и заново созданных этических шкал было для людей искусства ходовой монетой: поэтам, по слову Ахматовой, вообще не пристали грехи. В этом смысле случай Цветаевой, не умеющей и не желающей справляться с навалившейся на нее тяжестью дней, становится общим, показательным: она — солдат армии, оставшейся неизвестной; за ее спиной — сотни и тысячи людей, не сумевших примениться к новой реальности и не имевших голоса для того, чтобы сделать свое «нет» слышным. Нам, как правило, приходится иметь дело с историей, написанной теми, кто справился: кто праздновал пришествие нового, как Нина Берберова; кто считал нужным быть как все и заодно с правопорядком, как Пастернак; кто выбрал место в стороне и прожил достаточно долго, чтобы оно стало местом силы (как Ахматова). Но толпы, выпавшие в прорехи сверхнового времени, не имеют ни права голоса, ни заступника. Им против собственной воли стала Марина Цветаева, всю жизнь настаивавшая на исключительности собственного случая, пока он не стал почти всеобщим.

Поэтому ее судьба до такой степени наэлектризована посмертным читательским интересом, а разговор о ней почти неминуемо ведется в модусе товарищеского суда. Любые биографические извивы Пастернака, Кузмина, Хармса все же держат читателя на расстоянии, в полной мере оставаясь частным делом автора. Говоря о Цветаевой, мы говорим о себе — и не только потому, что ее жизнь несет печать той античной ужасности, о существовании которой мы знаем по собственным худшим опасениям. Ее история — важная глава в невидимой книге коллективного опыта; и, в отличие от прочих, тут мы получаем информацию из первых рук. В этой семейной хронике все подробнейшим образом документировано; ход (и исход) этой жизни можно восстановить по дням и неделям — фиксируется и разбирается каждое душевное движение; в письмах и записных книжках ведется подробный перечень бед и обид. Здесь приходится снова вспомнить о механике реалити-шоу — и несмотря на то, что мы знаем, чем оно кончилось, оно захватывает, словно речь идет о нашей собственной судьбе. Дело ведь не во (всегда реальном и всегда фиктивном) конфликте исключения и нормы, поэта и толпы — просто в том, о чем говорит и на чем настаивает Цветаева, поэтом (страдающим исключением из всякого правила) является каждый, из какой бы густой толпы он ни выглядывал. Этот голос, детский голос чистой богооставленности, последнего отчаяния, вовеки попранного права, знаком каждому — потому что он наш общий. На той глубине, где каждый человек — Иов, предъявляющий Богу свой одинокий счет, он говорит голосом Цветаевой; и эта речь все еще оскорбляет воображение и слух, как вопль тоски великой в «Осени» Баратынского.

Стоять лицом к стене собственной смертной камеры — дело довольно мучительное. Естественней предпочитать поэзию, которая помогает нам отвернуться, а лучше бы — забыть о существовании камеры. Есть авторы, предлагающие нам выглянуть в окно (какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?) или рассмотреть движущиеся картинки. Цветаева — в другом ряду, среди тех, кто представляет здесь память смертную, и ничего кроме. Таких немного, потому ее свидетельство — на вес золота.

К середине 30-х единственным домом, оставшимся Цветаевой, не признавшей таковым то, что предлагало ей настоящее, и с оправданным подозрением относившейся к любому будущему, стало неизменяемое и неизменяющее время вечной статики, в которое она и опрокинулась, словно домой вернулась. Тоска по прошлому, сопутствовавшая ей всю жизнь, в последние годы стала использоваться ею как убежище. Прошлое стало не только синонимом уединения в груди, но и образцом лучшего мира, сама принадлежность которому свидетельствует о доброкачественности человека или явления. Ушедшее воспринималось ею как заповедник, последнее место, где еще можно найти вещи и качества, оттуда ею воспринятые и несвойственные новой эпохе: и «круговую поруку добра», и «презрение к платью плоти — временному». Цветаевский корпус ретроспективной прозы (назвать ее мемуарной было бы очень большой натяжкой), написанный в последние годы, похоже, был призван совершить чисто магическое действие: воскресить (или хотя бы сохранить, поместить в несгораемый шкаф словесной вечности) все и всех, кого она любила, продлить их бытие — и встать рядом с ними: там и так, как хотелось бы ей самой. «Чем больше я вас оживляю, тем больше сама умираю, отмираю для жизни — к вам, в вас — умираю. Чем больше вы — здесь, тем больше я — там. Точно уже снят барьер между живыми и мертвыми, и те и другие свободно ходят во времени и в пространстве — и в их обратном. Моя смерть — плата за вашу жизнь».

Ко времени отъезда эта плата была готова. «Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено».

Вместо того чтобы описывать все, что случилось с Мариной Цветаевой дальше — ее встречу с родными, жизнь взаперти на казенной энкавэдэшной даче, арест дочери, арест мужа, мытарства по тюремным очередям и писательским организациям, первые дни войны, катастрофу эвакуации, предельное одиночество и одинокое самоубийство, я — буква за буквой — перепишу сюда хотя бы часть открытого письма, написанного ею для эмигрантского детского журнала зимой 1937/38 года и оставшегося тогда ненапечатанным. Это тот самый прощальный голос здравого смысла, который можно назвать и небесной правдой: правдой высшей учтивости и настоящей (не пытающейся быть таковой) поэзии; я думаю, он — такой.

Марина Цветаева: Милые дети!

Wednesday, August 29, 2012

японское упорство: бороться и не сдаваться/ Japanese amateur translator

источник - ЖЖ Чхартишвили:

Из издательства «Захаров», куда часто приходит адресованная мне корреспонденция, доставили вот такое письмо:



Сначала я, как и вы, засмеялся на «добрый взгляд в клетчатой рубашке». Потом прочел в японской газете статью про человека, который в немолодом уже возрасте полюбил Россию и решил выучить русский язык. Восемь лет, по чуть-чуть, он переводил толстенный том с языка, которого вначале почти не знал. Боялся, что не хватит жизни. Но ничего, хватило. Японцы – они упорные. Нашлось и издательство.

К письму прилагалась книжка. Перевод вполне точный, я проверил. У Фудзимацу-сан (Senjiro Fujimatsu) была русская учительница, заразившая ученика любовью к «Двум капитанам». Она следила, чтобы в тексте не было смысловых ошибок.

из комментариев к посту:
многие японцы продолжают писать печатными буквами даже зная язык очень хорошо. Интересно, почему так?

ГШ: Из вежливости - чтобы не напрягать почерком. Даже ударения проставил, чтобы мне легче было. Вообще писать от руки, а не на компьютере - знак внимания и дань каллиграфической традиции. Но в данном случае тут еще и характер.

* * *
Я «Два капитана» не читала, зато смотрела кино, из которого помню музыку и Юрия Богатырева в роли негодяя-Ромашки. Теперь, может, прочту - интересно, чем так зацепила эта книга японца.
Помимо очередного яркого примера японского упорства, история обратила на себя внимание и потому, что я неустанно восхищаюсь аккуратностью почерка подруги-японки. Помню, первое её письмо ошеломило – думала, шрифт такой симпатичный – присмотрелась: от руки писано!

Tuesday, August 28, 2012

«Пишите-ка лучше о птичках»... правила выживания в России/ esquire, №80

источник: esquire, №80

Главный редактор газеты «Большой Ростов» Анна Лебедева рассказывает о кладбищенской мафии, рейдерах полпреда и других особенностях жизни в Ростове-на-Дону.

Борьба за справедливость в Рос­сии выглядит так: ты бьешься головой об стену и постепенно сходишь с ума.

Людей, которые ко мне обращаются за помощью, я всегда называю «побитые». Мне жалко, что я ничем не могу им помочь. Ни одна из историй, о которых я писала, не имела хорошего финала, правда никогда не побеждала.

Столичные журналисты более свободны, а мы — беззащитны, под постоянным прессом, шаг в сторону — и ты уволен. Поэтому все работают на самоцензуре. Есть сто один способ испортить человеку жизнь. В «Большой Ростов» приходят с налоговыми проверками, мне звонили неизвестные люди, угрожали: «Пишите-ка лучше о птичках». Даже родственники относятся ко мне с подозрением — сестра, школьная учительница, когда рассказывает, как их гоняют на митинги «Единой России», говорит: «Не вздумай, негодяйка, написать об этом!»

Чувство самосохранения есть у любого нормального человека. Десять лет назад мой редактор из «Новой городской газеты» дал задание разоблачить кладбищенскую мафию. У нас самое большое в Европе кладбище, и он попросил меня написать о том, как они взятки берут за могилки. Он как раз друга хоронил, и из него деньги выбивали. Я ему говорю: «На кладбище много места свободного, чтобы и меня там закопать. А у меня двое детей, дочка совсем еще маленькая. Напишите сами». Так он написал философское эссе «Лев Толстой о смерти». Жить всем хочется.

статья полностью

Thursday, August 23, 2012

когда в деревне остаются два последних жителя/ esquire, №80

Редактор Esquire Юлия Богатко побывала в пяти деревнях центральной части России, чтобы узнать, что происходит, когда в деревне остаются два последних жителя.

Дeрeвня Кивeрниково, Ивaновскaя облaсть
Влaдимир Синёв (род. 1964)
Алeксaндр Грaнaткин (1952-2012)
Накануне мы выпивали у меня. В пятом часу — солнышко еще не заходило — пошли к нему. Пришли, я достал щучку. Зажарили, стали выпивать. Осталось примерно треть бутылки и я говорю: Саша, я пойду домой, накормлю скотину. Утром прихожу, допили мы, что было, и он как одурел: где у нас вино? Он думал, что это я у него вино выпил. Я ему говорю: я завтра в Палех поеду, у меня будет день рождения, куплю литровку, сальца, мясца, молока тебе возьму. И сядем культурненько под сосной. Он взял табуретку и хотел меня по голове стукнуть, но по коленке попал. А я резал хлеб и взял ножик за лезвие, а кончик оставался сантиметра на полтора, приставил ему в бок и говорю: хватит дурью маяться. А он мне по лбу и на ножик накололся.

***

Дeрeвня Пaшки, Ивaновскaя облaсть
Николaй Кочeгaров (род. 1935)
Сeргeй Кочeгaров (1969-2012)
Жена у меня смылась: продала дом, уехала в Южу и там сдохла шесть лет назад — нашла хорошую жизнь. Детей у нас четверо было. Сына застрелил в прошлом году. Он с матерью жил. Как она умерла, забаловал, воровать стал, два года тому назад ко мне прибился, начал наглеть. Я раз сказал ему: иди на работу. Зачем мне работа, говорит? Давно бы вменить таким смертную казнь, уничтожать сволочь.

Милиции, чтобы приехать, дорогу надо было расчистить, иначе машина не пройдет. Как приехали, я признался во всем, но не раскаялся. Дали год условно — вот жизнь: на коммуниста матом скажешь — три года, а мразь убрал — оставили пожить маленько.

***
Дeрeвня Николо-Нaльяново, Ярослaвская облaсть
Алeксeй Сaвинов (род. 1962)
Вaлeнтинa Сaвиновa (род. 1965)
Мы с сестрой тут родились. Я всю жизнь прожил, а она уезжала — меня одного оставила. Тут все мое. Неприятно смотреть, как чужаки хозяйничают. Какой-то юрисконсульт из Москвы здесь себе место застолбил. Домину выстроил, баню на берегу пруда. Приезжает раз в год зимой, а остальное время егеря его тут заправляют. Березы вырубают. Береза, говорят, нехорошее дерево. Только чего же оно нехорошее?

Воды здесь нет, на себе носим. Дорогу нам не чистят, намнешь тропочку и ходишь туда-сюда. У москвичей, которые приезжают, денег вроде много, а асфальт только вокруг себя уложили. Озеро вот запоганили. Раньше купались после покоса, волосы без шампуня мыли, а теперь войти противно.

***
Дeрeвня Починок-Усaнов, Ярослaвская облaсть
Виктор Соколов (род. 1969)
Любовь Булaтовa (род. 1967)
Тут дорог нет вообще, если заболеем — никакой помощи. Вот на прошлой неделе человек помер на другом берегу — пока через речку переправляли на лодке, четыре часа потеряли.
Так вот я деревенской стала. Но я в детдоме выросла, поэтому по хозяйству умею: и куры у нас здесь, и овцы, и коровы, лошадь продали на прошлой неделе.

***
Дeрeвня Тимово, Ярослaвская облaсть
Вaлeнтинa Лeстeньковa (род. 1941)
Николaй Стaродубов (род. 1959)
Как людей не стало, природа близко подошла — вон кабаны днем ходят, урожай выкапывают с огорода. За клюквой пойдешь — медведь рядом с тобой ляжет полежать. И травой все выше головы заросло. Я Христом Богом прошу, чтобы косили: колодцев вокруг старых полно, ухнуться можно по незнанию.
Мы пчел завели, гуси, коровы, огород, за клюквой ходим. Коты у нас — один мой, один — Колин. Скучать некогда — вон работы сколько. Зимой, когда праздники, под караоке поем. У нас дачница была одна, только давно не приезжала что-то, — привезла нам караоке, диски, так что мы поем вдвоем, если настроение выдается. Красиво тут очень, природа красивая, только жалко, что колхоза больше нет.

статья полностью

Tuesday, August 21, 2012

"Меня всегда интересовала тема старости." Фотограф Мартина Франк / Martine Franck

16 августа 2012 года в Париже в возрасте 74 лет после долгой борьбы с раковым заболеванием умерла знаменитая фотограф Мартина Франк. У неё осталась дочь Мелани (Mélanie).

«Мартина была одним из классических фотографов Magnum, мы все могли бы с этим согласиться, — сказал фотограф Эллиотт Эрвитт (Elliott Erwitt) по поводу кончины Франк. — Талантливая, элегантная, мудрая, скромная и щедрая, она установила такие стандарты, которые нечасто встречаются в нашей профессии. Ее будет очень не хватать».

Я не знала о ней ничего. Случайно наткнулась на фотографии и сообщение о смерти на вебсайте Тайм.


"I like to photograph people who have been forgotten from society".
- Martine Franck -

Работы человека, которому принадлежит такое высказывание, я не могла не оценить... Как и позднее прочитанное и увиденное - о старости (см. проект Время стареть).

* * *
Мартина Франк (Martine Franck) — воистину интернациональный фотограф: родилась в Бельгии, училась в США и Великобритании, продолжила образование в Мадриде и Париже. Фотографией она начала заниматься в 1963 году:
«Фотография пришла ко мне как замена реального мира. Я была болезненно скромной и мне было трудно общаться с людьми. Камера дала мне возможность что-то делать, причину быть где-то, быть свидетелем чего-то, не участвуя в этом».

* * *
Подобие вечности

Можно задаться вопросом, что общего между островком у берегов Ирландии и «Театром дю Солей», артистами, столетними старцами, профессорами Коллеж де Франс и тибетскими детьми, чтобы назвать только некоторые из любимых тем Мартины Франк, к которым она обратилась с вниманием, полным такта и нежности, и таким прилежанием, что смогла вырваться за обычные рамки фотографии, находившейся в тюрьме у мгновения, если не в рабстве у обстоятельств.

Приглядевшись, видно, что все ее персонажи принадлежат к какому-либо небольшому сообществу и являются – от рождения или по собственному выбору – воплощением момента его истории. Ее герои – всего лишь временные носители (тем не менее очень ценные) чего-то, что больше их самих, но что без них перестало бы существовать: носители ремесла, определенных жестов, умения, искусства или памяти… Всё это на наших глазах меняется, но остается узнаваемым…

Мартина Франк всякий раз показывает нам работу времени – идет ли речь о свадьбе в синагоге, о тибетском ребенке и его опекуне, о паре влюбленных на кладбище, о собрании ветеранов, о рождественском застолье, о карнавале или об Эриниях, вернувшихся из ада через века благодаря человеческому воображению.

(Жерар Масэ, из каталога выставки «Мартина Франк фотограф»)

Мартина Франк – о себе

Мои первые открытия

У меня было космополитическое детство. От него я сохранила вкус к путешествиям и ненасытное любопытство к людям. Родившись в Бельгии во фламандской, но франкоговорящей семье Антверпена, я получила английское образование, привившее мне любовь к искусству. Сначала мы жили в Лондоне. Когда началась война, отец пошел добровольцем в британскую армию. Мать, брат Эрик и я позже отправились на корабле в США, в Лонг-Айленд. Проделав путь от Нью-Йорка до Аризоны, мы в 1944 г. вернулись в Лондон, на который все еще падали немецкие V2!

К 12-13 годам я стала интересоваться историей искусства, занималась сначала в Англии, потом в Мадридском университете.
Мои родители с раннего возраста водили меня по музеям и галереям. Мой дед был коллекционером и дружил с бельгийскими живописцами, среди которых были Джеймс Энсор, Констант Пермеке и Рик Ваутерс. Мои родители продолжили его дело, собирая работы фламандских и французских художников. Когда я приехала в Париж, Пьер Скира, сын женевского издателя, познакомил меня со скульптором Этьеном Мартеном, которому я посвятила свою первую книгу фотографий. Я была студенткой Школы Лувра и хотела работать в музее или галерее. Путешествие на Восток с Ариан Мнушкин вскоре определило мой истинный жизненный путь.

Ариан Мнушкин (Ariane Mnouchkine)

Мы познакомились в юности, году в 1957 или 1958-м, в Швейцарии, а потом снова встретились, уже будучи студентками, в Париже. Ариан уже создала Театральную ассоциацию парижских студентов, почетным председателем которой стал Роже Планшон. Мы вдвоем проделали путешествие на Восток, от Китая и Японии до Гонконга через Индию и Афганистан, которое стало для нас своего рода инициацией, много определившей…
Именно тогда я поняла, что хочу стать фотографом. Ариан уже очень хорошо фотографировала. Мы вместе с ней купили мой первый фотоаппарат в Японии, и свои первые снимки я делала под ее руководством. Уже тогда ее завораживало движение, а я все время боялась получить нечеткие снимки.

Фотографический дебют

Когда я вернулась во Францию, меня взяли стажером в журнал «Time-Life», где я должна была ассистировать иностранным фотографам, приезжавшим в Париже. Тогда Элиот Элисофон, а затем Гьен Мили меня очень поддержали в моих первых репортажах, посвященных театру (спектакли «Мещане» Максима Горького, «Кухня» Арнольда Вескера и «Сон в летнюю ночь» в цирке Медрано).

Потом Франсуаза Мор, главный редактор «Vogue», заказала мне для новой рубрики «Наши современницы» целый ряд женских портретов: Сара Мун, Клод де Мюзак, Шейла Икс, фотожурналистка Катрин Леруа и Ариан Мнушкин…
Много позже, в 1983 г., Министерство по правам женщин поручило мне подобную работу в гораздо большем масштабе.

«Театр дю Солей»

Ариан Мнушкин создала «Театр дю Солей» (Театр Солнца) в Париже в 1964 г. Мне особенно посчастливилось, так как я участвовала в этой авантюре, наблюдая за труппой, с самого первого дня ее создания до настоящего времени. Я не переставала удивляться тому, как Ариан работала с актерами. Начнем с того, что она не распределяла роли между ними. Каждый мог выбрать роль сам. День за днем ситуация прояснялась, некоторые темпераменты с очевидностью заявляли о себе. Ее театр был далек от всякого натурализма, всякого реализма, он стал постоянной транспозицией. Она заражала своим интересом к традиционным японским но и кабуки, индийскому катакали, корейскому языку жестов, современному танцу и комедиа дель арте… Целью моей съемки стало показать сложную эволюцию ее многочисленных спектаклей именно через репетиции, отразить бесконечное множество смыслов, которые она использует, и зафиксировать тот момент, когда после такой огромной работы, труппа достигает совершенства во всем: в движениях, костюмах, гриме, свете…

Портреты

К портрету у меня страсть. Это каждый раз новая встреча. Перед съемкой я испытываю страх, как перед выходом на сцену, но постепенно языки развязываются, и мы знакомимся. Все начинается всегда с беседы. Бывает, что ты часами, целыми днями наблюдаешь, не говоря ни слова, не «беспокоя» объект. Я пытаюсь поймать блеск в глазах, характерный жест, момент внимания, концентрации, когда модель слушает, но не говорит.

Автопортреты других фотографов (Сары Мун, Мари-Лор де Декер, Ильзы Бинг, Роги Андре) меня трогают, но мне никогда не хотелось снимать саму себя. Сегодня я жалею об этом, потому что с течением времени автопортреты становятся завораживающими.
Меня всегда интересовала тема старости. Книга с названием «Время стареть» (Le temps de vieillir / Time to Age) – не альбом портретов в строгом смысле слова, а скорее взгляд на реальность, на которую смотришь «прямо в упор». Работая над этой книгой, я связалась с ассоциацией «Пти Фрер» ("Petits Freres des Pauvres" association/ International Federation of Little Brothers of the Poor), которая занимается пожилыми людьми.

Изо дня в день я наблюдала за их работой и участвовала в их деятельности. Скоро члены ассоциации осознали тот факт, что фотография может поменять отношение людей к старости.

Пейзажи

Я всегда снимала пейзажи ради удовольствия, мне это было необходимо. Такая съемка не похожа на мгновенную фотографию. Сначала надо долгое время наблюдать, позволить времени вернуться к своим истокам. Это вид визуальной медитации перед неведомыми пространствами, часто отмеченными деятельностью человека. Недавно я получила важный опыт в Китае, проделав путь по местам, связанным с буддизмом. Созерцая эти огромные пространства, пещеры, храмы, я, вероятно, испытала те же чувства, что вдохновляли веками тысячи паломников.

Мои пейзажи – это одновременно и классика, и романтика: они классичны по композиции и содержанию, а романтичны по ощущению неведомого, по тяге к непривычному. В моих снимках все часто организуется вокруг кого-то живого – животного или человека. Но я также люблю и чистые, бестелесные пространства, как норвежское небо в Бергене, которое звучит как музыка Сибелиуса. В последнее время я много путешествовала: прошлой осенью меня пригласили в Китай на первый Международный фестиваль фотографии в Пиньяо, а некоторое время спустя «Traveller Magazine» заказал мне репортаж об Иордании. Некоторые фотографии этой выставки оттуда.

Через зеркало

Эта тема пришла ко мне невольно и приходила многократно: люди спящие, читающие, созерцающие.

Зеркало позволяет удалиться от действительности. Некоторые портреты получились естественно: композитор Бетси Джолас перед большим зеркалом в ее маленьком кабинете, сцены гримирования актеров или танцоров, Эрхард Штифель, делающий маски для «Театра дю Солей». Это игра с нарциссизмом других людей: кто-то в зеркале вдруг обнаруживает самого себя, артисты гримируются, чтобы стать другими, оставаясь собою.

Фотография и романтизм

Мои первые ориентиры были скорее связаны с живописью, чем с литературой. Я провела часть своего детства в Великобритании, поэтому романтизм у меня ассоциируется в первую очередь с английской живописью XIX века, в частности с особой чувствительностью прерафаэлитов; хрупкие девушки, страдающие несколько болезненными сердечными переживаниями, млеющие в туманных пейзажах или в темных жилищах, наполненных запахами увядания. Романтическая живопись описательна по преимуществу: она рассказывает истории из прошлого. В садовых или архитектурных декорациях, романтизм воспевает, поднимаясь над природой, красоту юности и этим самым чувство смерти. Но романтическая живопись, это еще и завораживающий и таинственный мир немца Каспара Давида Фридриха.

Мне кажется, что романтизм перекликается с фотографией. Все эти понятия, связанные с уходящим временем, с мгновением, эмоциями, ностальгией, мечтаниями, мне близки. Романтизм – это и познание другого, знакомство с собой через другого, свобода выражать себя без страха. Готовя выставку в мастерских «Музея романтической жизни», я была заворожена магией места: двор-садик, зимний сад, тихая гавань в самом сердце Парижа. Эта встреча моей тридцатилетней работы с архитектурой и декором другого века была мне крайне интересна.

Чёрно-белое, цвет

В принципе, я предпочитаю черно-белую фотографию, которая позволяет как-то преобразовать реальность, дистанциироваться от конкретности и дает простор для мечтаний. Однако я иногда использую цвет, в частности в серии о «Театре дю Солей», так как «нереальное» освещение и атмосфера спектакля могут стать необходимой визуальной эмоцией.

Техника

Как правило, я остаюсь верной своим традиционным фотоаппаратам: для портретов и репортажей использую Leica М, мне нравится, как она лежит в руке; для пейзажей и театра – Canon с зумом. Я довольно редко экспериментирую с новыми фотоаппаратами и современными техниками (Поляроид, панорамная съемка, цифровая техника…). Для меня важно не обвешиваться разнообразной аппаратурой.

Я люблю путешествовать налегке. Фотоаппарат для меня – это блокнот для заметок, а не инструмент для создания монументального полотна. Мне надо очень быстро ловить мгновения, чтобы потом обрести их при проявлении пленки, при изучении контактного листа, и тогда я вновь переживаю историю их возникновения. Сегодня новое поколение может пользоваться неограниченными техническими возможностями, но я сохраняю верность так называемому «классическому» методу. Когда я выбрала снимок, я его увеличиваю таким, какой он есть, и никогда не ретуширую отпечаток.

Сообщество фотографов

Фотографический круг гораздо уже и вероятно теплее, чем среда живописцев или скульпторов. Каждый чувствует себя членом этой большой семьи, в которой все друг друга знают.

Агентство «Vu», в котором я работала с 1970 г., было создано в Париже Пьером де Фенойлом. Когда он уехал в Соединенные Штаты, мы создали в 1972 году агентство «Viva». Так как я была единственной женщиной в этой группе, нас прозвали «Белоснежка и семь гномов»… Именно в это время я сняла Поля Странда незадолго до его смерти. Он написал очень доброжелательное письмо о фотографах агентства «Viva». Этот старый мастер фотографии, изгнанный из Соединенных Штатов во времена маккартизма, нашел приют во Франции, в Оржевале, рядом с Сен-Жермен-ан-Лэ.
Теперь я работаю в агентстве «Магнум» и понимаю, насколько агентство может поднять дух соперничества, но только внутри себя можно найти волю упорствовать на выбранном пути.

(Выдержки из каталога выставки «Мартина Франк фотограф».
Интервью - Даньель Маршессо, главного хранителя, директора «Музея романтической жизни»)
источник

* * *
Мартина Франк: фотограф, который умеет читать
В Москве по приглашению Московского Дома фотографии побывала известный фотограф Мартина Франк.

источник: газета "Коммерсантъ", №46 (1931), 18.03.2000

— Мартина, считаете ли вы себя продолжательницей традиций классической французской фотографии?

— Не знаю, честно говоря. Действительно, я предпочитаю работать с черно-белой фотографией, с репортажем то есть, с материалом, который дает сама жизнь. Если кто-то считает, что, поступая подобным образом, я вписываюсь в определенную традицию, я польщена. На самом деле каждый из нас чем-нибудь да обязан своим предшественникам.

— Я спросил это отчасти потому, что один из самых знаменитых фотографов XX века Анри Картье-Брессон — ваш муж [Мартина вышла за Анри в 1970 году]. Как вам живется вместе?

— Замечательно, когда у людей, живущих друг с другом, много дел. А у нас с ним много дел. Сейчас он очень серьезно занят живописью. Я же серьезно занята тем, чем занималась и до встречи с ним — фотографией. К моему решению стать фотографом он непричастен. Это решение возникло как бы ниоткуда, случайно. Я закончила школу искусств при Лувре по специальности "историк искусства", написала диссертацию "Кубизм в скульптуре" и собиралась быть тихим музейным работником. Почему-то мне казалось, что больших успехов в той сфере я не добьюсь.

— Говорят, что первый свой снимок вы сделали на территории СССР.

— Абсолютная правда. Было это, страшно сказать, в 62-м году. Мне тогда сильно, в общем, повезло: я получила китайскую визу — по тем временам событие почти невероятное. Снаряжая меня в дорогу, двоюродный брат подарил мне мою первую "лейку": я до того никогда не держала в руках фотоаппарата и совершенно не знала, на какие кнопки надо нажимать.

— Те первые фотографии сохранились?

— Да. Они чудовищны. Но после того путешествия я вернулась в Париж с твердым намерением заниматься фотографией — и ничем больше. В европейском издании Life работали мои друзья: я позвонила им, показала фотографии, и меня взяли на работу — ассистенткой в фотолабораторию. Думаю, мои снимки здесь были ни при чем, просто я, помимо французского, говорила на английском и испанском. А именно это и требовалось в редакции. Лаборатория было очень хорошей школой для меня: работая с разными фотографами, я поняла, что такое стиль, манера. А это очень важно.

— Искусствоведческие познания помогают вам в фотографии?

— О да! У человека, видевшего такое количество картин, не может не сформироваться какой-никакой визуальный вкус. То же самое можно сказать о книгах и фильмах.

— Вы работаете и в "коммерческой" фотографии?

— Но только не в фотографии моды. Я делаю заказные съемки для банков, промышленных концернов, всяческих ассоциаций. Много работала с "Врачами без границ" и Международным Красным Крестом.

— Вы разделяете фотографию "для искусства" и "для денег"?

— Клиент не пойдет к фотографу, который допускает для себя подобное разделение. Когда делаешь заказную съемку, очень важно, важнее даже, чем когда работаешь для себя, сохранить свежий взгляд. Хорошая фотография остается хорошей, даже если за нее уплачены баснословные деньги.
Кроме того, должна вам сказать, что клиенты тоже меняются. Недавно один крупный банк для своей рекламной кампании попросил меня снять человека в городе. Так и заказали — "человека в городе". А уж какой это будет человек, мужчина, женщина, будет он идти по улице или разглядывать витрину, будет он молод или стар, решала я.
Я вообще в последнее время все больше делаю портретов.

— Вы снимали в свое время Марка Шагала и Лилю Брик. Как они вас встречали?

— В Шагале меня поразило, что он, будучи пожилым, очень пожилым человеком, оставался эдаким плейбоем, заигрывал со мной, строил глазки.

Что касается Лили Брик, то это была, конечно, трагическая фигура. Мы с ней познакомились в 72-м году, виделись и в Москве, и в Париже, где она часто бывала. Будучи глубоко несчастной, она оставалась бесконечно гостеприимным, радостным и открытым человеком.

— Могли бы вы дать совет тем, кто хочет попробовать себя в фотографии?

— Учить языки. Смотреть кино. Ходить в музеи. Много читать. По возможности — путешествовать. Но главное — не замыкаться в себе. Потому что фотография в первую очередь — это умение найти контакт. С персонажем, с пейзажем, с чужой культурой.

— В свое время вы побывали в Тибете, где снимали детей, в которых переселились души умерших лам. Вы вернулись оттуда с какими-то новыми представлениями о мироздании?
[При поддержке Мэрилин Сильверстоун (Marilyn Silverstone, 1929-1999), бывшей участницы Magnum Photos, ставшей буддийской монахиней, Мартина Франк встретилась с тулку (Tulku, форма проявления Будды в обыденном мире; тибетцы называют тулку также ринпоче, драгоценность), юными ламами, которые считаются реинкарнациями великих духовных мастеров древности. - статья]

— Скажем так: мне близок буддизм, мне нравится та ответственность, с которой буддисты относятся к жизни, к близким, нравится то, как они умеют не бояться смерти и спокойно готовиться к ней.
Мартина Франк (2 апреля 1938 – 16 августа 2012)

upd: Мартина Франк - в моих переводах

NB - NHK progs archive

Архивные фотоальбомы:

Begin Japanology - Nishikigoi (koi) Japan ornamental carp;

Four Seasons in Japan;

Shigisan Engi Emaki (Chogosonshi-Ji);

Exclusive Gardens of Kyoto;

COOL JAPAN: language;

COOL JAPAN: breakfast;

Kutani-Ware;

Secrets of Hokusai;

Hiraizumi
;

COOL JAPAN: age

Thursday, August 09, 2012

Старые фотографии: потерянное и обретенное/ Lost & Found: 3.11 Photographs from Tohoku


esquire:
Японский фотограф Мунэмаса Такахаси (Takahashi Munemasa, born 1980) собирает семейные снимки жертв цунами, обрушившегося на Японию в марте 2011 года.


из статьи:
Фотограф Такахаси Мунэмаса (Munemasa Takahashi) участвует в Проекте спасения памяти (Memory Salvage Project).
Несколько сотен семейных фотоснимков спасены из завалов после страшного землетрясения и цунами в марте 2011 года.
Начиналось всё с небольшого сообщества местных волонтеров, а выросло в масштабный Memory Salvage Project, участники которого на сегодняшний день обнаружили и начали реставрацию более чем 750 000 утраченных семейных фотографий.
Один за другим найденные снимки очищают, регистрируют и оцифровывают – всё это при поддержке добровольцев, прибывших из разных городов Японии. По меньшей мере 20 000 снимков и 13 000 фотоальбомов были возвращены владельцам.
Тысячи других снимков, изуродованных стихийным бедствием, были собраны и продемонстированы в качестве передвижной выставки – поражающей, вызывающей в памяти события прошлого. Выставка прошла в Токио и Лос-Анджелосе, теперь собирается в Нью-Йорк.
Мунэмаса Такахаси объясняет, почему эти образы столь незабываемы:
«Когда стихия отбушевала, первое, что начали искать люди, близкие которых погибли, а дома были сметены с лица земли – семейные фотографии... Только люди умеют запечатлевать мгновения, чтобы иметь возможность оглянуться на свое прошлое. Уверен, эти фотографии очень важны. Эта фотовыставка заставляет всех нас подумать о том, что мы потеряли и о том, что должны помнить».
Takahashi Munemasa’s blog (Japanese)

Wednesday, August 08, 2012

NHK World ‘Takeshi Art Beat’: Васи-дизайнер Хорики Эрико / Eriko Horiki (born 1962), expert washi artist

"Васи обычно изготовляли с использованием волокон из коры деревьев гампи (gampi), кустарников мицумата (mitsumata, или Edgeworthia papyrifera), или бумажной шелковицы, но также могли добавлять волокна бамбука, конопли, риса и пшеницы.

Термин «васи» включает в себя частицы «ва», что значит в данном случае «японский», и «си», что значит «бумага», и обычно используется для обозначения бумаги, сделанной традиционным образом. Васи обычно более прочная, чем бумага из древесной целлюлозы, и используется во многих традиционных искусствах, например, оригами, сёдо или укиё-э. Нашлось для васи применение и в производстве различных товаров: одежды, бытовых предметов, игрушек, одеяний и ритуальных предметов для синтоистских священников и т.п."
Из статьи; далее на этом же сайте описан сложный процесс создания васи.

* * *
Соэцу Янаги писал:
«Почему бумага, изготовленная вручную, приобретает теплоту?
Почему естественный цвет никогда не бывает вульгарным?
Почему при сушке на солнце оттенок бумаги приобретает спокойную ясность?
Почему зимняя вода способствует хорошему качеству бумаги?
Почему, когда края васи остаются необрезанными, она приобретает большую утонченность?
Всё это потому, что в бумаге, создаваемой вручную, небесное благословение выражается наиболее сердечно. В этом случае Природа показывает свою глубину, ничего не скрывая. Когда мощь Природы ощущается наиболее сильно, любая бумага становится прекрасной».

...Мастера тяною (чайной церемонии) открывали невыразимую красоту в неровностях, шероховатостях и общей безыскусности васи. Они выбирали васи для тяною (сёдзи, салфетки), основываясь на тех же положениях, по которым отбирали и все остальные предметы:
«Даже новая васи обладает зрелым качеством; ее белый цвет с кремовым оттенком естественен. Волокна танцуют на ее поверхности подобно облакам в необъятном просторе неба. Маленькие кусочки коры в "тири-гали" напоминают нечто вроде кожи стариков, слегка потемневшей и с крапинками возрастных пятен. Красота васи скромна, сдержанна».
из статьи о васи в цитатнике

Итак, японская традиционная бумага васи сама по себе произведение декоративно-прикладного искусства. На моём любимом телеканале NHK World не раз встречались сюжеты, рассказывающие о невероятно трудоёмком процессе производства васи.
А в одной из передач нового цикла Takeshi Art Beat (ведущий - знаменитый режиссер Такеси Китано, которого японцы называют Бит Такеси), еще в начале июня, шла речь о васи-дизайнере Эрико Хорики. Эта хрупкая и тихая, как все японки, дама вытворяет с васи самые немыслимые вещи, соединяя вековые традиции и отважное новаторство.
Когда-то она работала бухгалтером на фабрике по производству васи. «Самая страшная ошибка – когда с локтей или пальцев рабочих на высыхающую бумагу вдруг капает вода. Даже одна капля делает всё полотно бумаги непригодным – его выбрасывают». Хорики-сан было жаль видеть такое расточительство... И она придумала уникальную технику: создавать настоящие картины по бумаге-васи именно разбрызгивая воду – нарушая все мыслимые традиции! А позже для придания нужных оттенков стала даже окрашивать смесь, которая должна будет стать васи.

Хорики Эрико: "Мне однажды сказали: «Не называй свой материал «васи». Ведь это не традиционный метод, мы не можем ассоциировать себя с тем, что делаешь ты»... Я была потрясена. Я не знала, смогу ли продолжать делать то, что делаю. Но потом я стала думать так: 1 500 лет назад, когда люди придумали раскатывать смесь кодзо-массы на сите-экране, делая васи – это ведь тоже было чем-то новым, революционным, и лишь спустя века превратилось в традицию. Также и то, чем занимаюсь теперь я".

Бит Такеси: Странно, это кажется результатом работы мужчины – такое монументальное. Женщины ведь любят делать крохотные, миниатюрные вещи.
Хорики-сан: Да, это решительность и отвага, присущие мужчинам. Но на самом деле всё получилось по незнанию. Я не знала, что чего-то нельзя, невозможно сделать – и поэтому решалась на создание всё более и более крупных полотен, делала вещи всё большего и большего размера. Кто-то более мудрый, может быть, не стал бы даже пытаться. Иногда неведение – это благословение.

статьи и телепрограмма, посвященные Эрико Хорики - в моих переводах

Thursday, August 02, 2012

элита племени майя купила себе право умереть от голода последней/ Esquire №25

источник

Американский эволюционный биолог, физиолог и географ, лауреат Пулитцеровской премии Джаред Даймонд (Jared Diamond) объясняет, какие именно уроки должно извлечь человечество из гибели племени майя, чтобы остаться в живых.

История показывает, что когда могущественное общество рушится, обычно это происходит неожиданно и быстро. Это не должно нас удивлять: пик могущества — это, как правило, пик населения, потребностей, а значит, и уязвимости. Но одни общества кончили катастрофой, а другие процветали тысячи лет без серьезных периодов регресса. Какой урок можем мы извлечь из истории, чтобы самим избежать стремительного упадка?

Размышляя об общественных катастрофах прошлого, можно выделить пять важнейших групп факторов:

1) вред, причиненный людьми окружающей среде;
2) климатические перемены;
3) враги;
4) перемены у торговых партнеров;
5) реакция общества на эти сдвиги.

Рассмотрим два примера упадка: падение классической цивилизации майя и крах полинезийских поселений на острове Питкэрн.

Индейцы майя, населявшие полуостров Юкатан и прилегающие к нему части Центральной Америки, создали самую развитую цивилизацию Нового Света в доколумбовские времена. Они добились очень многого в письменности, астрономии, архитектуре и искусстве. Возникнув примерно 2500 лет назад, общество майя особенно усилилось после 250 г. н. э. и достигло пика населения и развития к концу VIII века.

Но затем самые густонаселенные районы южного Юкатана испытали политический и культурный коллапс: между 760 и 910 годами их правители были свергнуты, обширные области опустели, и от населения осталось не больше 10%. Джунгли начали поглощать города. Последняя известная дата на дошедшем до нас памятнике майя соответствует 909 году. Что же произошло?

В этом случае главным фактором был вред, причиненный людьми природе: уничтожение лесов, эрозия почвы и проблемы с водоснабжением. Результатом всего этого стала нехватка еды и засуха, которую, возможно, вызвали сами майя, вырубая леса. К проблемам добавлялись постоянные войны за землю и за ресурсы, которых становилось все меньше.

Почему на это не обращали внимания правители майя, на чьих глазах гибли леса? Очень просто: они могли изолировать себя от бедствий общества. Они имели возможность хорошо питаться, пока прочие медленно умирали от голода. К тому же они были заняты борьбой за власть и демонстрацией своих финансовых возможностей. Отгородившись от общих проблем, элита майя купила себе право умереть от голода последней.

Если цивилизацию майя погубили бедствия, которые она сама на себя навлекла, то полинезийские общества на островах Питкэрн и Хендерсон в тропической части Тихого океана были уничтожены из-за ошибок других людей. Питкэрн, где в 1790 году высадились повстанцы с корабля «Баунти», 800 годами раньше был населен полинезийцами. Их общество, оставившее после себя храмовые возвышения, орудия из камня и раковин и громадные кучи рыбьих, птичьих и черепаховых костей, просуществовало несколько столетий и затем исчезло. Почему?

Во многих отношениях Питкэрн и Хендерсон — тропический рай, богатый пищей и строительными материалами. На Питкэрне крупнейшее в юго-восточной Полинезии месторождение камня, пригодного для изготовления орудий. На Хендерсоне самое большое во всем регионе гнездовье морских птиц. Но островитяне были вынуждены приобретать каноэ, зерновые культуры и скот в другом месте — на острове Мангарева, отстоящем на сотни миль. К несчастью для жителей Питкэрна и Хендерсона, остров Мангарева опустел по тем же причинам, по каким погибла цивилизация майя: сведение лесов, эрозия, война. Испытав подобие нефтяного кризиса 1973 года, Питкэрн и Хендерсон лишились важного импорта. Их общества пришли в упадок. В конце концов, те, кто не умер, покинули эти острова.

Есть много примеров обществ, которые переживали коллапс. Но прежде чем впадать в уныние, напомним себе, что есть другой длинный перечень культур, которые смогли, наоборот, процветать длительное время. Обитатели Японии, островов Тонга и Тикопиа, горных районов Новой Гвинеи, центральной и северо-западной Европы — все они нашли способы поддержать свое существование. Что отличает исчезнувшие культуры от выживших? Почему майя погибли, а сёгуны процвели?

Половина ответа на этот вопрос — в географии: одним обществам она сдает худшие карты, чем другим. Многие пришедшие в упадок общества населяли засушливые или холодные районы, в то время как другим посчастливилось занять более плодородные области. Но и это не гарантия: например, майя, ухитрились испортить великолепную среду, а инки, инуиты и авcтралийские аборигены — наладить жизнь в отнюдь не самых легких для существования частях Земли.

Другая половина ответа — различие в реакции общества на атакующие его проблемы. Жители горных деревень Новой Гвинеи в IX веке, немецкие землевладельцы в XVI веке, сёгуны из рода Токугава в Японии XVII века вовремя заметили, что лесов вокруг становится меньше, и разобрались с этой проблемой, применив научный подход (Япония и Германия) или просто начав высаживать саженцы (Новая Гвинея).

Возьмем для примера Японию. В XVII столетии страна начала страдать от уничтожения лесов. Парадоксальным образом этот кризис был следствием мира и процветания, наступивших после завершения полуторавековой гражданской войны. Взрывной рост населения и экономики резко увеличил потребность в древесине для строительства, отопления и удобрения земель.

В ответ на это сёгуны снизили потребление древесины, внедряя легкие строительные конструкции, экономичные печи и переходя к углю как источнику тепла. Одновременно они сажали и оберегали искусственные леса. Сёгуны, как и японские крестьяне, смотрели в будущее: первым хотелось передать потомкам свою власть, вторым — свою землю. Вдобавок из-за тогдашней изоляции страны всем было очевидно, что она может рассчитывать только на собственные ресурсы, а не на грабеж соседей. Сегодня, несмотря на самую высокую плотность населения среди крупных развитых стран, более 70% территории Японии покрыто лесами. Похожая история произошла и в Исландии. Норвежцы впервые появились на острове примерно в 870 году, и его легкая вулканическая почва поставила перед поселенцами незнакомые задачи. Поначалу они вырубали леса и разводили овец, как они это делали раньше в Норвегии с ее более тяжелой почвой. Но началась серьезная эрозия, и за одно-два столетия половину пахотного слоя Исландии снесло в океан. Исландцы стали беднейшим народом Европы. Но мало-помалу они наложили строгие ограничения на разведение овец и создали правительственное подразделение, отвечающее за природоохранные меры. Сегодня Исландия занимает шестое место в мире по доходу на душу населения. Чему учат нас исторические образцы? Первое: относиться к окружающей среде серьезно. Если шесть тысяч полинезийцев с каменными орудиями смогли нанести непоправимый урон острову Мангарева, то что могут наделать шесть миллиардов человек с их бульдозерами!

Другие уроки касаются принятия групповых решений. Одна из причин упадка цивилизаций — это конфликт интересов, когда некая часть общества (например, свиноводы, больше всего способствовавшие эрозии в средневековой Гренландии и Исландии) извлекает прибыль из того, что вредно обществу в целом. Общество ожидает крах, если его элита изолирует себя от результатов своих действий.

Может ли такое произойти, например, в США? Я часто думаю об этом здесь, в Лос-Анджелесе, когда проезжаю мимо огороженных территорий, охраняемых силами частных агентств, где живут люди, которые не пьют воду из-под крана, получают пенсии из частных фондов и посылают детей в частные школы. То есть теряют побудительные мотивы для поддержки полиции и муниципального водоснабжения. Но если условия жизни более бедных слоев населения ухудшатся слишком резко, то никакие заграждения не спасут от погромов. Повстанцы сожгли дворцы правителей майя и повалили статуи вождей на острове Пасхи; они дважды за последние десятилетия угрожали богатым районам Лос-Анджелеса.

Напротив, правящий класс Голландии столетие за столетием жил ровно в тех же подверженных затоплению районах ниже уровня моря, что и беднота. Состоятельный голландец знал, что если система дамб и насосов даст сбой, то он пострадает так же, как все остальные (именно это произошло во время наводнения 1953 года).

Еще один урок касается готовности под воздействием меняющихся обстоятельств пересмотреть давние ценности. У средневековых норвежских поселенцев в Гренландии такой готовности не было: они продолжали считать себя норвежскими пастухами, а коренных жителей (инуитов) презирали, как охотников и язычников. В итоге поселенцы вымерли, оставив Гренландию инуитам. С другой стороны, британцы в 1950-е столкнулись с необходимостью в болезненном пересмотре своего статуса центра мировой империи, отдельного от остальной Европы. Теперь они как часть объединенной Европы ищут и находят иной путь к богатству и влиянию. Американцам тоже нужна трудная переоценка ценностей. Океаны много лет защищали их от внешних угроз. Они отказывались от изоляционизма только на время, когда участвовали в двух мировых войнах. Сегодняшняя технология и глобализация лишили их этой защиты. В последние годы они реагировали на угрозы из-за рубежа большей частью тем, что искали краткосрочные военные решения в последнюю минуту.

Но настоящая переоценка ценностей заставит Америку признать, что гораздо дешевле и действенней заняться теми проблемами здравоохранения, народонаселения и окружающей среды в бедных странах, что стоят за возникающими там для нас угрозами.

Есть ли у нас надежда? Многие мои друзья с пессимизмом смотрят на рост населения мира, на уменьшение ресурсов при росте потребностей человечества. Но я черпаю надежду в мысли, что крупнейшие проблемы, стоящие перед человечеством, целиком созданы нами самими. Падение астероида — далеко не главный пункт в списке опасностей. Чтобы спастись, нам не нужны новые технологии, нам нужна только политическая воля к тому, чтобы взглянуть в лицо проблемам.

Еще один источник надежды — уникальное преимущество, которое есть у нас. В отличие от более ранних обществ, наше впервые имеет возможность поучиться на ошибках народов, отдаленных от нас во времени. Когда майя и островитяне с Мангарева рубили свои леса, у них не было ни историков, ни археологов, ни газет, ни телевидения, чтобы их предостеречь. Мы обладаем подробной хроникой человеческих успехов и провалов. Вопрос теперь, воспользуемся мы ею или нет.

Esquire №25
(сентябрь 2007)

Wednesday, August 01, 2012

"епіляція пахв у подарунок!"/ 2012 trip to Kharkiv

В целом, всё повторяется - это я заметила, перечитав собственные путевые заметки о Харькове 2010 и 2011 годов...


Природа прекрасна и вынослива.
А родимое хамство и грязь угнетали всегда (см. записки с меткой "бытовое" с августа 2009 года и ранее - время до моего переезда в Эмиратию).
Правда, как справедливо отмечает упомянутая статья, после длительного пребывания за пределами родины - эффект Борисполя значительно мощнее... Начинаешь понимать ошалевшего от отечественных реалий датчанина.
Масса соискателей премии «Обратная эволюция — мозгу вопреки».

* * *
Вторник
В дубайском аэропорту на check-in'е никого: “You’re late” – улыбнулся приветливый служащий-азиат; я обрадовалась, что будет мало попутчиков.
Напрасно – дальше, за дьюти-фри - огромная толпа раклов.
Рейсы на Киев и Харьков вылетают со второго терминала, скопища дешевки: Доха, Катар, еще какие-то нищие арабы и азиаты.
И наши красавцы – шлепанцы или напротив, жуткие 20-сантиметровые каблучищи, полуголые бабы, которых исподтишка снимают на мобильники азиаты; мужики в трусах и майках, каскад увесистых золотых украшений; малиновые лица и спины. У одного юноши-модника в ярко-розовом одеянии (!) - чудные женские сандалики а-ля греческие. Типичные отечественные стрижки у особей мужеского пола – стриженая голова, а по шее сзади – волосики подлиннее. У нас все знакомые иностранцы потешаются над этим отличительным признаком русских (по привычке называя так всех экс-советских).
Судя по услышанным диалогам, вылетала из Дубая российская глубинка: «Та да, наберешь меня в России»...
В туалете – громадная очередь и грязь.
К самолету – два автобуса; продержали во втором минут десять; от бензиновой вони разболелась голова. Потом выпустили толпу из первого (оказывается, тоже стоял впереди нашего); потом нас.
На улице жара +42, в самолете только минут через десять стало прохладнее.
Вылетели на 15 минут позже.
Взлетели. Внизу всё выцветшее, Бурж Халифа в смрадном мареве – жара+влага.
Зато - позитив: в самом начале рейса объявили, что пить можно только алкоголь, купленный на борту, свой нельзя! Ура! Русские скупили весь дьюти-фри – я опасалась полета а-ля сентябрьский, когда пьяные попутчики ползали на четвереньках... Расспросила приятную арабку-стюардессу: да, говорит, это не на время рамадана, всегда так.
Раньше алкоголь на борту fly dubai не предлагали. А теперь и air arabia, что из Шаржи, продает – сказала стюардесса, - только в Сауди запрещено...
Деньги решают всё. Тут тебе и дьюти-фри с бухлом в рамадан, и самолетная выпивка.
Еще повезло – рядом (как всегда, купила место впереди) пустое кресло; только с краю какая-то спокойная британка – еще выше меня, выставила худые коленки в проход.
...Лететь еще два часа. Всё неплохо, только болит голова – словно разрывают изнутри. Из-за вони жратвой, чем-то горелым, еще и, как всегда, деваха впереди меня надушенная до крайности... Какафония вони.
Самое красивое – когда пролетаем горы в Грузии; поистине красота неземная.

...Долетели нормально – перед посадкой немного потелепало; пилот предупредил – в зоне посадки сильный ветер... Положили новую посадочную полосу - из бетонных плит; так что после приземления прыгали не так амплитудно, как на прежних кочках...
«Эффект Борисполя» немедленно начал свое действие.
Служащая харьковского аэропорта в кабинке с рукавом-«хоботом» (модная штуковина, которая присоединяется ко входу самолета и дает возможность пассажирам перейти в здание аэропорта, минуя открытый воздух) минут десять не может присоединить этот хобот к дверному самолетному проему; промазывает...

Крошечный аэропорт; ждем багаж; рядом со мной громогласно возмущаются два здоровенных мужика: «От же хохлы, ничё сделать не могут!»

Вызвала такси «Харьков-экспресс» – помню, в прошлое сентябрьское посещение эта контора произвела приятное впечатление. Отозвались быстро и вежливо; «вам бизнес-класс или обычную?» - «обычную». Приехала ужасная пыльная колымага; водитель – толстый неопрятный мужик босиком (!) в расстегнутой до пупа рубахе и в трусах; кудри как у Агутина в молодости – только седые... Я даже опешила от неожиданности и брезгливости. Это такси, отозвавшееся как «Харьков-экспресс» оказалось каким-то «Своим». Больше я к их услугам не обращалась. Таксист жаждал общения – увы мне! Выведав, откуда я (неохотно соглала, что Киев), начал воспевать процветание, постигшее Харьков: да так похорошел за последние три года! да такой это город цветов! а дороги разгрузили, уничтожив трамваи, смотрите, какая красота (около МакДональдса на Пушкинской – там, где воплощение пошлости – статуя целующихся глистов, - выставили какие-то макеты харьковских достопримечательностей): «обязательно приходите посмотреть!»

Жарко, но как по мне – после Дубая! – в футболке вполне ничего, даже и прохладно на ветру.
Шесть вечера; сижу в скверике напротив универа, за памятником Ленину. Напилась, наконец, воды – появилась везде любимая «Ордана», которой в прошлый приезд найти не могла.

Первые подмеченные trivia:
• Все прохожие на улицах сильно надушены; или воняют пóтом; или то и другое. Личного зáпахового пространства не существует – агрессия вони.
• Все вдохновенно курят на ходу – тоже не добавляет положительных эмоций.
• Появилось очень много продуктовых и пивных киосков – по четыре на каждые сто метров.
• Многие на улицах очень громко разговаривают, явно с расчетом на публику – очевидно, привлекая внимание окружающих: смотрите, какие мы состоявшиеся и благополучные. Беспомощное самоутверждение – обратная сторона закомплексованности.
• Пофотографировала – без особого энтузиазма – местных модниц; все сплошь на неустойчивых ходулях. Легко отличила иностранку-туристку – удобно одета в шорты Columbia и босоножки ecco, как я...
• Все хмурые, злые, хамоватые. Автоматически здороваюсь со всеми (продавцы и прочая обслуга) - в лучшем случае никакой реакции, в худшем – злобный взгляд: вишь ты, какая вежливая!
• Поздороваться, улыбнуться – автоматически, это привычка! Никакой совдеп и нищета не могут быть оправданием невоспитанности и хамства. Те же бедные азиаты, к которым уркаина близка – тоже ведь нищие, а какие приветливые.

По говно-ящику TV все привычные (тут переводные) каналы типа euronews пестрят ошибками (низкокачественный перевод). Обожают слово «является» (без которого по-русски можно сказать всё) - втискивают его в каждое предложение. Неприятные голоса и интонации озвучки - приторно-вкрадчивые.

Новости об отравлениях из-за испорченных вследствие жары (ну да, лето же) продуктов. «Хорошие новости не новости». В целом как везде (только уж вовсе ярко-желтые) – подборка истерических отчетов о происшествиях, несчастьях и катастрофах разного масштаба: у украинских пасечников массово вымерли пчелиные семьи; где-то на свалке нашли пластиковые контейнеры, забитые человеческими зародышами – уже довольно крупными...

Нашла Animal Planet – единственное, что можно по говно-ящику смотреть.
Еще спасительное зато: в небе верещат стрижи! И в сумерки, и по утрам. Самый летний звук.

Среда
...Около дома разросшиеся – коли уцелели – деревья; настоящие джунгли. Но едва собралась пустить сентиментальные слюни – мимо шла парочка алкашей, громко общаясь с использованием исключительно матюгов.

• Поразили цены. Абсурдные. В нищем Харькове – в среднем раза в два выше, чем в богатом Дубае. Скромный пример: пучок укропа – 5 гривен (в Дубае – 95 филсов, то есть копеек, в пересчет на украинские деньги – где-то две гривны). Откуда в нищей Украине (низкие зарплаты, невыплачивание, кризис и т.п.) – у людей возможность выживать при таких-то ценах на самые простые товары?! Парадокс.
А старики копаются в (новое!) супермаркетовских «корытах» с дешевой крупой и сахаром «россыпью»...

Нашла канал Viasat Nature - качественный перевод; нормальные голоса озвучки.

...Уже устала так, словно здесь – месяц.
Жарко – а я так мечтала о дожде!
Устала постоянно следить, чтобы ничего не спёрли (родные-знакомые настращали: воруют из камер хранения в супермаркетах; вырезают кошельки-мобильники из сумок...).
В привычные рюкзачные кармашки положить мобильный и кошелек нельзя – слишком открытые; надо носить с собой паспорт и т.п. Это непродуктивное напряжение внимания ужасно изматывает (а может, и продуктивное: за время моего пребывания в Харькове у одной знакомой сперли мобильный, у другой – кошелек.)

• Баксы не хотят покупать, если чуть мятые посередине или с крохотными пометками по углам. В прошлом году меня поносили за продырявленные доллары – как я писала когда-то, арабы обожают всё подряд скреплять степлером, украинские банки бумажки с дырочками от степлера не принимают... В этом году уже и крошечные штампики в углу банкноты – проблема. Хорошо еще, что я не взяла с собой засаленные баксы, оставшиеся после путешествия мужа по Америке!
Я в панике. Чувствую себя загнанной, беззащитной и обманутой.

Любимая тема - местная мода.
• Одежда людей словно намеренно подобрана по принципу наименьшего соответствия случаю, минимального удобства и максимальной безвкусицы... Рюши, блестяшки, каблучищи, миниюбки, прозрачные сарафаны и т.п. Мы азиаты, в который раз отметила я...
• Все тёти одеты в сарафаны. Моду диктует рынок Барабашово: чем он завален – то и модно по Харькову и области (и дальше).
Как всегда, вынужденная пользоваться метро с его, к сожалению, ближайшей станцией «Академика Барабашова» - долго блуждаю-ищу никак не обозначенный вход в метро, плотно и со всех сторон застроенный торговыми киосками, которые значительно выше входа в метро...
• Явно склонные к мазохизму и травмированные девизом «красота требует жертв» харьковчанки всех возрастов взгромоздились на чудовищные каблуки + платформы. Жалко смотреть – сил нет: икроножные мышцы трясутся от напряжения при каждом шаге; тут и там торчат отклеившиеся пластыри; то и дело подворачиваются лодыжки на далеко не идеальных харьковских тротуарах. Но ничего – они идут, уверенные в своей неотразимости.
Склонность к бессмысленному и беспощадному самоистязанию соотечественниц подмечают все, побывавшие – впервые или после длительного перерыва - в Украине...

• Под нежную мелодию-заставку к «В мире животных» – на всю площадь Свободы звучит-повторяется навязчивая реклама дельфинария. Развлекаться издевательствами над животными негуманно, но для харьковчан это внове - как и многие другие бесспорные для цивилизованных стран истины.

Среда
Экзотика сегодняшнего дня в Харькове:
• Обнаружила, что от растерянности и культурного шока первых дней на родине схватила в зоомагазине не тот кошачий корм: упаковки Royal Canin hairball (которые в Дубае есть) и oral sensitive (которых нет и приходится везти с родины) похожи, а я внимание сосредоточила на сроке годности...
Пошла поменять – чек сохранила (мне его при покупке не давали, выпросила специально, чтобы при необходимости предъявить на таможне при выезде – бывали прецеденты). Но чек не понадобился, а корм мне поменяли... при наличии паспорта!

• При обмене баксов на гривны потребовали паспорт. Чувствую себя лицом кавказской национальности на улицах Москвы. А я чуть не оставила украинский паспорт дома.
Институт прописки rules.

• В метро новая тема – проезд при покупке талончика. Тычу-тычу свой талончик - "вертушка" не принимает... Иду к девице в форме служащей метро – она занята: записывает в гроссбух вручную (!) данные из документов льготников (!), проходящих в метро бесплатно или со скидкой. Льготников человек пять - процедура небыстрая.
Наконец девица освободилась и подняла меня на смех: «Тю, так талончик действителен только в течение суток. Покупайте новый».
Даже сейчас, в пустом отпускном Харькове неизменно собирается очередь у автоматов, неохотно выплёвывающих эти 2-гривневые талончики на проход в метро – что творится в обычное время, когда полно пассажиров? Или это стимул к пользованию проездными?..


Колонны в метро на "Барабашово" украшены стихотворными шедеврами, авторы которых, по-моему, были на момент написания под галлюциногенами (фото выше кликабельны). А грамматические ошибки умудрились сделать и в английском, и в украинском вариантах.

...Ездила в «Фоззи» на Героев Труда – вернее, собиралась в тамошний «Караван», да оттуда все нужные мне магазины (зоотовары, аптека, печать фотографий), - перенесли в «Фоззи». Тот же молл, что в Дубае – только помельче и без комфортных санузлов.
Потом прошлась пешком по знакомым "спальникам". Приятно – хоть жара +30+35, но во многих двориках сохранили деревья; в тени да на сквознячке – чудо как хорошо.
Наконец вышла к перекрестку (тяжелый рюкзак) – и чтобы не ждать, села в подоспевший
зеленый маршрутный автобус.
Я прокляла всё на свете. Это газовая камера, душегубка на колесах. Окна открыты, и какой-то там люк в низком потолочке – тоже. Но жара немыслимая, я только силой воли удержалась от потери сознания (мерзко упасть бездыханной в таком скотовознике). Пот – по спине, по лицу. А ехала-то всего три остановки! Огляделась – прочие пассажиры как ни в чем не бывало: пожилые («Показывай удостоверение!» - заорал водитель из кабины, украшенной российскими флажками, на хромающую старуху); молодые сильно накрашенные модницы... Ни эмоций, ничего - полная заторможенность (защитная реакция на окружающую жизнь?)
И это же они так каждый день, да на работу... Вот это выносливость!
А я сюда больше ни ногой – лучше уж пешочком.
Троллейбусы и трамваи, практически повсеместно упраздненные, сменили эти гробы-автобусики. Вонючие, тесные, еле едущие – и в два раза дороже троллейбуса (3 грн. против 1.50). Где-то слышала, что автопарк этих «гробов» принадлежит донецким власть имущим. Ну, ясно.

Вечером прогулялась по Пушкинской... Наше кафе, куда заходили в начале встреч...
Клуб, где частенько бывали, исчез – на его месте спорттоварный магазин. Нелюбимая "педуха"; симпатичные улочки с сохранившимися деревьями – правда, у всех уродливо пожухлая листва, словно облитая кислотой...
Начало восьмого вечера, повсюду безлюдно и тихо...
Устала.
Держит только сознание, что есть обратный билет.
Хоть и дышится, и зелень, и вот опять верещат веселые стрижи...

Утешением по вечерам - Viasat Nature. После харьковских реалий отношения животных - такие человечные!
Дневник слонов – новорожденный слоненок не мог встать; на коленях полз за матерью и сестрой – те специально шли медленно, чтобы он поспевал. На вторые сутки встал на передние ножки – родился слишком крупным.
Слоны в природе – семья, уход друг за другом. Можно только представлять, какое им мучение - зоопарковая неволя.
Другая история - преждевременно родившийся слоненок-недоносок. Мать носила его, пыталась поставить на ноги. Но он умер. Мать 4 дня стояла над тельцем. Скорбь слонов – трудно описать.
Масаи верят, что слоны – единственные животные, у которых есть душа.

Пятница
Побывала на почте - открытки для друзей... 118-е отделение. Никого. Тесное полуподвальное помещение, засиженное мухами; на немытых окнах – толстые решетки; сотрудницы - две девушки весьма скромного вида. Одна стала обслуживать меня (привычно начала хамить, но я её осадила – смягчилась). Потом зашла сгорбленная старушка и протянула документы в окошко второй (бездействовавшей) служащей. «А де второй экземпляр?!» - неожиданно грубо и громко рявкнула девуля, швырнув старой женщине её бумаги...
Я часто вспоминаю приятельницу, которая лет десять назад смело уехала в Канаду – чтобы спастись от (такой) старости в родимой Украине.



• В городе обращает на себя внимание скульптура во вкусе (вернее, в его отсутствии) нуворишей из уголовной среды, заправляющих сейчас Украиной. Вычурно-похабные «понятия», воплощенные в новоявленных украшениях города. Какие-то ангелочки в развевающихся одеяниях (один из них заменил памятник советского периода на площади Конституции). Новая модная тенденция - неприлично выпяченная религиозная тематика (блатные власть имущие страсть как религиозны).


На выходе из метро к университету красуется ныне икона Святой Татьяны – видимо, чтобы студенты могли помолиться своей заступнице перед сессией.
Ощущение, как на кладбище среди могил богатых братков – склепики попросторнее, памятнички позолотистее...

Позитив:
Вкуснейшие местные овощи, фрукты, зелень – укроп, петрушка... В Дубае свежие овощи-фрукты можно купить круглый год, и местное (выращенное в Эмиратах, Иордании, Омане и т.п.) тоже не лишено вкуса... Но здесь!... Мммм, праздник вкусовых рецепторов.

Суббота
Прошлась на книжный рынок – через сад Шевченко и Рымарскую.
• Сад Шевченко превращен в столовую + луна-парк для поселян. На каждом шагу – кафешки, пивные, шашлычные, вонь жареной снедью; тут же детские паровозики и подобные радости; фотографирующиеся на фоне фонтанчика гости города...
Въезд в парк контролируют установленные там и сям будки с дежурными внутри.
Прошлась мимо любимого дома – кошки и окошки...
В окнах – цветы как занавески,
Под окнами – кошки,
Размаяны жарой....

• На планетарии - рекламный плакат с непонятной надписью: «Фотоаура» (объявления вообще отдельная тема местной идиотеки).

...Даже в утренние летние малолюдные часы книжный рынок, словно в издевку названный «Райский уголок» - клоака. Тесные покосившиеся железные ангары с проходами между ними, где не разминуться двоим; кроме книг и канцтоваров – щедрый выбор религиозной атрибутики – свечечки, иконки, т.п. Правда, в отличие от посещения «Уголка» в прошлом сентябре, нынче у входа в лабиринт из удушливых ангаров повешен знак «Внутри рынка курить запрещается».

• В метро - рекламное объявление: «Экспресс-курсы журналистики! Мечтаешь работать на телевидении или радио? В газете, журнале или интернет изданиях? Хочешь стать репортером, корреспондентом, рецензентом, фельетонистом? А может желаешь вести радио- или телепрограммы?..».
И то верно, для работы в нынешней пожелтевшей прессе стоит ли пять лет париться в университете? За три месяца вас обучат нехитрым премудростям профессии и вы сможете с успехом пороть чушь и гнать фуфло со страниц бумажных и интернет изданий, а также с экрана говно-ящика.

• В поездах метро объявляют: «Уступайте места пассажирам с детьми, инвалидам и людям преклонного возраста». Никаких упоминаний ветеранов войны и труда – повывелись, повымерли.
Места, кстати, никто никому не уступает.
Очень напугалась: после вежливого выступления автомата-диктора вдруг рявкнул живой машинист: «ДВЕРИ ОТПУСТИ, Я СКАЗАЛ!!»

...Сижу «на больничке», откуда когда-то нас выгоняли менты. Теперь тут пропускной пункт, дежурный... Вообще, заметная милитаризация города – тут и там появилось много шлагбаумов и кабинок дежурных с ярко выраженным комплексом швейцаров.
Ветерок, восемь вечера, свежо. Орут-галдят вороны.
Ветер гоняет пожухлые листья.
Ворон галдеж.
Ожиданье прохлады.
Июль.
Вечер жаркого дня.
Еще два дня тут...
Эх, поехать бы за город, к настоящей природе, в домик среди сосен... А не бегать по городу среди потных хамов и их зловонных автомобилей, выискивая вот такие жалкие оазисы-прибежища. Кстати, заметила, что в городе исчезли воробьи. Их "зачистили" вместе с несчастными бездомными собаками?

Воскресенье
Заехала в Таргет на метро Академика Павлова – лишь бы не выходить на "Барабахе". В Таргете – классические молодые хамки-кассирши. Покупателей считанные люди; кассирши сидят-болтают между собой; на неистребимое автоматическое моё «здравствуйте» - злобный взгляд; швыряние покупок и сдачи...
Прошлась пешком – сильный ветер, на солнце горячий. Между многоэтажками и около строек – столбы песчаной пыли...
Глазею на деревья, траву, дышу... Жаль – нет дождя... Но что жаловаться – мне в прошлом сентябре вон как повезло: две недели тепла и солнца, а сразу после моего отъезда – дожди и холода...
Вечером прошлась от Исторического музея – пофотографировала еще не изувеченную Рымарскую.
Здание филармонии в том же виде, что и год назад.

• Лайтбокс в метро (вдоль эскалаторов сделали рекламные боксы с объявлениями, как в Киеве); теперь можно объявлять всякое полезное, например:
При епіляціϊ будь-якоϊ зони епіляція пахв у подарунок!
«Зона пахв у подарунок» произвела неизгладимое впечатление – я долго не могла взять в толк, что означают эти слова, поставленные рядом...
В саду Шевченко ад – громкая музыка; детские аттракционы; караоке; вонь жратвой...

Понедельник
И всё же - воздух! Центр города, жара – а ночи свежие, высыпаюсь (популярная тема разговора дубайских экспатов - как славно спится на родине).

Чувствую себя поделенной надвое: там семья, спокойствие, комфорт, - тут дыхание, воздух, деревья... Всё остальное плохо: изувеченный город, разъедающая злоба, повальное хамство. Остервеневшие люди даже не представляют – и поэтому не ценят – в каком дивном климате живут. А мне – возвращаться домой, в полиэтиленовый пакет, в +50 Цельсия, 90% влажность, без кислорода...

Походила по знакомому с детства парку – ад, как везде: застроен пивными да бильярдными, дальше – церковь (!), что не застроено – загажено пикникующими двуногими. Убежала оттуда.
...Харьков больше не индустриальный, не студенческий – это Харьков базарный, барабашовский, шмоточный, хамский, шашлычно-пивной...

И всё же:
И всё же...

Вторник
Аэропорт. К моему удивлению (рамадан, погода, кто сейчас едет?!), на вылет в Дубай – очередь (на экранах с информацией о рейсе выведена тамошняя температура +43).

За год ничего не изменилось.
Оформляют (check-in) очень медленно, девушки неграмотные, постоянно друг с другом советуются, сбившись в кучи; в итоге оказалось – не пробили мне заказанное и оплаченное заранее место – отдали его многодетной арабо (он) – русской (она) семье, а меня – в зад салона, на бесплатное говно-место. (NB: Тыкать носом заторможенных местных служащих – место забронировано!)
• В аэропорту объявления на русском, английской и только потом украинском языке.
• Наконец, заcheck-in'илась – вышла подышать, напротив неприглядного здания аэропорта – дворик с деревьями... Прощание с воздухом...

Погуляла-подышала – иду дальше на паспортный контроль – радостный вопль: «А тут на багаж». Что бы это ни значило.
Бойкая блондинка отвела меня на первый этаж (в комнаты, куда на ленте уезжает багаж), по дороге живо расспрашивая про мою резидентскую визу - надолго дают? сложно получить?
В комнатке без окон-без дверей – металлические столы. - Берите сумку, идите за мной.
Высокие блондинка и парень в белой форме аэро-служащих – и малорослый задохлик-таможенник. «Рассказывайте».
Рассказываю: везу траву-семена для кошек и кошачий корм (в Дубае не купишь; я привыкла покупать в Украине и привыкла, что на таможенной просветке возникают вопросы). Вот квитанции.
- У меня вопросов нет, - улыбается белоформенный аэрослужащий.
- А бутылки? – не отстает таможенник.
Недавно нас в Дубае навещал друг, привозил два литра перцовки – без проблем. У меня же была еще пара баночек грибов (о которых я в тот момент напрочь забыла). Я и белоформенная блондинка стали уговаривать таможню: там же рамадан, не купить такого, ну гражданин начальник... Наконец таможня грустно переспросила белоформенных:
- Так что, отпускаем?
И меня, изрядно перетрухнувшую от нового опыта и обстановки (комнатка без окон и с металлическими столиками), отпустили... Бывалые люди из числа знакомых без удивления пожали плечами - денег просили, 100 гривен даешь - и привет.

На паспортном контроле встретила едущих домой дубайских друзей, мужа и жену – ясно, что пережившую стресс меня это обрадовало не сразу...
Далее открытие – забронированное моё место занято.
Правда, тут мне свезло так свезло: супруги-дубайцы сидели в 1-м ряду, рядом осталось одно пустое место – мне его отдали приветливые стюарды. И посоветовали написать жалобу во flydubai по поводу ошибок в работе харьковских аэропортных сотрудниц: случай не первый, если никто не будет жаловаться - ничего не изменится. (Написала, откликнулись - обещали разобраться).
Но приключения еще не кончились.
Самолет долго не мог вылететь (я боялась, что в сумке нашли-таки мои баночки грибов и меня сейчас высадят и арестуют). Раз пять все стюарды и пилот по очереди пересчитывали «по головам» пассажиров – и каждый раз получалась новая цифра. Самолет был забит малотетними детьми – на которых не полагается билетов, но какие-то «вписывания» куда-то...
И наконец – прощай, немытая Россия!

Жутко устала от переживаний. Рада была пообщаться с друзьями - парадоксально, но в Дубаях мы, растащенные повседневными заботами, видимся не так часто.
...Подруга рассказывала – её дочка, родившаяся недавно в Дубае, сейчас у бабушки в Харькове. Приветливая девочка по привычке тянется к детишкам – но хмурые с детства украинцы к такому не приучены, боятся улыбчивой малышки и чуть что начинают истерически реветь.
Дикари.
А еще я втихомолку всю дорогу страшилась: как то отреагируют на алкоголь в моей сумке аэропортные арабы, раздраженные рамаданным постом? Оказалось – зря; арабы были добры и лояльны, взяток не требовали. А в дьюти-фри кассир едва не уговаривал меня купить не две бутылки вина, а пять – ведь можно пять!

Из хорошего:
Фантастическое закатное небо из окон в самолете – как прекрасная равнина, влекущая побежать по ней... Такую влекущую поверхность напоминает мне морская гладь на закате – розово-свинцовая, зыбкая и плотная одновременно...

Фотоотчет о поезде - Kharkiv, July 2012.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...